Code red.

Собственный визг и периодические бранные вопли отражаются от бетонных стен невообразимо некрасивым эхом. Сидеть здесь ей не нравится – сыро, пахнет чем-то неприятным и тухлым, единственная койка – это старый матрас и скрипучие пружины под ним. Не густо. Но и оставаться здесь на долго она не собирается. Как Меган попала в это прекрасное райское место? Очень просто, хоть и она помнит все события прошедшего дня смутно из-за нехилого удара по голове: вот она сидит дома, пьёт, к сожалению, не алкоголь, перечитывая последние сообщения в переписке с Маки и ждёт, собственно, новых, пока её парень тухнет на нудной работе. И, собственно, больше ничего она и не делает, чтобы привлечь к себе какое-то внимание, что ей, безусловно, не свойственно. Но сегодня такой день, и объяснить иначе она его не может. А потом всё как в боевике, которые время от времени показывают по телеканалам: влетает какой-то долговязый парень с зелёными волосами и выбивает ей дверь. Меган оказывается обезоружена: пистолет лежал в соседней комнате на полке, и взять его сейчас она не могла физически, а потому начались догонялки, в процессе которых девушка кидалась в незнакомца всеми подручными средствами – тяжёлыми статуэтками, посудой, стаканами, даже книгами, которые стащила с мусорки, но ничего не помогало против пары выстрелов. Споткнувшись о собственный разбросанный мусор она тут же попыталась встать, но пришедший по голове удар железной ножкой стула отрубил ей возможность подняться с пола, приковав тело, будто магнитом. Всё в глазах темнеет постепенно. Вот её хватают за ноги, вот её волокут по полу, царапая лицо об осколки тарелки, а дальше она отключается окончательно и больше ничего не помнит. Интересно, конечно, выходит. И очнулась она уже здесь. Закинутая на пол какой-то тюремной камеры, где единственный источник света – это лампы в коридоре и всё, ведь ни окон, ни каких-то ещё дыр, ведущих наружу, не оказалось. Положение было и есть плачевное. Голос уже срывается, горло болит, но она продолжает неистово кричать и бить ногами по железным прутьям, чтобы её выпустили. Охранники, стоящие около её камеры, оказываются не такими выносливыми, как могли показаться на первый взгляд: мужчины по двое сменяются сначала каждые тридцать минут, потом интервал уменьшается, доходя до критических пятнадцати, а Меган, с редкими перерывами, чтобы набрать в лёгкие воздух, неистово кричит, выдавливая из себя последние визги, расходуя голосовые связки на сотню процентов. Получается отлично, потому что караул сменяется всё чаще, мужчины затыкают уши, пытаясь избавиться от крика, но Меган терпит. Кашляет, но продолжает кричать изо всех сил, хоть и уже слишком больно. Когда крик перестаёт действовать – охранники затыкают уши, она начинает колотить их через прутья, еле дотягиваясь руками и ногами, пихая их в спины, пытаясь искалечить настолько, насколько возможно. Потом бьёт прутья, расшатывает их, пыталась растянуть, пролезть, но её толкают обратно, и она снова оказывается в бетонной ловушке. Минуты тянутся часами. Горло саднит, Меган изо всех сил пытается избавиться от всех назойливых мужчин в сыром помещении и кричит так, что в ушах звенело. Сейчас у неё единственная цель – выбраться отсюда во что бы то ни стало. И хоть у неё потом не будет голоса, она хотя бы будет жива. Сдаваться она уж точно не собирается. В один миг она сама не замечает, как остаётся в помещении одна, в тишине. Ни охранников, ни кого-то ещё: она совсем одна и, наконец, молчит, переводя дух. Нужно срочно придумать план, понять, как выбраться из этого места. Хорошо, если выберется, но что она будет делать дальше? Куда пойдёт? А где она вообще? Вопросов много, но некогда решать их, ведь неизвестно, что она увидит на поверхности. И для начала ей стоит бы понять, кто именно – этот парень с зелёными волосами, что пришёл за ней в тот день. И что он от неё хочет. Немного она даже скучает по Маки. Они виделись так часто, что она не успевала осмыслить те мгновения, когда его нет, а сейчас связь с ним оказалась для неё недоступной. Ни телефона, ничего. Она даже не дома, куда Маус может прийти без разрешения. Теперь она будто одна. Но решительно настроена это изменить. И она выберется, найдёт всех, кто её украл и убьёт, так жестоко, как им даже и не снилось! Осмотрев коридор вне камеры, девушка вздыхает. Возможно, придётся долго бежать, но для начала нужно выбраться. И, подходя к прутьям, она протягивает руку к висящему на дверце замку, касаясь его пальцами и тут же убирая руку – оно оказалось под напряжением. Больно, неприятно. Но другого выхода нет. — Можешь даже не пытаться. Todo en vano, — юношеский голос появляется будто из ниоткуда. Тяжёлые шаги тянутся по коридору, подходя всё ближе и ближе, пока высокая фигура не оказывается по ту сторону прутьев. Зелёные волосы, растрёпанные, Меган замечает торчащие острые уголки ушей и, наконец, натыкается на глаза: чёрные, глубокие, в них не различается зрачок, и радужка неестественно большая, касается и верхнего, и нижнего века, будто пытаясь заполнить собой весь глаз. Она отходит назад, сжимая кулаки. Незнакомец ступает в камеру спокойно, отпирая замок ключом и оказываясь внутри без всяких проблем. Медлить нельзя – это единственный шанс, рывок, Скиенделл бросается на незнакомца, раскрывая ладони, будто намереваясь вцепиться в него когтями, и почти даже достигает цели, но вдруг по телу растекается сильная боль, сковывая движения, словно параличом, и она валится на пол, подрагивая от удара током. Юноша машет перед её лицом электрошокером. — Мразь, — шипит она сквозь зубы. Парень улыбается. Ей кажется, что время в данную секунду останавливается вовсе: бороться, возможно, даже бесполезно. Он поймал её один раз, поймает ещё сотню, где бы она не пряталась. В ней столько сил, но он оказывается на шаг впереди. Кто он? Зачем она ему? Почему именно она? Маки всегда говорил ей не выделяться: она делала всё в корень иначе. И получила по заслугам. Правда, пока этого не осознала. Юноша громко смеётся, почти до слёз и успокаивается быстро, будто его эмоции переключаются кнопками. Он оказывается около неё в считанные секунды, пока Меган беспомощно смотрит на него снизу вверх. Ей не страшно. Есть лишь только ненависть, которая закрывает ей обзор. И злость. И желание дать этому мерзавцу по морде. — Можно и так, — отвечает незнакомец беззаботно. — И мразь, и тварь, bastardo, tonto, и ещё какие-то гадкие слова, которые знает твоя дурная голова, — смех отражается от бетонных стен камеры. Девушка прижимается спиной к холодному полу, чувствуя, как по рукам скользят табунами мурашки. На локтях она пытается отползти как можно дальше, но ноги не слушаются, и встать она по-прежнему не готова: не хватает сил, нет возможности даже согнуть одну ногу в колене. Будто всё тело парализовало после разряда, и остаётся лишь дожидаться, пока вернётся чувствительность. А парень словно и не думает её отпускать: подходит ближе, садится на корточки, подносит электрошокер к одной из лодыжек и, сильно поумерив мощность тока, постоянно даёт разряды в ногу, из-за чего Меган каждый раз вздрагивает. Нога уже начинает болеть. Незнакомец то и дело тычет в неё этим чёртовым шокером, будто всё происходящее для него – игра. А потом, наконец, говорит, чуть хрипловато, но с улыбкой: — Ты будешь здесь, пока Маус не придёт за тобой, — поясняет он, крутя в руках тяжёлое оружие. — Хоть сутки, хоть неделю, и никто не даст тебе умереть, даже если ты сама попытаешься себя убить. Мы будем поддерживать твой организм столько, сколько нам самим это понадобится, даже если ты откажешься есть или пить. Haremos lo mejor que podamos. А Маки уже знает о твоей пропаже, а если и не знает, то, может, не так уж и сильно ты ему нужна? Гадкий голос режет по ушам. Незнакомец смеётся заливисто и громко, его хохот проникает под кожу, заставляя что-то закипать злостью внутри. Она не будет ждать. Не привыкла и не согласна. И не будет сидеть смирно, не будет выполнять приказы. И не будет терпеть издевательств, пока юноша подбирается к ней ближе, давая разряд уже в бедро – сильнее, чем прошлый, и ощущается он чётче и больнее. Собирая последнюю волю в кулак, она на дрожащих стройных ногах, наконец, встаёт, отряхивая себя от налипшей пыли, и рывком снова подаётся вперёд, пытаясь обхватить тело противника руками, но снова оказывается остановлена – чужая цепкая рука сжимает её волосы, собирая их в копну. — Блять! — вскрикивает Меган, и накатившие от боли слезы застилают ей обзор. Сильная рука хватает её за голову, сжимая жёлтые волосы у самых корней, и следующий удар о железные прутья раздаётся громким звоном в ушах. Разряд током в спину на секунду отрезвляет её, а рука в волосах тянет голову наверх: яркая вспышка в глазах, после снова разряд. Она больше ничего не видит, а тело падает на пол, больше не имея никакой поддержки, прижимаясь щекой к грязному бетону. Конец ли это для неё? Вряд ли. Рано или поздно она проснётся. Рано или поздно он придёт. Рано или поздно она будет спасена. А эта зеленоволосая шваль сдохнет, потому что все швали должны умирать. *** Если бы сон работал как лекарство, Ыйджу бы чувствовал себя лучше. Возможно, ему бы хотелось вставать, отрывать себя от постели и бодрствовать. Общаться с людьми, пытаться хоть что-то в своей жизни изменить. Но единственное, что он может – так это лежать и смотреть в потолок. Ему кажется, что всё должно быть быть иначе. Они должны были сблизиться, должны были прийти к этому мгновению правильно: с лёгкой дрожью в руках, с румянцем на щеках, с знанием, что точно чувствуют к друг другу что-то большее, чем желание защитить от всего мира, укрывая чужое тело своей спиной. Но всё пошло не так с самого начала. И теперь они будто незнакомцы. Ыйджу будто вернулся в тот день, в тот самый миг когда в переходе из тёмного коридора показалась чёрная фигура в плаще и капюшоне. Палулукан. Ыйджу трёт глаза до белых точек вокруг. Он вернётся домой и всё забудет. Забудет о том, что встретил их всех здесь. Забудет о своих переживаниях, о мыслях, а все воспоминания вернутся к нему только в странном сне, где он снова будет следовать за чёрной фигурой вперёд, ощущая, как красное небо давит прямо ему на макушку. Почему всё произошло именно так? Почему отчаяние настигает их всех именно в тот момент, когда меньше всего его ждёшь? Ыйджу сжимает пальцы в волосах и оттягивает пряди, чувствуя, как те отдаются болью, натягивая кожу головы. Уснуть и не проснуться. Уснуть и не проснуться. Всё, что крутится в голове Ыйджу сейчас. И если бы он мог, то, наверно, всем бы сейчас стало лучше. Если бы он только знал, почему жизнь наказала его именно такой судьбой. Он хотел бы жить жизнью обычного парня, просто ходить в универ и прожигать последние часы жизни за учебниками, а потом на какой-то скучной работе, после которой сгорбатится в кресле, будучи стариком. Но он мнётся. Сжимается на постели, когда мысли вновь и вновь подталкивают его к выбору. Уйти или остаться. Вернуться домой или попытаться починить сломанное? Склеить осколки скотчем, в попытке убедить себя, что всё так и было. Что чашка сможет держать воду, имея пробоины и трещины, не совместимые с жизнью. Дома его ждёт его квартира. Пустая, холодная. Потом улица, где все незнакомцы воротят друг от друга носы. Где всё как всегда. И это "всегда" превращает его в белку, что бегает по кругу, не находя логического конца этой жизненной пытки. А здесь все иначе. Другие люди, другой город, другое абсолютно всё. Как бы не было опасно, так же и интересно, хоть и Ыйджу не помнит, когда последний раз выходил на улицу. Но это всё неважно. Он остаётся здесь, потому что здесь не чувствует себя медленно погибающим от пересохшей земли цветком. А чувствует себя ростком, что только-только познал солнечный свет. Но остаётся он или нет – решать не ему. Стук в дверь заставляет его вздрогнуть и едва не вырвать из собственной головы пару клочков волос. Ему кажется, что звук ему почудился, и он встаёт не сразу, лишь тогда, когда стук раздаётся повторно и более настойчиво. Кто это мог бы быть? Тэсан? Таки? Может, Вонбин? А может... Ыйджу кусает себя за губу и неспеша встаёт с мягкой постели, босыми ногами ступая по холодному полу. Комната так и не смогла стать ему родной. И вряд ли успеет стать. Потому что он отправится домой. Даже если чувствует, что не хочет этого. Он мнётся перед дверью долго, будто надеясь, что незнакомец за ней поймёт сам, что у парня попросту нет сил её открыть. Но рука сама тянется к экрану, дрожащими пальцами касаясь аккуратного круга. И она поддаётся. А сердце Ыйджу бешено колотится в груди. Дверь открывается неспеша. Ыйджу кажется, что прямо сейчас ему скажут собирать абсолютно всё, что у него есть и не дадут даже мгновения подумать или попрощаться, потому что время будет идти на секунды, и, если он не вернётся сейчас, то не вернётся уже никогда. Пальцы дрожат, он толкает дверь ладонью и едва не вздрагивает, когда за ней оказывается человек, которого он совсем не ожидал увидеть. — Ну и рожа у тебя, — фыркает Хао, поправляя на себе красивую, вероятно, новую, куртку и с язвительной ухмылкой бросает комментарий. — Смерть увидел, что ли? — юноша хихикает в кулак, а Ыйджу не чувствует, что ему смешно. Пульс стучит в висках, да так, что голова идёт кругом, и он хватается рукой за дверной проём, пытаясь удержать себя на ногах. Когда он успел так перенервничать? Когда градус тревоги в его организме с нуля пробил потолок сотни? Когда он стал… Так сильно бояться этого разговора? — Хао… — бурчит Бён недовольно, когда друг смеётся и заходит в комнату без приглашения, почти отталкивая Ыйджу с дверного проёма и закрывая за собой дверь. Он и не помнит, когда последний раз видел Хао здесь. Возможно, как раз в тот день, когда они напились в баре и впервые столкнулись с суа. Точнее, только с одним из них. И после тех событий он больше не видел ни Хао, ни Ханбина, не слыша от них никаких вестей. И, если честно, то Ыйджу скучал. До этого он думал над тем, что ничего из того что в его голове он не может ни с кем обсудить, ведь, кто поймёт его чувства? Кто поймёт его сомнения? Они все дома, в среде, в которой выросли и в которой живут уже много лет. А Ыйджу? Ыйджу по-прежнему заложник обстоятельств, на которые даже не может повлиять, слепо доверяя тем, кто пытается ему хоть как-то помочь. Но Хао. Хао ведь такой же, как он. Да, он живёт здесь дольше, но он ведь тоже когда-то был таким же, как Ыйджу. Стоял на грани выбора, не знал, что делать дальше, рваться домой или остаться здесь. И всё же сделал свой выбор. И теперь пришло время Бёна. — Скучно у тебя здесь. Ничего интересного. Вот у Манон комната получше, там у неё даже коврик розовый, ты видел? — Чжан садится на кровать, вальяжно закидывая ногу на ногу. Бён сжимается, как животное после резкого удара по слабой точке. Он неуверенно мнётся у кровати, не зная, должен ли сесть рядом, но сдаётся. — Не видел, — и садится. — А жаль, такое зрелище. А вот у Тэсана в комнате вообще ничего нет, кровать и всё. Ну я одним глазом видел, он же меня туда ни разу не пускал, только вот парня своего, тьфу, — Чжан разводит руками, и Ыйджу сжимает кулаки на своих бёдрах. Возможно, этого ему и не хватало. Присутствия кого-то. Позитивных чувств. Только сейчас он не чувствует, что ему легчает. Не ощущает теплоты в груди, не ощущает тишины в голове. Только то, как его трясёт прямо внутри. Как чувства варятся в котле в одну гремучую смесь, которая льётся через край чаши. Бён хмурится, когда импульсы тремора отдаются в его пальцы. — Ты что, проснулся только что? — Хао пихает его в бок и снова тихо смеётся. — Не трогай, — резко срывается с уст, будто не его голосом. Рука Чжана замирает в воздухе, будто на паузе, а любопытный взгляд скользит по лицу, пытаясь высмотреть ответ на неозвученный вопрос. — Ладно-ладно, — он поднимает руки на уровень лица. — Ыйджу, всё точно в порядке? — голос Хао становится тише, ниже, мягче. Он будто пытается на цыпочках перейти прочерченную грань Бёна, чтобы вторгнуться в пространство, в котором сможет помочь и исправить горящий от агонии поломанных деталей организм. — Нет, не в порядке, — он качает головой. — Да никогда не было в порядке. Я вечно здесь сижу, жду, когда меня спасут, как принцесса в башне! А я не хочу, я хочу что-то делать, хочу найти выход, но спотыкаюсь обо всё: об этих суа, о свои проблемы, о Николаса, обо всё! И меня уже это так достало, что я просто не могу уже находиться здесь. Я не хочу. Не хочу никого видеть. Себя не хочу видеть, понимаешь? Я всё порчу, всё всегда порчу, всегда… Постоянно. Голос понижается, в горле встаёт ком, и Ыйджу почти давится им, когда по щекам стекают первые слёзы. Он стирает их ладонями, растирает по лицу и всхлипывает, стискивая челюсти до больного скрипа. Хочется сломать их. Хочется сломать себя. И всё вокруг. И Хао не виноват, он не должен был видеть. И Ыйджу теперь винит себя и за это. — Хорошо... Ты хочешь обсудить что-то конкретное? — Хао наконец подаёт голос. Бён отрицательно мотает головой. — Всё вместе? — снова отрицание. — Всё, кроме Николаса и суа? — и, наконец, верно. Ыйджу больше всего на свете сейчас хочет бы вырвать себе язык, когда начинает формулировать дальнейшие ответы на вопросы. Возможно, Хао просто подумает, что Бён сходит с ума, возможно, так оно и есть, но он всё же должен сказать хоть что-то. — Я не понимаю, почему я не хочу возвращаться. Я должен, они ради меня столько делают, а я... — он замолкает, переваривая сказанное, будто убеждаясь, что всё сказал правильно, а после продолжает. — А я просто сейчас всё возьму и испорчу. И что это будет? Зачем я им буду нужен дальше? Я ничего не умею, ничего не могу, только ною и всё! Это так глупо, отказаться от привычной жизни, чтобы здесь все сочли тебя лишним. Ыйджу резко замолкает, вдыхая воздуха, ощущая как лёгкие обжигает от произнесённых слов. — Это просто смешно. — Но это ведь неправда, — Хао вздыхает, опуская глаза. — Никто из них ведь не говорил тебе, что они тебе не рады. Да и я тоже ведь был таким – я даже языка не знал. Никому не нужен, кроме Ханбина, а сейри и подавно. Но они, тем не менее, меня приняли, дали мне защиту, обучили всему. И я остался с ними. Они приняли мой выбор. — Это – ты, а я другой! — слёзы с новой силой текут по щекам. Ыйджу тушуется, кладёт ладонь на одеяло и сжимает его под пальцами, закрывая глаза, пытаясь сдержать потоки слёз. — Что ты мне пытаешься доказать? Что ты никчёмный? — Бён замирает. Слова больно режут по сердцу, но он чувствует что Чжан говорит это не со зла. Пытается достучаться до Ыйджу, вытащить его из пучины истерики. И хоть получается с трудом, но всё же он перестаёт плакать, лишь изредка всхлипывая и шмыгая носом. Боль в глазах ударяет резко, заставляя зажмуриться и тереть их пальцами, в попытках избавиться от жжения. Хао рядом тяжело вздыхает. Больше всего не хочется разочаровать и его. Они не успели стать нормальными друзьями, не делились друг с другом секретами, не рассказывали о своей жизни и, в целом, мало чего говорили о себе. Но сейчас Ыйджу чётко понимает: только Хао поймёт его. И упустить этот шанс он не может. Как бы не хотелось продолжать плакать и жалеть себя перед выбором, от которого зависит его дальнейшая жизнь. — Слушай. Я не хочу вправлять тебе мозги, как ребёнку, ты должен понять это сам. Они помогают тебе уже столько времени, а ты думаешь, что после всего, что они сделали, то ты им будешь не нужен? Да, они, конечно, будут очень рады, если ты вернёшься домой, но никто тебя не возненавидит, если ты, блять, останешься тут. Зависит от того, уверен ли ты в своём решении или в этом виноват Кто-то другой. Никто не должен повлиять на то, что ты решишь в итоге. Потому что люди приходят и уходят, а жизнь остаётся той же. Особенно здесь, — Хао, наконец, замолкает, тяжело вздыхая. Ыйджу снова всхлипывает, отворачиваясь от Чжана, пытаясь собрать кусочки диалога воедино. В какой то степени он прав. Прав в том, что всё зависит от Ыйджу. От того, уверен ли он в своём решении. Сможет ли он жить так дальше? Всю жизнь? Это не то, что можно обдумать в мгновение и быть уверенным в своём решении на все сто. Это то, что нужно разжёвывать в голове неделями, а то и месяцами, даже когда времени совсем в обрез. Ради чего он хочет остаться здесь? А, может, ради кого? Ыйджу мотает головой, стирая кулаками слёзы с собственных щёк, когда Хао встаёт вздыхает вновь, отряхивая с одежды пылинки. Ему нужно подумать об этом ещё. Решить, что же именно ему делать. Потому что Николас любой ценой отправит его домой в ближайшие дни. А Ыйджу просто не может позволить им двоим избежать разговора, который рано или поздно, но всё же состоится. — Стой, — Ыйджу встаёт следом, хватая парня за руку. — Ты... Правда уйдёшь? — тишина. Перед глазами снова встаёт пелена слез. Он жалкий, никчёмный, как и сказал Хао. И единственное, на что он способен сейчас – это плакать, ведь, что ещё он может делать в своей ситуации? Пойти упрашивать Вонбина передумать? А, может, сказать это уже напрямую Николасу? Мысли мечутся от одного решения к другому. Но одно он понимает чётко. — Не уходи. Я боюсь… Боюсь принять решение, — Ыйджу закусывает губу, сжимая запястье Хао, пока тот даже не смотрит на него. Страшно. Страшно сказать не так, получить осуждение, гнев со стороны тех, кто так активно жертвует жизнью, чтобы просто вернуть его туда, где он и должен быть. Как у Хао хватило смелости? Бён до сих пор не понимает. — Чего именно ты боишься? — Чжан поворачивает голову к нему. — Что если я скажу.. То меня осудят, — мямлит он, отводя взгляд. — Осудит кто? Вонбин? Манон? Может, Таки? — повисает неловкая тишина. Ыйджу мнётся на одном месте, а на языке крутится имя лишь одного человека, чьего осуждения Ыйджу боится по-настоящему. Николас. — Ладно, знаешь, это неважно, — спустя минуту молчания сдаётся Хао, выпутывая свою руку из крепкой хватки. — Ты в любом случае волен выбирать сам. И уже не от меня зависит, что ты решишь в конце концов. Ты нормальный парень, и я даже был бы рад видеть тебя с нами полноценно, — Чжан ухмыляется, хлопая парня по плечу. — Так что решай, пока не наступил конец света. После этого Хао уходит. Ыйджу, наверное, думает над словами парня неприлично долго. Слишком много вопросов осталось, слишком мало ответов получено. Ясно одно – Чжан остался здесь из-за Ханбина, из/за их связи, чувств и любви. И никто его не осудил. Никто не сказал ему ни слова против того, что он отказался возвращаться. Но что, если всё это был единичный случай? И желание Ыйджу просто не учтут? Ему стоит подумать ещё. Подумать о том, чем он будет заниматься здесь, если останется. Получит ли образование? Возможно ли вообще здесь со знаниями Ыйджу получить достойное образование? Можно ли вообще получить здесь работу, учитывая, как много роботов ходит по улице? Бён снова сжимается на постели, укрываясь с головой. И вздрагивает, когда слышит непонятный шум за дверью, который быстро исчезает. И Ыйджу решает закрыть глаза и на это тоже. *** Оторвать себя от кровати оказывается труднее, чем открыть глаза. Едва он видит потолок, жить отпадает желание моментально, а услышав голос Вонбина, что тихо зовёт его, открыв его дверь, Ыйджу понимает, что пощады не будет. А значит встать всё-таки придётся. В гостиную все сходятся достаточно быстро. Кто-то занимает места на диване, собираясь кучкой ближе к включенному экрану, а Бён просто предпочитает остаться позади. Чтобы было легче смотреть. На Николаса. Изучать его спокойный, даже равнодушный профиль, видеть, как он сглатывает, и как дёргается его кадык, как он закрывает глаза дольше обычного и о чём-то усердно думает, занимая свои мысли. Но он вовсе не равнодушный, Ыйджу знает. Он просто пытается выглядеть таковым. Прячет в себе целую бурю, ураган, апокалипсис эмоций, но внешне весь его образ просто молчит. Погряз в тишине. И Ыйджу страшно в его сторону даже дышать. Вдруг однажды эта стена спокойствия спадёт, и все осколки обрушатся на него и придавят, как червя? Если так произойдёт, то Ыйджу не переживёт этого. Определённо не переживёт. Когда экран после долгого затишья загорается вновь, Ыйджу напрягается всем телом. Статная фигура мужчины в длинном пиджаке и белой рубашке с расстёгнутыми пуговицами до самой груди смотрит будто прямо перед ними собственной персоной. Его взгляд – холодный, прямой, как у самого настоящего диктатора. Он будто зверь, беспощадный, голодный, тот, кто готов наброситься, но перед этим продумывает стратегию. Сводит жертву с ума, а когда та сама идёт к нему в руки, то рвёт шею на куски, постепенно разжёвывая тело как резиновое дешёвое мясо. С уст срывается обеспокоенный вздох, когда по дивану проносятся раздраженные фырчания. — Джиун, — обречённо говорит Вонбин и опускает взгляд в пол, закрывая своё лицо ладонями, раздражённо сжимая на нём пальцы. Ыйджу напрягается сильнее. Пальцы подрагивают от нервов, он снова и снова возвращается в состояние подступающей истерики, и он уже попросту устал. Почему всё не может быть нормально? Почему каждый день у них – как судный? Слишком трудно ответить. Он ведь тут не жил никогда прежде. Ыйджу следит за тем, как плечи Вонбина заметно напрягаются, а едва мужчина на экране начинает свою речь, Джехён тут же перебивает его, не давая дослушать, заглушая высокомерные речи своим звонким голосом. — Сука, я так и знал, что так будет, — возмущается он, и Ыйджу подходит ближе. — Как "так"? — тихо спрашивает он и почти инстинктивно поворачивает голову к Николасу. Но едва встретившись с чужим равнодушным лицом и взглядом, направленным на экран, то тут же отшатывается, отводя взгляд. — Вот щас скажет, — кивает Мён на экран, и Ыйджу, затаив дыхание, слушает речь. Бесконечно слушать одни и те же рассказы о предательстве Джехёна раздражает. Будто они специально пытаются принизить его на фоне других омунов. Будто это он делает все те гнусности с людьми, будто это он на самом деле их всех обманул. И Ыйджу пугает эта слепая несправедливость. Когда песок в глазах прилипает к зрачкам слишком сильно. Когда разрыв такой сильный, что ты едва осознаёшь, где правда, а где ложь. Может, все вокруг него на самом деле лишь умело лгут ему о том, как помогают? А просто потом сдадут его, как щенка, в приют, только вот, не в приют, а на опыты, где его будут пытать, пока его слабый организм не сдастся окончательно, прекращая бороться с вечной болью и муками. Если вернуться к монологу Джиуна, то Ыйджу понимает лишь самую малость. Он никогда не был силен в политике, но основные моменты понял. Все думали, что Джиун назначит на пост президента непосредственно себя самого – больше всего об этом кричали Джехён и Рики. Но всё оказалось куда сложнее, чем они думали. Когда камера перемещает фокус на край сцены, из-за кулис вдруг появляется высокая, красивая девушка. Её фиолетовые волосы собраны в растрёпанный пучок на затылке, а пряди у лица украшены красивыми бусинами. Фиолетовое платье в пол кажется волшебным, оно сияет, но, тем не менее, весь силуэт подчеркивает её строгий образ. И Ыйджу на мгновение кажется, что это – конец. Стук каблуков будто отсчёт до взрыва самой сильной бомбы на свете. И они умрут на месте. Как и должно было быть изначально. Теперь, когда президентом вместо Джехёна станет она, то будет ещё хуже. Законы изменятся, их поиск станет главным пунктом местной полиции. И тогда они ничего не смогут сделать. Даже выйти из дома – они ничего не смогут. — Чон Юнче станет новым президентом Танхи. Ыйджу слышит, как начинают громко возмущаться парни рядом с ним. Ему хочется закрыть уши от поднявшегося в комнате гула, но он может лишь наблюдать, как они наперебой пытаются друг друга перекричать, поливая грязью Юнче, вещающую что-то с экрана. — Кто ему сказал, что путана может управлять страной?! — громко и совсем мерзко выражается Джехён, и Ыйджу поджимает губы. — Ну всё, приехали, блять, — цокнув, добавляет масла в огонь Рики и откидывается на спинку дивана, притягивая притихшего Таки к себе в объятия. Манон лишь громко смеётся на их споры, а Бён ловит себя на мысли, что не слышит, чтобы Николас смеялся. И с опаской поворачивает голову именно к нему. — Николас, что думаешь? — Хао с улыбкой поворачивает голову к Палулукану. На мгновение в комнате воцаряется полнейшая тишина. Но тот молчит. По-прежнему. Его будто совсем не волнует то, что президент сменился, что теперь, возможно, и законы будут другими. Что, возможно, их плану пришёл окончательный конец. И сейри снова опускаются в обсуждения, поняв, что не добьются одобрения от Вана. Почему-то, Ыйджу так и думал. Молчал он, и молчал Вонбин. И,’наверняка, этому молчанию был свой определённый повод. Когда на экран снова выводят лицо Джиуна, переговоры стихают. Все с нетерпением дожидаются продолжения этой юмористической программы, а Ыйджу кажется, что у него сердце прекращает биться стабильно каждые минуты две, когда омун с экрана тянет интригующую паузу. — В честь назначения Чон Юнче на пост президента, мы бы хотели устроить празднество для города. Салюты и гуляния, то, что вам нравится больше всего. И выходные в честь такого великого праздника. Я надеюсь, что Юнче, будучи мудрым лидером, поведёт нас только вперёд, а от неё мы будем ожидать только хороших вестей. Благодарим вас за внимание. Хороших праздничных выходных, — и экран наконец выключается. Ыйджу хочется уйти. Если честно, то даже неважно, куда: в комнату, на улицу, в тюрьму или просто уйти из жизни, лишь бы больше никогда не испытывать этот холодящий в груди страх. Но ноги будто прилипают к полу, он стоит на месте, как статуя, ожидая, что хоть кто-нибудь что-нибудь скажет, успокоит их, решит этот вопрос. Но они молчат. Минуту, две, Рики тяжело вздыхает и поднимается с дивана первым. — Я думаю, что мы можем это использовать, — наконец, подаёт голос Вонбин, следом подрываясь с дивана. — Во время фестиваля будет много народу и много отвлекающих факторов: салют, шум, дебош в элитных барах на главных улицах. Полиции будет не до нас. И мы сможем провести Ыйджу, так будет даже легче. Николас, как ты думаешь? — Я думаю, что это хорошая идея. — Отлично, тогда, Ыйджу, готовься морально и физически, уже завтра во время фестиваля мы начнём, — на лице Вонбина расцветает улыбка, будто с облегчением. И Бён поджимает губы, неловко отводя взгляд, пытаясь найти, за что зацепиться, выдать хоть какую-то мысль, а не молчать в тряпочку. — А я… Не хочу возвращаться, — тихо возражает он и вздрагивает, когда в один миг все поворачиваются на него. Но забрать слова назад оказалось слишком поздно.