Отсчёт времени

— Она ведь дочь настоятеля храма и очень хороший лекарь.       На ветви сливы чирикнул воробей. Тихо журчал ручеёк, не зная ни печалей, ни надежд… — …Знает об истребителях демонов и уже доказала верность корпусу, помните? Она такая красивая и на самом деле получила блестящее образование; в своей семье она единственный ребёнок и составляла главнейший предмет попечения родителей. Ну согласитесь же, она идеальна!       Вот именно что.       Идеальна. — Я могу организовать вашу встречу в поместье, Ояката-сама.       Воробей вспорхнул с ветки, оставив её мерно качаться и ронять в сизые сугробы капли талого снега.       Убуяшики Кагая стоял на террасе пустынного поместья. С его места было чудесно видно ещё заснеженный сад; голые сливовые деревья и капель знаменовали наступление весны. — Кагая-сама, — уже иначе обратилась к нему Канаэ Кочо и шагнула ближе, отчего её заколки-бабочки качнули узорными крыльями, — я знаю, вы думаете о госпоже Амане, вы постоянно перечитываете её письма. Мне лишь в радость служить проводником между вами, но не пора ли перейти от писем к живым словам?       Руки невольно сжались в кулаки.       «Не пора ли»? И правда, ему ли пытаться растянуть время, ему ли пытаться что-то отсрочить, ему ли медлить? Откладывать на потом?       И всё же… всё же он медлил. Откладывал на завтра, на послезавтра и на неделю.       На год.       На год! Сколько тех лет у него осталось?!       «Она идеальна» — в том и заключалась беда. — Спасибо за то, что помогаешь нашей переписке, — произнёс Убуяшики Кагая вслух, не делясь своими сомнениями и отчаянием с хаширо Цветка. — Я подумаю над твоими словами. Можешь ступать. — Вот всегда вы так, — в голосе Канаэ послышалась обида, причина которой оказалась для обернувшегося к ней Кагаи загадкой. Глядя теперь ему прямо в глаза, Канаэ Кочо горячо пояснила: — Бережёте сердце каждого, кроме собственного, и!.. И!.. Позвольте покинуть вас, — остановилась она, — подумайте над моим предложением. Пожалуйста. — Спасибо, Канаэ-сан, — нашёл он в себе силы не показать эмоций. — Возвращайся к сестре, она, наверно, заждалась. И береги себя.       Громко стукнули деревянные сёдзи.       С крыши сорвалась капля. Кагая опустил взгляд на зажатое в руке письмо и спешно ослабил хватку — от волнительного разговора ладонь вспотела и письмо чуть потемнело, смялось. Расправив нежно пахнущую бумагу, Кагая бережно убрал её за пазуху лилового кимоно. Как так могло произойти?..       Он увидел Её случайно, в день истечения траура по отцу, когда священник прибыл для проведения очистительных обрядов поминовения в новое поместье, куда после пожара пришлось переселяться. Последний день носящий траурные одежды, Убуяшики Кагая тогда вышел из пустого и до сих пор чужого для него дома, чтобы встретить пришедших, но потрясённо замер, едва лишь спустился с крыльца — одетая в кимоно цвета ямабуки и персиковый оби с алым шнуром, Она стояла под спящим сливовым деревом, и концы Её белоснежных подстриженных волос были рассыпаны по плечам, словно шёлковый веер.       Вода капала с крыш и деревьев, пробивала канавки на обнажающейся, испускающей пар земле с редкой белёсой травкой. Всё в саду словно трепетало жизнью. Поистине, более прелестную картину и вообразить было сложно… — Кагая… Кагая-сама, — звучал знакомый женский голос, словно из-под толщи воды, — Все гости, включая действующих и бывших хаширо, прибыли. Вас ждут. Ояката-сама!       Это до сих пор непривычное обращение вынудило очнуться. Пойти навстречу Ей, одной лишь Ей, но быть вынужденным ограничиться немым поклоном, а затем весь день провести с гостями и самыми преданными отцовскими подчинёнными, впервые в жизни позволяя себе такую дерзость и безответственность, как пребывание в грёзах, — ведь помыслами и сердцем он остался в саду, где отдыхала госпожа Амане, дочь прибывшего священника.       За ужином ему довелось вновь увидеть её, усаженную подле отца и почтительно молчаливую. Госпожа Амане была столь прекрасна, что хотелось вовсе не отрывать взора от её лица.       Глава клана Убуяшики механически поддерживал беседу о дальнейшей стратегии борьбы с демонами и участившихся нападениях на юге страны, краем уха слыша реплики и узнавая из всех лишь голоса расположившихся в конце стола хаширо — Саконджи Урокодаки, Джигоро Куваджимы и Ренгоку Шинчжуро. — В двенадцать лет уже управлять корпусом. Для меня это всё равно дикость, — звучал мрачный голос Ренгоку Шинчжуро, который, чем тяжелее заболевала его жена, тем сварливей становился. Служащий уже при четвёртом главе Убуяшики Джигоро Куваджима парировал: — Все Главы корпуса приходили к власти в совсем юном возрасте. — Верно, — согласился Урокодаки-сан, на чьё лицо, не скрытое за столом красной маской тенгу, было непривычно смотреть. — К тому же, если за прошедшие три года корпус не развалился и не пришёл в упадок, ждать кризиса власти не придётся.       Поднёсший ко рту чарку сакэ Ренгоку Шинчжуро нахмурился, помолчал было, но потом негромко сказал, так что Кагая скорее угадал слова, чем услышал их: — Стоит признаться, как бы грубо это ни прозвучало, я рад, что из всех сыновей почившего главы его пост принял именно Кагая-сама. — Как ты можешь так говорить?!.. — едва не набросился на него вздыбивший усы Джигоро-сан, но оказался остановлен схватившим его за плечо Урокодаки-саном: — Судить мёртвых в день их поминовения — не лучшее дело, — смотрел он сквозь маску на угрюмого Ренгоку Шинчжуро. Отпустил старинного друга и сам неожиданно заявил: — Однако, если начать перечисление всех достоинств Кагаи-сама, и впрямь создастся образ столь совершенный, что и поверить будет невозможно.       На некоторое время старые сплетники умолкли, позволив Кагае сохранить лицо, но позже до его слуха донеслось: — …Как ни погляжу на него, так каждый раз думаю: такой талант — и в нашем мире? Право, насколько долговечным он может быть? — Долговечным? — раздался в траурно-почтительной атмосфере излишне громко горький смешок Ренгоку Шинчжуро, который одним глотком выпил сакэ и, обратив внимание на обернувшихся к себе гостей, утих. Добавил лишь, когда прочие тихие разговоры возобновились: — Какая ужасная насмешка над юношей из клана Убуяшики, ты хоть сам себя слышишь, старик? — Помолчите наконец, — унял их обоих Урокодаки-сан. — Обсуждают разделение подконтрольных территорий между хаширо на ближайшее время, давайте послушаем.       Все междуусобные беседы стихли, и Кагая в полной мере возвратил внимание к теме разговора большинства действующих хаширо, но то и дело взгляд невольно цеплялся за госпожу Амане.       Когда они так же молчаливо друг с другом простились и Кагая остался подле ворот поместья Убуяшики в одиночестве, он не смог сдержать себя. Не смог вынести душащих его чувств! Он побежал! По саду! Поместью! Шелест травы, топот ног, скрип половиц! Стук распахнутых сёдзи! Скорее в покои, найти бумагу и кисть! Скорее!!! — Кагая-сама, что случилось?!       Кто-то встревоженный стоит почти за спиной, и Кагая, не глядя, требует от него: — Позови… Позови старшую из сестёр Кочо. Скорее! — Есть!       Лишь Канаэ можно такое доверить. Лишь она полностью поймёт и промолчит, всё выполнит и ни о чём не спросит. Его ворон уз сейчас улетел по поручению, но ждать — подобно пытке!       Кисть лежала в руке привычно, но впервые Кагая страшился того, что пальцы дрогнут. Кисть скользила по бумаге, оставляя нескромное признание в совершённом проступке:

Образ твой до сих пор

Неотступно стоит перед моим взором,

Зимняя слива.

Сердце моё устремилось следом,

В горный храм!

      Он успел сложить письмо и связать шнурком как раз к тому мигу, как в покои с дыханием первоцветов проникла Канаэ, опустилась на одно колено. — Сегодня в поместье был синтоистский священник. Отнеси моё письмо его дочери, — передал он дерзкое признание в руки хаширо и, искренне испугавшись, попросил: — Только не говори никому! Передай незаметно, а лучше, лучше оставь так, чтобы она тебя не увидела!.. Сможешь? — Ну конечно, Кагая-сама, — с неясной, одновременно невероятно счастливой и солнечной, но в то же время насмешливой улыбкой слишком громко уверила его Канаэ. — Я вас не подведу!       И лишь когда Кочо Канаэ ушла и кричать ей возвратиться стало поздно, Кагаю охватил такой жгучий стыд, словно кипяток полился на его голову. Как-к-кое постыдное поведение! Какая грубость! Какая наглость! Пошлость…       Канаэ возвратилась поздно — голубел рассвет на кромке горизонта, освещая тёмную синь неба, но Кагая так и не сомкнул глаз. Они горели. Покраснели. Кивнув и тем дав понять, что задание выполнено, вошедшая в его полутёмные покои Канаэ неожиданно и почтительно протянула сложенное письмо. — Господин. Мне передали ответ для вас.       Он вскинул голову! Впился взглядом в сложенную бумагу, словно то скорпион сидел на девичьих руках и водил хвостом.       Что там? Просьба не докучать? Скромная благодарность? Укор в безнравственности? Что там?!       Пальцы, разворачивая пахнущую цветами бумагу, не просто дрожали, они тряслись и не разгибались, а затем глазам предстало:

Сегодня моему взору

явился цветок волшебной глицинии.

Так может ли зимняя слива

Взор хоть чей-то привлечь?

      О чём это речь?.. — Канаэ-сан? — Госпожа Амане сказала, внимание того, кто обнаруживает ясный ум и дарования столь редкие в нашем мире с самых малых лет и по сей день, способно лишь разжечь в её разуме тщетные надежды, если всё ограничится лишь этими двумя письмами.       На горящих щеках Кагаи сейчас можно было жарить лепёшки. — Иначе говоря, госпожа Амане надеется, что в скором времени получит от вас новое письмо, — пряча улыбку, пояснила Канаэ и совсем по-девчачьи хихикнула, но тут же умолкла. Склонилась в поклоне и уважительно произнесла: — Я благодарна вам за оказанное доверие и на сегодня оставлю вас, Ояката-сама. Отдохните.       Качнувшаяся от чужой походки свеча вскоре унялась. Бумага пахла цветочными духами, и тонкие — не толще волоска! — иероглифы поражали изящной простотой и необыкновенным благородством. Этот почерк пленял. Блаженно прижав бумагу к лицу, полной грудью вдохнувший аромат первой юношеской любви Кагая положил голову на руки и, мечтательно, бессознательно улыбаясь, слушал пение ранних птиц.       Спустя три дня, выдержав приличествующий срок и видя сны наяву, он вновь посмел докучать своим вниманием госпоже Амане.       Вскоре короткие письма из хокку и танка обогатились редкими строчками, которые множились от письма к письму, и вот он уже вспоминал многократно прочитанное письмо на целых тридцать страниц, каждая из которых была исписана с обеих сторон. Их переписка давно стала предметом опасливых размышлений.       И Канаэ продолжала твердить: — Её признают все в корпусе! Её полюбят!       Занимаясь в это время с ней дневной гимнастикой, уже закончивший бег трусцой и отжимания от стенки Кагая с глухим недовольством и расстройством лениво перебрасывался мечом с хозяйкой поместья бабочки — второго корпуса Истребителей демонов, ответственного за их лечение и реабилитацию после травм.       Когда прежде летевший ему прямо в руки мяч устремился за спину, быстро попятившийся Кагая с невольной обидой пожаловался: — Зачем ты так далеко бросаешь? — Пробегитесь хоть! Разомнитесь! — воскликнула Канаэ. — У вас же все мышцы замлели, — полностью уверенная в своих словах, твердила она и бросила миг назад отбитый им мяч вбок.       Кагая рефлекторно рванул следом.        — Ну же, Кагая-сама, решайтесь, попросите её отца разрешения на брак и поговорите об этом с самой госпожой Амане! Она же просто идеальна!       Идеальна. Все твердили одно и то же — идеальна. Да и сам Кагая был с ними согласен. Идеальна!       Именно поэтому он и не хотел связывать свою жизнь с её. Вернее, не так. Он не хотел связывать её собой. Своей болезнью. Необходимостью скрываться. Становиться сиделкой и совсем скоро — вдовой.       Кагая не мог себе позволить такое преступление: заживо замуровать госпожу Амане в склепе поместья Убуяшики, а следом — в гробу своих покоев, где он будет гнить и всё равно продолжать дышать. Он помнил, как часто размышлял о смерти отец, помнил, как маялась матушка.       Он не желал Амане такой судьбы. Только не ей. Нет. — Я не хочу портить ей жизнь, — наконец сказал он смягчённую правду, но Канаэ продолжала гнуть свою линию: — Тогда пусть она сама скажет, чего желает при жизни. Госпожа Амане ведь старше вас, ей уже шестнадцать лет, так не решайте за неё, — с необычайной твёрдостью повторяла хаширо, а затем звонко предложила невозможное: — А давайте пригласим госпожу Амане лечить вас? Так вы сможете встречаться в поместье Убуяшики и проводить время вместе. Обсудить всё!       Как же слабо сердце — Кагая почти сразу согласился и в тот миг впервые обрадовался своей болезни, даже не думая о том, что именно она является одной из главнейших причин его горестей.       Через неделю госпожа Амане стала его постоянной гостьей. Она приходила, осматривала его, касалась тонкими пальцами голой кожи и смотрела из-под ресниц, говоря негромко и размеренно. Нежная, хрупкая, с длинными рукавами, убранными лентами за спину, Амане словно не обращала внимания на то, что происходит вокруг и чем занята, не замечала ни скудного убранства комнат, ни его неловкости, ни правдивых рассказов о развитии семейного проклятия — улыбалась едва заметно, перед осмотром убирала свои чудесные волосы в хвост, и свисающие вдоль щёк подстриженные пряди выглядели восхитительно. Этот образ пленял Кагаю даже больше, чем при первой встрече.       Они гуляли по саду в благоуханной ночи, и свет, пробивающийся сквозь бумажные сёдзи, бросал на деревья жёлтые полосы, которые ломались на ветвях и листве. Эти первые посещения, первые полуслова и полуулыбки, надежды, касания кончиков пальцев, и порывы, и наконец, эта задыхающаяся радость!..       Она рвалась в клочья, стоило лишь промелькнуть мысли о том, что не минует и десяти лет, как он окажется и слеп, и уродлив, как его тело начнёт испускать зловоние гнили. Обречь Амане на жизнь рядом с собой? Нет, он не посмеет! Однако Кагая продолжал с искренней радостью и восторгом встречать её у ворот поместья Убуяшики, словно щенок, старался увлечь беседой и упросить остаться на обед или ужин, или хотя бы на чай. Он показывал внутренние сады и покои, словно самому себе доказывал: посмотри, как здесь всё хорошо. Здесь можно провести всю жизнь счастливо! Всю свою жизнь…       Словно явь, промелькнувшая в ночи, Амане царила в его пылких юношеских снах! Вот только при мысли о том, на что обречёт её брак с ним, у самого Кагаи не просыхали рукава. Так обильны были росы в ту осень…       Он не хотел для Амане судьбы своей матери. С первого дня своего замужества та вела замкнутый образ жизни в обществе своего мужа, сыновей и нескольких доверенных слуг. Одни считали её преданной, другие втайне жалели, вспоминая весёлый смех и большие сияющие глаза, когда она ещё не жила взаперти в том сгоревшем старинном поместье.       В попытках изгнать Амане из мыслей, он полностью погрузился в заботу о своём долге, печать которого вскоре ляжет на его лицо.       В свои двенадцать лет Убуяшики Кагая, словно старик, с трудом спал под утро — мышцы рук и ног ломило, крутило, они ныли, и пытаться уснуть после пробуждения было бесполезно. Выпивая подготовленное с вечера лекарство, Кагая каждое утро с трудом вставал с футона, чтобы, умывшись и переодевшись, выслушивать доклады воронов и воробьёв уз, которые рассказывали, какими охотниками какие миссии успешно завершены и где наблюдались появления демонов или, наоборот, исчезновения людей; читал принесённые птицами донесения из домов под знаком глицинии и своих людей из полицейских участков, которые докладывали о недавних исчезновениях людей в городах и деревнях, трупах с признаками не просто насильственной смерти, но настоящих зверств. Всё время с шести утра и до полудня было посвящено этому мрачному делу.       Когда солнце достигало зенита и боли незаметно отступали, Кагая обедал, позволял себе прогулку в саду и некоторые развлечения вроде ухода за деревьями и цветами, чтения художественных книг и поэзии; затем с душевной неохотой принимал лекарства и делал лечебные упражнения.       Отдохнув, он неизменно посещал кладбище охотников на демонов, в мыслях продумывая распоряжения для их товарищей таким образом, чтобы не допустить скорого появления ещё одного надгробия.       Этому помогало то, что в одном из отсеков библиотеки все книги были посвящены тем, кто сумел пройти финальный отбор, — их прошлому, причинам вступления в корпус, способностям и достижениям в боях. Кратким характеристикам характеров. Стилю дыхания и приёмам. Кагая, будучи девяносто седьмым главой Корпуса истребителей, продолжил вести эти записи, чувствуя боль каждый раз, когда отправлял биографическую часть в огонь. После смерти охотника повелось оставлять лишь сведения о стиле его боя и дыхания. Несмотря на случившийся пожар в бывшем Первом корпусе, книги не пострадали — их хранили в несгораемых железных шкафах уже не первый век.       Когда наступали англицкие «five-o'clock» и вороны с воробьями достаточно отдыхали в своих гнёздах, Кагая отдавал птицам уз новые распоряжения, а сам записывал себе их в Книгу учёта и личные дела каждого охотника, после чего уже организовывал все встречи по вопросам корпуса и семейных доходных дел, нередко на них же ужинал, навещал больных в поместье бабочки. Вечер проходил в тихом одиночестве на террасе спальни: к тому времени Кагая слишком сильно уставал. Ещё лет в девять-десять, когда Кагая только стал главой клана, Канаэ удавалось уговорить его поиграть в мяч или волан или ещё что подвижное, но с каждым годом проклятье пробуждалось всё сильнее, ворочалось под кожей, задевало суставы, заставляя те ныть, а его — чувствовать себя дряхлым стариком. Поэтому, приняв все необходимые лекарства, Кагая старался поскорей отойти ко сну, так, чтобы успеть отдохнуть до того, как утренние боли вновь поднимут его лучше любых петухов.       Его день был расписан по минутам, и единственное, что могло нарушить его, — желание провести тренировку.       С семи лет, ещё когда жив был отец, матушка и братья, он привык втайне упражняться с мечом. Прятался в самом дальнем саду вместе с деревянным мечом, делал короткие и длинные выпады, ударял манекен, разрывал дистанцию и нападал.       Он знал, что ныне слугам в поместье известно о его блажи. Знал, что это никакой не секрет.       Он знал, что его занятия — всего лишь фикция. Никогда ему не стать фехтовальщиком, никогда не вести бой с реальным противником, никогда не одержать победу. Он демонов-то своими глазами никогда не видел — посмешище! Как он может руководить теми, кто посвящает свою жизнь их уничтожению? Как смеет отдавать им приказы?       И всё же Кагая продолжал упорствовать, а сегодня, даже когда руки задрожали, а пульс начал шарашить, не смог остановиться. В мыслях вместе с пульсирующей венкой на лбу билось: слабак, слабак, он слабак! Бесполезен! Он бесполезен!!!       Деревянный меч шарахнул по камню! — Гх!       Онемевшие руки прошила дрожь. В глазах потемнело. Рухнув на землю, Кагая начал глотать ртом воздух! На голову словно полился кипяток, тело вело-вело!.. кренило… он упирался ладонями в мягкую и царапучую траву, чувствовал холодную и влажную землю, заваливался на бок, земля приближалась с правой стороны… и удалялась! Голова кружилась… Горло пересохло от жадных вдохов, и скрючившийся Кагая судорожно закашлялся.       На спину легла чья-то рука. — Кагая-сама, выпейте, — звучало встревоженно и нежно. — Вам станет легче. Только медленно, маленькими глотками.       От обиды и стыда на распахнувшихся глазах навернулись слёзы.       И всё же он поднял лицо, с вымученной улыбкой выдавил из себя: — Благодарю вас, госпожа Амане.       А ведь он был уверен, что времени с начала тренировки прошло всего ничего и ещё есть возможность успеть переодеться перед назначенной встречей.       Приняв из белых рук бамбуковый стакан, он мелкими частыми глоточками смочил горло. Спину медленно, словно неловко и смущённо, продолжала гладить рука. Губы сами собой изгибались в кривой усмешке. Ничтожество. Право слово, он так жалок. Будь в нём хоть капля гордости, он бы уже сбежал прочь.       Амане смотрела на него… Смотрела, смотрела своими глазами цвета закатного неба, и Кагая не смог смолчать: — Я вас люблю.       Что он такое говорит?.. Что он несёт?! — Я мечтаю увидеть вас рядом с собой. Навсегда.       Щёку защекотала слеза. — Вот только это навсегда будет короче жизни мотылька.       Стерев влагу с лица тыльной стороной руки, Кагая хотел было встать, честно, хотел сбежать, но сил не было. Ноги стали как ватные, и руки продолжали мелко подрагивать. Он сидел на земле, и взмокшая спина мёрзла; стало зябко.       Убуяшики Кагая прекрасно знал: и эта зябкость, и ноющие боли в конечностях по утрам и вечерам, и постоянные кровотечения из носа, и потеря чувствительности участков кожи — всё это лишь начало. Начало пути в ад, за которым его ждёт смерть. Не ему мечтать о счастье, обрекая на горести других людей, — это слишком жестоко и самовлюблённо.       И всё же те муки, которые испытывала его душа, были сильнее страданий тела. — После наших встреч Такая на сердце смута! — прижал он руки к никак не способному унять бешеный бег сердцу. — Как мог я знать, Когда всё едва начиналось, Что есть неподдельная боль? Я чувствую его внутри себя. Это проклятие, — тихо-тихо и честно сказал Кагая, не смея поднять глаз на своё Совершенство. Он не смел лгать богам. — Оно уже грызёт моё нутро, просто всё ещё не оставило печати на лице, — просипел он, давясь от чувств, когда его внезапно обняли руками вокруг тела и прижались щекой к плечу.       Нежный весенний ветер донёс аромат цветов. — Вы невероятны, Кагая-сама, и, клянусь, впервые увидев вас, я обмерла, заворожённая. Поистине трудно было устоять перед вашей удивительной прелестью.       Рука Кагаи от этих слов так и замерла над девичьей спиной, не посмев опуститься. Щёки начало печь. — Я знаю, через что вы прошли и что терпите каждый день, — уже менее пространно продолжила Амане его смущать. — Знаю, о чём думаете, глядя на хаширо и держа в собственных руках меч. Знаю, как вы каждый день преодолеваете свою боль, как много работаете и как многого добиваетесь. Вы начитанней многих взрослых, течение ваших мыслей ровное и чистое, словно ручей. И слушать вас, и наблюдать за вами — удовольствие. — Перестань… — Я восхищаюсь вами, Кагая-сама, — звучало настойчиво и слишком, слишком искренне, а у него горели щёки и внутри что-то тепло щекоталось. — Прожить подле такого невероятного человека, как вы, — о чем ещё можно мечтать? — О свободе, госпожа Амане, — назвал он то, о чём, возможно, мечтал и сам. — О безопасности. О покое по ночам. О спокойном сне и полных надежды на светлое будущее буднях. О здоровых детях…       Прежде покоившиеся на его спине руки начали скользить вниз. Правильно. Ни к чему добровольно обрекать себя на жизнь с больным человеком и мытарства с такими же больными сыновьями и слабыми дочерьми.       Вот только вместо того, чтобы отстраниться, госпожа Амане положила нежные ладони на его щёки и, глядя прямо в глаза, произнесла: — Весь этот горестный мир — Сон мимолетный, не боле. Кагая-сама, я уже не дитя и знаю, чего хочу в этой жизни. К чему стремлюсь и что почитаю целью. Если вы не хотите слышать о том, что каждый день рядом с вами — блаженство, верьте в то, что я мечтаю о покое для человечества, — бледная улыбка на чуть подкрашенных губах выдавала явную ложь. — Верьте в то, что я хочу быть рядом с тем, кто стоит во главе истребителей демонов. Так вам будет легче? — и, прижавшись к его плечу, ответила на сложенный им ранее стих: — Если же нам не дано сплестись воедино, как нитям в ожерелье любви, — чем же мне удержать в разлуке жемчуга души безутешной?       Кагая ничего не сказал — да и что мог? Всё уже было сказано ими обоими. Оставалось лишь сделать нелёгкий выбор и дать друг другу о нём знать. — Амане, если на то и правда есть твоя воля, свяжем свои судьбы этой же осенью, — негромко предложил он, посмев обратиться к Совершенству по имени. — Если же ты к весне передумаешь, я тоже скажу нет и больше никогда не побеспокою тебя. — Пусть будет так.       Текли луны, и наступила пора цветения слив, ямабуки и глицинии.       День выдался на диво ясный, голубизна неба и пение птиц умиляли сердце.       Кагая стоял на горе Фуджикасане, а подле него — Амане. В её руках — маленькая бумажная куколка с волосами из белых ниток, с фиолетовыми бусинами-глазами. Держа куколку в руке, она плавно присела и начала вести куколкой от подола его кимоно, вверх по ноге, по бедру и животу, вверх по груди, касаясь кожи шеи!.. Касаясь щеки.       Касаясь лицом куклы его губ и глядя глаза в глаза. Его лицо горело, пока Амане усаживала бумажную куколку в тросниковую корзинку и пускала по воде. Они оба глядели ей вслед. — С праздником Очищения в день Змеи, господин Кагая, — услышал он мягкий голос. — Пусть вместе с этой куклой вас покинут все беды и болезни.       И, повернувшись лицом к нему, произнесла: — Если же ей подобное окажется не под силу, я сама возьмусь за это дело и посвящу ему свою жизнь. — Амане, — негромко произнёс он, — мою болезнь не унесут ни весенние ручьи, ни осеннее половодье. Ни врачи, ни священники, ни сами боги не избавят меня от смерти через каких-то лет десять-пятнадцать — и моих детей не избавят.       Амане понимающе кивала в ответ, но, когда Кагая умолк, тихим голосом произнесла, глядя, как корзинка с куклой уносится вдаль по течению: — Зареклась я любить вас и совершила священное омовенье, клятву тем закрепив, — но, увы, моленьям не внемля, мой зарок отринули боги.             Подняв глаза к омытому талыми снегами небу, Кагая привстал на цыпочки и, сорвав ветвь глицинии, украсил ею причёску любимой.       Сменялись солнца, наступила летняя пора; опадающие лепестки цветов — словно бабочки, а бабочки — словно лепестки — кружились, кружились в воздухе. Не прошло и недели, как в саду разметалась буйная растительность, широкой пеленой раскинулась сочная листва, ноги утопали в зелёной поросли.       Обряд бракосочетания над ними не могли провести ещё два года, но вот ритуал Укладывания вместе… Отец Амане дал на него согласие с условием, что их брак подтвердят официально сразу после достижения Кагаей пятнадцатилетия, а рождённые до этого дети будут признаны законнорожденными. Кагая, не размышляя, согласился на оба условия.       Дело, как и условились, решили справить ранней осенью.       Впервые в жизни Убуяшики Кагая торопил время. Впервые в жизни изнывал от того, как же бездушны небесные светила. Почему так долго тянутся ночи, полные лунного сияния? Зачем так медленно уходит солнце в сезон густых теней и ароматных трав?       Он так долго ждал и вот!.. Хризантемы пленительно поблекли, багряные листья кружились в воздухе, не в силах противостоять внезапным порывам ветра, — право, более прелестной картины и вообразить невозможно.       В день проведения церемонии Укладывания вместе он вглядывался в лица немногочисленных гостей, чтобы наконец увидеть ту, над которой порок не был властен.       В платье цвета многолетней астры, она шла к нему под алым листопадом, что обжигал крылья пролетающим птицам.       Все прочие церемонии прошли в тумане, как и миг, когда они вошли в спальню. На потолке замирали последние розовые отблески дня. К тому мигу, когда их вниманию вновь стал доступен окружающий мир, комната, слабо освещённая одной свечой, точно дремала в тёплом, влажном благоухании. Дыхание с трудом, но возвращалось в норму, частый стук сердца замедлялся. Острее чувствуя обнажённой вспотевшей спиной колыхание ветра, Кагая ощутил, как его шею оплетают гибкие руки, словно ветви ивы, и лёг рядом с Амане.       Ночь скрывала наготу тел, и лишь тонкие нити лунного серебра каймою огибали тела. Повернувшись к нему лицом, Амане положила руку напротив сердца, словно ловила его биение. Он же внимал письменам ночи, что шептала его госпожа, обдувая плечо тёплым дыханием: — Рассвет не наступит!.. Приникнув к плечу твоему, на смятой постели я слушаю в дреме ночной сладчайшую сказку любви…