Code red.

Взгляды всей комнаты направлены прямо на него. В горле в одно мгновение пересыхает – Бён неловко кашляет, чувствуя как тишина одним большим грузом давит ему на плечи. Он видит, как искажается в гневе лицо Тэсана, видит, как дрожат губы Джехёна, видимо, сдерживая себя от опрометчивых слов и, страшнее всего сейчас видеть, как безразлично со стороны выглядит Ван. Ни одна мускула на чужом лице не дрогнула с признанием Ыйджу. Он даже не взглянул в его сторону – будто делал вид, что Бёна не существует. Тремор пробирает руки только сильнее: то ли от обиды на самого себя, то ли от страха, что сейчас все решится. И, возможно, совсем не так, как ему самому хочется. — У тебя, блять, совсем мозги отшибло здесь? — рявкает Хан, и его высокая фигура вырастает прямо рядом с Ыйджу. Дрожь переходит в плечи. Во всё тело. Кажется, даже органы подрагивают изнутри в хаотичном ритме, заставляя содрогаться в страхе. Тэсан больше, Тэсан сильнее. Ему ничего не стоит сделать с ним всё то же самое, что он сделал тогда, когда они поймали мальчишку из суа. И Ыйджу помнит. И знает, что, если Вонбин даст добро, от него не останется живого места. Руку Хана обхватывают чьи-то пальцы, и за его спиной появляется фигура Мёна. Он оттягивает парня дальше, но не из-за благих намерений. Никто из них не встанет на сторону Ыйджу – он знает об этом. Видит в их лицах то, чего они даже не пытаются скрыть. Разочарование, гнев, недоумение. Он знал, что так будет, но всё равно послушался Хао и произнёс это вслух так не вовремя. Бён знает, что всё вокруг них будто рушится по частям, осыпается мелкой трухой прямо на голову, и совсем скоро многоэтажный груз ответственности и проблем просто проломит им череп. Но невозможно так долго молчать. И, возможно, скажи он это часом позже, было бы уже слишком поздно. — Это очень глупо сейчас, — цедит сквозь зубы Джехён. — Ты разве не видишь всего, что происходит? Разве ты не понимаешь, что ты здесь просто не выживешь? Мы все давно варимся во всём этом дерьме, и каждый из нас ставит на кон свою жизнь, потому что больше нет шанса отступить, сдаться и дать себе ещё немного времени подождать. Потому что более подходящего момента, чем сейчас, не будет. А если ты останешься, то что? Кто-то из нас будет обязан приглядывать за тобой, лишь бы тебя не убили? — Если честно... То он немного прав, — Такаяма пожимает плечами, ёрзая на диване, бросая косые взгляды на Бёна. Всё внутри сжимается от мерзкой несправедливости. Конечно он знал, что всё будет так. Что никто из них не встанет на его сторону. Дело не в его выборе, дело в нём самом. И они с Хао просто слишком разные. — Здесь небезопасно оставаться, Ыйджу, ты же понимаешь… — голос Манон, в отличии от всех остальных, не кажется Бёну гневным. Она знает, что говорит и явно не хочет его обидеть. Она никогда не задумывалась о его чувствах, возможно, часто игнорировала то, что он говорит и, в целом, не интересовалась им, но никогда не вставала категорически против. Как и сейчас. Ыйджу отводит взгляд. Стыд. Он чувствуется во рту неприятным, кислым привкусом. Он чувствуется, как неконтролируемое едкое покалывание в носу и щипание в глазах. Хочется скрыться. Замуровать себя в комнате, в темноте, медленно сойти с ума и распрощаться с жизнью так, как он этого достоин. Раздирая кожу ногтями до кровавых дорожек. — Я понимаю… — шепчет он едва различимо. — Ты не понимаешь, Ыйджу, — качает головой Мён, ещё крепче сжимая руку Тэсана. — Если бы ты понимал, то ты бы просто дал Николасу сделать всё, что он должен. Просто без лишних возражений отправиться домой, туда, где твоё место по праву. А здесь нет. Мы живём в три раза дольше, чем ты. И я знаю, о чём я говорю, — он тяжело вздыхает. — Ты не знаешь, ничего не знаешь обо мне. Если бы знал, то не говорил бы так уверенно, что именно там моё место! — крик разрезает воздух. — Ещё хоть слово, и я откручу тебе голову, урод, — шипит Тэсан, снова подаваясь вперёд, как сорвавшаяся с цепи псина. Ему на грудь ложится ладонь Вонбина, отталкивая юношу назад. — Тэсан, — звучит с чужой стороны с упрёком. Юноша замолкает, но Ыйджу знает, что это ненадолго. Ыйджу вспоминает тот день – первый. Когда он пришёл сюда, впервые встретил Тэсана, впервые пожал Таки руку. Впервые увидел Николаса. И навсегда запомнил его глаза. Он помнит, как кричал на них, как ему было страшно. Прямо как сейчас. И дежавю захлёстывает его будто морской волной – он так же боялся за свою жизнь, так же боролся, его так же никто не понимал. Но, проведя здесь время, он осознал, что они просто вернулись к началу. Что всё это было ради того, чтобы Ыйджу снова стоял перед ними, один, против них всех, через крик пытаясь донести им то, что даже глухой мог бы услышать. Но не они. Обида. На всех. На самого себя за глупость, на Тэсана за грубость, на Джехёна за выводы, на Николаса за холод. Ыйджу сжимает дрожащие пальцы в кулаки. — Ты родился там. Значит и умереть должен там, — этими словами Мён ставит в диалоге точку. Бён размашисто перечёркивает её, ставя свою жирную запятую. Он не закончил. Не сказал всё, что скопилось на душе. Он так долго молчал, потакая каждому из них, что становилось всё труднее держаться. — Ты полжизни работал на омунов, а теперь строишь из себя героя! Кто знает, вдруг ты всё это время был просто вшивой собакой, которая только и делала, что смотрела каждому в рот, пытаясь понять, у кого в миске еда была вкуснее? И с теми ты и водился! С теми, с кем выгодно! — Ыйджу почти слышит, как присвистывает сидящий на краю дивана Хао. — Закрой ебало, иначе я тебе челюсть сломаю, — низкий, грубый тон Тэсана приводит его в чувства. Но стоит парню сделать шаг вперёд, как рядом с ним появляется Ван. И Палулукан закрывает его своим плечом, встав преградой между ним и Ханом. Ыйджу едва не задыхается от страха, окатившего его вместе с холодным потом. Опасно напирать на того, за кого могут убить. Бён уверен, что Тэсан может. И хочет. И сделал бы это, если бы не Николас, Вонбин и все остальные. — Хватит. Дыхание замирает. В тишине помещения Бён слышит неистово громкий стук своего сердца. Слышит, как дышит Тэсан, пыхтя от гнева, как Рики постукивает пальцами по спинке дивана, как Таки тяжело вздыхает, ёрзая на мягкой обивке, и как глупо среди всего этого хаоса в отдалении жужжит холодильник. Он мог бы промолчать. Мог бы просто оставить всё, как есть, снова согласиться и остаться в стороне, наблюдая за собственной жизнью как зритель. Просто позволил бы им закончить свою работу, как изначально того и хотел. Не хотел им мешать, не хотел становиться обузой. Пытался во всём угодить и просто молчать, потому что иначе не мог. Иначе и не получалось. Он никто – у него нет высокого интеллекта, как у Вонбина, Манон, Николаса и Джехёна, у него нет силы как у Тэсана и Рики, и он не на столько значим в компании, как Таки и Хао. Он белая ворона – пятно, которое они всё ещё пытаются оттереть с их семейной фотографии. Он вещь, которую купили по ошибке, не проверив на складе точно ли это нужный товар, а теперь пытаются всеми силами от него избавиться. Наверное, зря Ыйджу послушал Чжана, поверив, что сможет достучаться до них всех. Заслужить доверие. И получить от них одобрение. — Пойдём поговорим, — Ван поворачивает голову к нему, шёпотом обращаясь через плечо. Бён молчит, но кивает. Он знал, заранее подозревал, что все слова Хао относились лишь к нему самому. Что эта снисходительность к его персоне, возможно, была лишь из-за Ханбина. Из-за очередной полезной связи с лабораторией, из-за того, что через Чжана можно поддерживать с ним контакт. А Ыйджу ничем не может им помочь. Он снова попадает в свою собственную ловушку – снова становится принцессой в башне, которую нужно спасти. Которая не способна сделать из подручных средств верёвку и спуститься оттуда сама. Бён невольно опускает взгляд на свои собственные руки. Неужели он настолько бесполезен? — Прежде, чем вы уйдёте, — спустя долгую минуту тишины начинает Такаяма, забираясь на диван с ногами, приподнимаясь на коленях, заставляя всех обернуться уже на него. — Николас, ты ведь знаешь, что Юме уже слишком опасно находиться там. Пару дней, и его тоже спишут со счетов, — юноша морщится. — Он ведь уже выполнил всё то, о чём ты его просил. Нужно ему помочь. Он должен быть здесь, как и мы все. — Да когда же это закончится, — обречённо вздыхает Рики, поднимаясь с дивана. Ыйджу видит, как Манон хватает его за запястье и тянет обратно, тихо прося дослушать, и Шень поддаётся. — Мне кажется, сейчас вообще не лучшее время для того, чтобы ещё кого-то сюда тащить, — Джехён крепче стискивает пальцы на руке Тэсана. — У нас проблема на проблеме, мы просто не справимся. — Но мы не можем оставить его! — возражает Таки, упираясь руками в спинку дивана. — Можем, — цокает Хан, закатывая глаза. Бён едва сдерживается от желания поморщиться в ту же секунду. Ыйджу делает небольшой шаг назад, но вздрагивает, когда чувствует, как пальцы Николаса смыкаются на краю его футболки, сжимая так крепко, будто готовы порвать ткань. Он замирает. Никто не даст ему избежать разговора. И уйти отсюда он тоже не сможет. Глаза наполняются слезами, он прикусывает дрожащую губу и поднимает ладонь к лицу, пытаясь скрыть предательски сорвавшуюся с ресниц слезу, что скользит по щеке, падая прямо на натянутую ткань. — Сделаем так же, как было с Джехёном, — впервые за весь диалог подаёт голос Вонбин. — Инициируем похищение. Но сделаем всё быстро и максимально правдоподобно. Тэсан, Хао и Таки, вы займётесь этим. Думаю, Юма не станет возражать, если вы немного наведёте "порядок" у него дома, — Пак замолкает, пряча руки в карманы джинс. Тишина – это лишь пауза перед ураганом. И, когда шаги Вонбина перестают быть слышны в длинном коридоре комнат, а все постепенно начинают расходиться, Ыйджу понимает, что наступает пауза. А он так и остался жалким. Добычей, что окружена шакалами.

***

Каждый стук каблуков по каменным белым плитам в огромном помещении раздаётся неприятным эхом. Маки сжимает пальцы на собственных коленях, пряча руки прямо под большой длинный стол. Напротив него – Мэттью. Рядом — Джиун. Но Маусу, если честно, совсем нет до них дела. И его мысли целиком и полностью заняты другим: эмоциями, что бьют через край, злостью, всепоглощающим неконтролируемым гневом. Он чувствует себя чашей, наполненной до краёв, и один неправильный шаг, и всё, что так долго копится в нём, наконец, выльется, и тогда случится что-то непоправимое. Юнче будто делает это специально. Медленно шагает по кабинету, так и не заняв своё законное, пустующее, место за столом. Её платье, тёмно-фиолетовое с россыпью блестящих белых страз, переливается под белым светом ламп и отдалёнными отблесками глубоких синих переливов с потолка, где снова неустанно бушует шторм. Прямо как у Маки в голове. Хирота проклинает их всех. Проклинает каждого сидящего в этом помещении за то, что они отнимают его время. Проклинает сейри за то, что они сделали с Меган. Проклинает себя за то, что не понял всё сразу и позволил ей исчезнуть. Рассыпаться сквозь его пальцы, будто песок. И не оставить даже следа, зацепки, намёка на то, кем стал этот похититель, кроме той злополучной записки, которую Маус вечно носил с собой. Могла ли она дать ему хотя бы намёк? Возможно, если бы он, конечно, мог в такой ситуации рассуждать здраво, не поддаваясь эмоциям, подрывая свой рассудок. Но сейчас нет. Сейчас он не готов. Единственное, на что он способен – это найти виновника и оторвать ему голову голыми руками, а после выкинуть в мусорный бак, не переживая о том, как его мозг вскоре смешается с остальными отходами. Последнее, что он хотел сейчас – это находиться здесь. Слушать то, как Шотаро каждую минуту твердит об одном и том же, вознося Юнче над ними так, будто у неё до этого не было всех этих привилегий. Будто до этого дня она не ошивалась у него в кабинете каждый раз, будто не выходила отсюда с растрёпанными волосами и расстёгнутой до середины груди рубашкой. Будто она всё это время не старалась ради этого дня, на самом деле, не сделав ничего героического, чтобы заслужить это место. Он не ненавидел её по-настоящему. Наверное, он просто сгребал их всех в одну неприятную, смердящую кучу отбросов, в головах которых, по их мнению, строятся лишь самые гениальные планы правления. А в голове Маки – липкий, тягучий, до ожогов горячий гнев. Он стискивает челюсти до скрипа каждый раз, когда в голове всплывают картинки разрушенной квартиры, оставленного пистолета и приколотой записки. И который раз за полчаса он борется с желанием, чтобы просто встать и уйти, ничего не сказав. — Ваша задача, на самом деле, весьма проста. Всё празднество и каждое мероприятие, которое посетит Юнче, она должна быть под охраной. Любое покушение или попытка покушения будет стоить вам очень дорого, — Шотаро складывает руки на столе, сжимая пальцы в замок. — Охрана должна быть безупречной. Сопровождать каждую секунду, освобождать помещения, если ей понадобится куда-то зайти. Никто не должен даже заикаться о том, чтобы дотронуться до неё. Требуется сделать так, чтобы у людей не возникало даже и мысли приблизиться. Маки едва не смеётся вслух. Юнче не представляет настолько высокой ценности для них всех, как пытается вынести это Осаки. Она просто была и будет девочкой на побегушках, которую Маус большую часть времени не воспринимает за человека – она лишь обслуживает, кокетничает, кивает тогда, когда нужно, а когда не нужно, просто не отсвечивает, лишь бы не стать очередным препятствием. Её удобство и податливость – единственное, что позволяет ей так долго держаться на месте, на которое ежегодно стажируются десятки, а то и, может, сотни людей, желая пробиться туда, где всё и так трещит по швам. — Надеюсь, цель ясна, — добавляет он. Холодный тон, сопровождающий его весь монолог, уже не пугает Маки. Чужой внешний вид уже не кажется ему таким уж страшным и необычным. Маус помнит, как долго привыкал поначалу, но сейчас ему откровенно плевать. В это самое мгновение каждый из сидящих потерял в глазах парня какой-либо авторитет. Он позволяет себе пропускать мимо ушей этот полу-роботизированный голос Шотаро, без эмоций диктующий им правила, по которым они дальше должны будут скакать, позволяет себе не слушать и то, как Джиун и Мэттью, в очередной раз, будто в унисон, пытаются вытянуть из Шотаро как можно больше подробностей. Чтобы как можно лучше и идеальнее выполнить тупое поручение по защите такой же тупой Чон Юнче. Маки кажется, что тишина, повисшая в помещении, – это лучшее, что доводилось ему слышать. Разум не поддаётся давлению, гнёту и тяжёлый воздух совсем его не смущает. Он нервно постукивает пальцами по бедру, пытаясь отсчитать секунды до того, как Шотаро оставит за собой последнее слово, а они, наконец, покинут кабинет. И Маки будет свободен. По крайней мере, пока что. Взгляд то и дело мечется по лицам вокруг. Интересно, о чём думает Джиун? Что в его голове? Как он приходит каждый раз к этому идеальному, совсем бездумному повиновению Шотаро? Или может, он такой же, как Маки? Преследует свои цели, держится за удобное место повыше и просто делает то, что ему нужно, чтобы не отсвечивать лишний раз. Скольких в этом помещении раздражает Осаки? Он один или они все здесь не те, кем пытаются показаться? Ограниченность в возможностях и времени давит на затылок, будто курок. Маус хочет разорваться, успеть абсолютно всё. Быть здесь и не вызывать подозрений и, во что бы то ни стало, найти Меган, спасти, укрыть, успокоить, обнять и приласкать. Он знает, что она может постоять за себя. Знает, что не даст себя в обиду, и знает, что в глубине души, возможно, не признавая этого до конца, боится и ждёт его. Его помощи. Ждёт, что он придёт, подставит своё плечо и позволит опереться, перевести дух, прежде чем продолжить борьбу. Маки бросил бы всё, если бы не был омуном. Если бы ему не стоило это всё его собственной жизни, то он бы, определённо, даже не стал бы здесь появляться сегодня. Он бы день и ночь бродил бы по городу, молясь о том, чтобы хотя бы в одном уголке этого огромного гниющего мира была его Меган. Живая, счастливая, та, которую он помнит и любит. Не холодная и окоченевшая, а настоящая и теплая. — Мэттью и Маки. Ваша задача – обеспечение охраны для Юнче. На этом пока что всё. Всю остальную информацию я передам позже на ваши часы. Свободны. Он подрывается с места, будто не слыша ничего вокруг себя. И выходит за предела кабинета первым, надеясь, что никто не настигнет его раньше, чем ему удастся, наконец, отсюда уйти.

***

Холод. Ыйджу забирается в постель с ногами, накидывая на дрожащие плечи тяжёлое, тёплое одеяло. Страх пронизывает его от кончиков пальцев ног до ушей, наполняя дрожью и какой-то щемящей болью в груди. Ему стоило промолчать. Стоило не бросаться громкими словами в Джехёна, не паниковать, да и вообще изначально молчать. Не слушать Хао, не слушать самого себя. Просто сделать то, что от него ожидают – быть покорным, молчать, ждать и не мешать. Николас садится рядом с ним, не проронив ни слова за те несколько минут, которые они шли из общей комнаты в комнату Ыйджу. Неловкая тишина тянется между ними, как натянутый канат, который вот-вот должен лопнуть, и кто-то из них начнёт. Бён знает, что заговорит первым. Что не выдержит молчания. Сделает всё, лишь бы Ван понял его, принял. И не злился. Не был таким, как они. Выбрал его сторону. Несмотря на то, сколько ошибок и просчётов успел допустить Ыйджу, откатив их прогресс отношений до точки старта. Начать говорить всегда труднее. Не зная, с чего начать, мозг цепляется за каждую удобную мысль, и в голове наступает такой хаос, что постепенно забываешь, каким изначально был план твоих действий. Ыйджу ощущает примерно то же самое. Пытается найти ту нить, за которую мог бы ухватиться, потянуть, и мысли сами соберутся в предложения, и Бён сможет сказать хоть что-то, кроме позорного, затянувшегося молчания. — Знаешь, я… — он кусает себя за губу, замолкая, но, делая глубокий вдох, начинает заново. — Знаешь, я всегда хотел быть кем-то более значимым. Не быть, как мои родители, а, может, сделать что-то по-настоящему стоящее. Чтобы меня заметили. Чтобы знали. Чтобы, возможно, кто-то посмотрел на меня и подумал: "Да, я буду равняться именно на него", и я бы гордился тем, какой пример могу подать. А там, дома... Я ничего не смогу сделать. Я вернусь и стану тем, кем был всегда – неприметным, скучным парнем, который только и может, что готовить конспекты к лекциям, писать проекты, параллельно смотря аниме и заедать своё одиночество дешёвым попкорном из магазина у дома. Мои родители никогда ничем не выделялись, я только в детстве думал, что они герои и что мне повезло быть их сыном, но сейчас я понимаю, что они такие же, как и ещё миллионы людей вокруг. Просто живут свою обычную жизнь, ходят на работу, которую, возможно, всей душой ненавидят, приходят домой уставшие и измученные, готовят еду, от которой уже тошнит, и смотрят на список контактов в телефоне, понимая, что даже и знакомых у них не осталось: кто-то рано встретил смерть, кто-то просто порвал все контакты, сославшись на свою новую жизнь. А я не хочу быть как они. Не хочу к сорока годам остаться в одиночестве, прожигая свою жизнь за компьютером, печатая по стопке бумаг в день. Знаешь, даже если я умру здесь, то я буду намного счастливее, чем буду проживать жизнь там. Если я останусь тут, то, возможно, у меня будет шанс что-то в себе изменить. Найти то, чего я, возможно, в себе не смог разглядеть за все эти годы. И стать лучше... Значимее, чем есть сейчас, — Ыйджу замолкает, шмыгая носом и стирая ладонью вновь срывающиеся с ресниц слёзы, растирая их по, наверняка, покрасневшим щекам, видя внимательный взгляд Николаса на себе. Ему кажется, что на мгновение он перестаёт дышать, сталкиваясь с двумя карими глазами, смотрящими прямо на него. Ван молчит, даже не пытается перебить, пока Бён всё говорит и говорит, вываливая то, что хранил у себя на душе. И Ыйджу, за своей нескончаемой душевной тирадой даже не замечает, как Николас смотрит на него всё это время. Что-то в этом взгляде кажется Бёну слишком особенным. Таким, что ни в коем случае нельзя упустить. — Я не обижусь, если ты вдруг считаешь, что это не оправдание, — Бён пожимает плечами. После сказанных ранее слов ему словно бы становится легче. Будто груз с плеч понемногу начинает исчезать, из горла уходит этот неприятный ком, хоть и слёзы все ещё копятся в глазах. Николас не смотрит на него с ненавистью и не злится, по крайней мере, внешне он спокоен. Он не холоден, равнодушен, просто спокоен, будто они говорят о чём-то скучном и будничном, а не решают в последнее мгновение его дальнейшую судьбу: остаться здесь и погибнуть или вернуться домой, чтобы всё навсегда и обо всех забыть. — Я понимаю, что ты пытаешься сказать, — наконец, вдруг начинает Ван. — И я знаю, что это, наверняка, очень много значит для тебя. Больше, чем ты пытаешься передать словами. Хао однажды остался здесь так же, правда говорил он по-другому. Мешал языки, матерился и психовал, но говорил почти идентично тому, что и ты сейчас. И я знаю, что, возможно, не все согласятся с тем, что я скажу, но мне кажется, что ты можешь остаться. Это только твоё решение и твоё желание, и я не могу насильно вернуть тебя туда, откуда тебя так же силой забрали. Я всё время думал об этом, думал о том, что ты можешь передумать, но ты был таким отстранённым, что мне казалось, что лучшим из вариантов будет сделать всё быстро. Правда, это затянулось. Во всяком случае, единственное, что мне хочется добавить – это то, что если ты хотя бы на мгновение или где-то на подкорке сознания чувствуешь сомнение, то стоит не рисковать. Если тебе кажется, что ты всё ещё боишься, чьего-то осуждения или того, что будет в будущем, то лучше отказаться. Выбрать спокойную жизнь, ту, к которой ты привык, а не ту, которую ты считаешь идеальной. Здесь не тот мир, о котором ты, возможно, мечтал. Здесь разрушенная экология, здесь правление, нацеленное уничтожить всех, кто не согласен с Шотаро, здесь город, поделённый на три части и сотни тысяч подгрупп. Это система, в которой ты либо найдёшь свое место, либо исчезнешь, так и не став её частью. И я хочу, чтобы ты ещё немного подумал, прежде чем будет уже поздно давать ответ, — Николас приподнимается с постели, расправляя сбившуюся с края кровати простыню. У Ыйджу ещё есть время. Совсем немного, возможно жалкие пару часов, но этого ему хватит сполна. Николас даёт ему шанс, Бён будет глупцом, если упустит его. Потому что, возможно, Ван один из немногих, кто хотя бы на секунду в него поверил. — Николас, — свой голос кажется в тот момент чужим. Ван останавливается почти у самой двери, не успев уйти, хотя казалось бы, диалог закончен. Они расставили все точки, ответили на все нужные вопросы, так что ещё? Ыйджу пора бы давно научиться закрывать рот вовремя, а не тогда, когда уже слишком поздно забирать слова назад. И это именно тот момент, в котором уже поздно. — М? — Палулукан складывает руки на груди. — Ты же… Помнишь, что было, — голос предательски дрогнул на последних словах. Ыйджу сжимается в один большой комок из тела и одеяла. — В последний раз, когда ты приходил ко мне сюда? — Помню. Глупо получилось, да? Бён замирает, открывая рот, чтобы ответить, ещё не до конца осознав, что значит эта фраза. Это не просто брошенные в пустоту слова. Это что-то большее, что-то тяжёлое. Большой каменный шар, упавший на голову, раздавивший её всмятку. Да, глупо. Всё это было глупо. Их поцелуи – глупость. И то, что было после них. Всё это. Ыйджу убеждал себя в этом с того самого дня, понимая, что всё испортил и не подозревал о том, что Николас, похоже, даже не придаёт этому мгновению какого-то значения. Глупость. Что-то вровень с ребёнком, который исказил название игрушки. Глупость. То, над чем можно посмеяться или то, что можно забыть, не думая о том, будут ли у этой глупости последствия. Наверное, ему слишком обидно в моменте, чтобы думать о чём-либо ещё. Он знал, что так будет, но всё равно не был готов услышать об этом напрямую. Не был готов узнать, что всё это время для Вана это ничего не значило. Сколько лет прошло? Ыйджу должен мыслить здраво. Менталитет изменился, похоже, для них всех это нормально. Любовь больше не имеет ценности. Хотя была ли между ними любовь? Бён теперь не знает сам. Но точно знает, что прямо сейчас хотел бы взять его за руку. А после прижаться к плечу, позволяя слезам впитаться в тёмную одежду. — Да, глупость. Он усмехается, зарываясь носом в одеяло. А едва за Палулуканом тихо, почти без звука, закрывается дверь, всхлипывает, позволяя хотя бы одеялу впитать его чувства, мысли и боль.