Отсчёт времени

      Уже к третьему месяцу после проведения церемонии Укладывания вместе округление живота Амане можно было без труда увидеть, несмотря на стыдливо многочисленные слои кимоно и оби, а к пятому месяцу она выглядела так, словно готова родить с минуты на минуту.              Слуги шептались о нехорошем.              Достаточно тихо, чтобы Кагая не слышал собственными ушами этих речей, но недостаточно тайно, чтобы не знал об их наличии. Сам он, несмотря ни на какие опасения хаширо и прочих, сначала постоянно приглашал к Амане лучших врачей из поместья бабочек, а потом велел закладывать автомобиль и везти её к доктору из Европы. Он желал бы поехать вместе с ней, но после долгих уговоров хаширо согласился не рисковать и остаться дома — вместе с Амане отправились Канаэ Кочо и Шинчжуро Ренгоку.              Как потом докладывал последний, доктор с серо-рыжими волосами и по-лягушачьи выпученными глазами цвета задымлённого неба долго мячкал живот Амане и жевал губы.        — У вас однозначно многоплодная беременность, — озвучил он то, что они и так знали от измерившего пульс Амане семейного лекаря, но потом добавил то, что ещё никто не знал: — Детей не меньше трёх. Скорее всего больше. До срока вы их не доносите, и, откровенно говоря, вряд ли хоть один ребёнок проживёт дольше суток. И вряд ли вам для начала удастся родить.               Ренгоку-сан мало что смыслил в происходящем, но доложил, что врач много говорил про пуповины и то, как они часто путаются и мешают даже в обычных родах и уж тем паче — многоплодных.        — …Поэтому он рекомендовал косое сечение, — взяла слово явно больше вынесшая из приёма Канаэ Кочо, но уже начавшему ёрзать на месте Кагае её слова ничего не сказали. — А ещё он посоветовал заранее оставить заявку на то, чтобы новорожденных поместили в кувезы. Они в любом случае родятся недоношенными, и это позволит им окрепнуть.              Впервые слышащий о подобном Кагая уточнил, что это, и оказалось:        — Инкубатор для малышей, которые рождаются раньше срока, а при многоплодных беременностях дети сто процентов родятся рано, — довольно понятно пояснила Канаэ, но потом замялась, и слово вместо неё снова взял Ренгоку-сан:        — Как нам объяснили, это выглядит как огромный шкаф со стеклянными дверцами, в него встроен паровой двигатель, который нагнетает воздух и поддерживает внутри этого ящика всё время одну температуру, влажность, ну и что-то ещё делает.        — Его можно купить? — первое, о чём подумал Кагая.        — Я спросил, но эта штука стоит бешеных денег.        — Договорись с теми, кто поставляет эти кувезы в больницы, пусть два кувеза продадут нам даже по завышенной цене, а когда надобность в них отпадёт, мы перепродадим их больнице вдвое дешевле, — уже всё для себя решил Убуяшики Кагая и поднялся с места, чтобы сейчас же пойти к Амане. — О первом скажи поставщику. О втором — заведующему больницей, — он не собирался экономить на родных детях.              Сделка удалась, и меньше чем через два месяца в комнате, которую быстро и нервно готовили под детскую, появилось два шкафа на манер европейских.       За всеми этими беспокойствами Кагая упустил тот момент, когда кожа на его левом виске потеряла всякую чувствительность к температуре и прикосновениям, к боли — он не заметил всё это и осознал, лишь когда случайно почувствовал её бугристость.       Похолодевший изнутри, с трясущимися губами и негнущимися ногами, он долго и уныло искал зеркало в поместье — в собственной комнате Кагая не держал ни одного, и нашёл оное лишь у служанки. Нехотя посмотрелся — из отражения на него глядели фиолетовые глаза с розовыми белками, и кожа под волосами на виске оказалась такой же — гладкой, блестящей и ярко-розовой.       Кагая опустил зеркало.       Начесал волосы на висок, так что они даже немного прикрыли угол глаза, и впихнул зеркало в руки ожидавшей его в отдалении служанки. — Ояката-сама… — Ничего страшного не случилось, — мягко произнёс он, то ли успокаивая себя самого, то ли не желая разговоров о собственном здоровье, пока во главе угла стояла тяжёлая беременность Амане.              Вот только роды, ожидавшиеся раньше срока, начались даже раньше самого «раннего срока» — Амане ещё даже не успели увести в иное поместье. Вокруг неё, часто и тяжело дышащей, с самого утра суетились врачи, лекари и монахи, готовя не то тело, не то душу, и стоило лишь Амане и всем причастным окончательно скрыться за дверьми, как Кагая начал метаться по коридору, при каждом судорожном и высоком женском крике порываясь войти, но его рьяно удерживали на месте.              Вызвавшийся помочь морально Тенген выглядел так, словно его род никогда не будет продолжен, Гёмей не прекращал лить слёзы, с лица Кёджуро сползла неизменно бодрая улыбка, и бедолага отливал нездоровой синевой, а тихо икающая Канаэ явно мысленно клялась умереть старой девой.              В один момент все стихло — Амане перестала кричать.              Стало настолько тихо, что обмерший и почувствовавший холодок по спине Кагая слышал, как в саду шуршит первая листва на ветру.              Да что происходит?        — Что происходит?! — с грохотом распахнул он сёдзи и влетел в комнату под крик за спиной:        — Ояката-сама!        — Сюд-да нельзя!        — Что с Амане?!              В комнате стоял смрад крови и пота. Руки повитухи были красными, ярко-алыми, а её глаза, казалось, вот-вот выпадут из глазниц. Амане лежала без движения, но Кагаю сейчас пугала не она. Стоящая рядом акушерка держала на своих окровавленных руках что-то… что-то… очень отдалённо похожее на…        — Что ты держишь?              Акушерка попятилась.              Дрожащая рука Убуяшики Кагаи указывала прямо на окровавленный кусочек… м-мяса?        — Что в твоих руках?        — Ояката-сама, никто не ожидал такого исхода…              Какого исхода?              Какого исхода никто не ожидал?        — Госпожа никак не могла разродиться, она устала и уже не могла тужиться, а выдавливать детей мы не решились! — зачастила старая повитуха, боком подходя к сгорбившемуся Кагае, у которого задрожали губы. — В таких случаях используются щипцы, но мы не думали…              Какие ещё щипцы?..              Кагая, не мигая, обвёл безумным взглядом всех присутствующих, пока не нашёл того, в чьих руках и правда лежали огромные щипцы. Моргнул. Посмотрел на полуобнажённую Амане.              Её чудовищный живот по форме напоминал огромный жёлудь и стоял почти вертикально, а по цвету точь-в-точь как пятна проклятья Убуяшики — вздувшиеся вены прочертили некогда белую кожу, всю рваную, покрытую растяжками с пол-ладони шириной.              Его Амане. Его прекрасная, словно сама весна, Амане лежала недвижимая, точно мёртвая, и всюду была кровь. Всюду была её кровь…        — Что вы сделали?.. — заикаясь, спросил он, и вошедший вслед за ним Гёмей начал было:        — Ояката-сама, вы должны выйти…        — Что вы наделали?!              От его вопля из сада с оглушительным карканьем разлетелись все вороны!              Он понял, что лежало на руках акушерки, что это был за кусочек плоти, — его размяли, его раздавили, сломали, его убили!        — Вы убили ребёнка! Моего ребёнка!!! — бросился Кагая на взвизгнувшую повитуху. — Убили!        — Ояката-сама! — прямо за спиной раздался выкрик Гёмэя! — В этот нелёгкий час сохраняйте присутствие духа!              Его схватили за руки, его впервые в жизни схватили за руки, заломили их за спину, потащили из комнаты прочь! — Не гневайтесь так! — Кагая-сама, вы ничем не поможете! Нужно уйти!       Пустите! Кагая упирался, вырывался, молотил ногами по воздуху и изгибался всем телом, но без толку. Без толку! Без толку! Без толку!!! Его тело ни на что не способно! Его слабое бесполезное тело! Он только приказы отдавать способен, его слушают беспрекословно!..              Слушают.              Упавшие волосы заслонили взмокшее лицо.        — Пустите меня. Немедленно.              Прежде удерживавшие его каменной хваткой руки Гёмэя дрогнули. За спиной послышался гул — наконец обрётший свободу Кагая обернулся через плечо. Великан стоял на коленях, глотая ртом воздух и упираясь об пол ладонями. Его попытки подняться привели лишь к окончательному падению лицом в пол. Все остальные присутствовавшие — и повитуха с монахом, и Канаэ, и Кёджуро, и Тенген — все выглядели так, словно их по головам прибило огромными мешками; все они покачивались, держались руками за стены и мебель для равновесия, а по их лицам ручьями струился пот — никто даже не шевелился.              Никто не мог шевельнуться.              Один лишь Кагая продолжал стоять ровно; он смотрел на Амане, а затем абсолютно спокойно обратился к повитухе, на чьём лице не было ни кровинки:        — В чём причина родовых осложнений?        — Пуп-повины п-п-переплелись, господин, зап-путались, как и боялись все, дети ни-ни-никак не могут родиться сами…        — Что можно сделать? Без щипцов. Без выдавливания.              Его Амане не может умереть вот так. Рожая его детей. Захлёбываясь его жадностью.        — Ей может помочь только одно, но никто из нас пока не решался…        — Что?! — схватил он эту тварь за плечи и затряс, его самого снова заколотило!!! — Что ей поможет, что это?!        — К-кесарево сечение! Оно! Только оно!              Точно. Канаэ или Ренгоку Шинджуро упоминали об этом, когда вернулись из поездки, но Кагая так и не успел — не удосужился — узнать, что подразумевается под этой манипуляцией.        — Как его проводят? — спросил он, даже не надеясь на что-то хорошее — и правильно:        — Госпоже Амане необходимо разрезать живот, — позвучал со стороны робкий голосок отмершей Канаэ. — Кожу, мышцы, а затем и матку, чтобы извлечь из утробы детей.        — Как такое возможно? — выпустил потрясённый Кагая повитуху из своей хватки и отступил. — Разрезать? Как разрезать?              Пришедшие в себя хаширо смотрели на него так, как никогда прежде не смотрели, но, главное, взявшая себя в руки Канаэ Кочо схватила повитуху за локоть и, подтащив ближе, зачастила:        — Ояката-сама, вы не должны так сильно этого бояться. Кесарево сечение известно уже многие века, а сегодня так рождается каждый пятый ребёнок. Госпожа Амане сможет пережить операцию, и с детьми всё будет в порядке, если больше не медлить.        — Ты сможешь помочь ей? — с надеждой спросил он, но Канаэ замотала головой, благо тут же произнеся:        — Акушерка сможет, — указала она на прежде стоявшую с тельцем его убитого ребёнка женщину, которую пригласили со стороны. Сейчас та была бледна, но почти что спокойна и в ответ на его взгляд мелко кивнула. Неуверенно кивнула, но тут же закивала часто-часто. — Доверьтесь ей, Ояката-сама, — взмолилась обхватившая его плечи Канаэ, заглянула прямо в глаза. — Меньше чем через час вы увидите своих детей, а госпожа Амане будет отдыхать.        — Я останусь здесь.        — Но господин! — вновь обрела дар речи акушерка, Кагая повторил:        — Я хочу быть рядом с Амане.               Ведь, если она умрёт, выпотрошенная по его воле заживо, он не простит себя до конца дней. Он сам себе живот вспорет этой же ночью.        — Если иного варианта нет, начинайте.              И вот, нож в руках произнёсшей краткую молитву акушерки разрезал живот Амане — Кагае показалось, от самой груди и до паха. Перед глазами плыло… Кровь обильно текла на футон, тёмные пятна не позволяли ничего видеть. Руки… женские руки погрузились прямо в огромный живот, вытягивая за собой кусочки органов и плоти…              Колени ослабли, перед глазами возник потолок, и стало легко-легко…        — Ояката-сама!!!        — Не дайте упа!..        — Девочка! Это девочка!              Девочка?..              Амане вновь закричала! Закричала истошно и страшно, Кагая подскочил с пола! Как он мог упасть в обморок посреди родов?! Как мог?! Амане кричала-кричала-кричала, её ноги возили по футону — да сколько же она будет мучиться?!        — Что теперь?!              Кагая схватил акушерку за плечо, рванул на себя!              Рот её весь был в крови. И клыки тоже. И огромные монструозные руки с когтями и чешуёй, которыми демонша копошилась во вспоротом животе сипящей Амане, а затем вырвала оттуда кусок плоти под страшный визг!        — А-А-А-А-А!!!        — …снулся!        — Ояката-сама пришёл в себя!              Темнота! Темнота-темнота, где же Амане, почему так темно?! Голова кругом, ничего не видать, что-то мягкое, что-то твёрдое, свет — это выход, он пополз на четвереньках в сторону света, когда плеча с опаской коснулась рука.        — Не трогай, Гёмей, вдруг опять нас ярко приколотит к полу.              Перед бегающими глазами возникло перепуганное лицо Канаэ — слишком часто оно сегодня было таким, хотя обычно с него не сходила мечтательная улыбка.        — Ояката-сама, госпожа жива, она благополучно разродилась, детки все живы, здоровы, и вы успокойтесь!        — Да, она жива.        — Блестяще жива! — дополнил стоящий возле дверей Тенген, чьи бриллианты бросали во все стороны солнечные зайчики, и именно они привели Кагаю в чувство. — Гёмей, убери руки, не рискуй столь ярко собою и нами.              Кагая так и замер: на четвереньках посреди собственной спальни, подорвавшийся с футона и вслепую поползший к дверям. В-выходит, ему приснился кошмар? Это был просто кошмар?        — Амане жива? Вы сказали, она жива? — только сейчас до него дошёл смысл сказанного Канаэ.        — Верно, — подошедший к нему Тенген помог встать на готовые в любой миг подкоситься ноги и вернуться на футон. — Она жива, роды блестяще завершились два часа назад, и сейчас жизни нашей ярчайшей госпожи ничего не угрожает.        — А дети? Что с ними? — ухватился Кагая за руки Тенгена, едва ли себя контролируя, но его уверили:        — Все дети, ярко родившиеся с помощью кесарева сечения, находятся под присмотром в кувезах, — единственный сохранял полнейшее спокойствие и холодную голову Тенген.              Привлёкшая его внимание Канаэ больше не казалась до смерти перепуганной, но явно нервничала, сообщая действительно важное:        — У вас с госпожой родилось двое старших девочек, мальчик и ещё две младшие дочки.              Пятеро? Пятеро детей, уму непостижимо… Нет.              Шестеро.        — Тот первый ребёнок. Которого вытащили щипцами, — тихо спросил Кагая.              Хаширо уныло переглянулись.        — Это был мальчик, — взял слово прежде молчавший Гёмей. — Акушерка, того не желая, слишком сильно сжала щипцы. И-им-м…        — Я скажу тусклую правду, — без тени улыбки продолжил вместо замявшегося Гёмея скрутивший руки на груди Тенген. — Ему раздавили череп. Малыш умер, не сделав и первого вздоха.              Старший сын…        — Но остальные детки родились благополучно, и у госпожи уже почти полностью спала температура, — тут же с наигранной бодростью вклинилась Канаэ. — Не гневайтесь больше так на ту акушерку и на повитуху тоже. Они правда всё делали верно, но даже тройня — это огромная редкость. Во всей Японии едва ли найдётся больше двух повитух, принимавших столь многоплодные роды; никто не мог ожидать, что детки родятся настолько крохотными и слабенькими. Даже родившиеся — они хрупенькие, словно высохшие осенние листики. Чуть надавишь и всё.        — Я хочу их увидеть. И Амане, — начал Кагая вновь подниматься с футона.              Больше ему никто не препятствовал.              Канаэ проводила Кагаю в комнату, где суетились люди, все при виде него обернулись, кто-то встал на колено, но кто-то лишь поклонился и вернулся к тем самым шкафам со стеклянными дверцами и баллоном по правую стенку.              Подойдя ближе, Кагая заглянул внутрь кувеза, где среди одеял лежало два беленьких комочка. Его дети…        — Это ваши старшие дочки, Ояката-сама, — сказала вставшая рядом та самая акушерка, но Кагая на неё не смотрел. Касался пальцами стекла и думал:              Дочки? Так эти малютки — его девочки? Он видел только крохотных сморщенных, как печёные яблочки, куколок. Крохотных, просто малюточек, они поместились бы на двух его ладонях!.. Вторая девочка лежала к стеклу ножками, и Кагая видел только одну пяточку длиной меньше его пальца.              Словно игрушечные. Точно куколки! Куколки шелкопряда.              Вставший за его плечом Тенген с любопытством заглядывал за стеклянные дверцы кувезов и тихо присвистывал, а когда Кагая глянул на него, оглушительно громко заявил:        — Зачать своей жене стольких детей разом, господин, — это очень ярко!              А?!        — Я никогда не видел более яркого молодого отца, чем вы!        — Верно! Продолжение рода — один из важнейших долгов человека перед семьей! Вы исполнили свой долг с честью! — подхватил стоящий неподалёку Кёджуро, так что лицо сбившегося с лиричных мыслей Кагаи загорелось ещё пуще, а голова от прилившей со стыда крови закружилась.              Посмеивающиеся в рукава на заднем фоне женщины пришли ему на помощь со словами:        — Пятерняшки — это действительно редкость. Скоро их нужно будет аккуратно осмотреть и покормить.              Медленным шагом перешедший ко второму шкафу, где лежало три свёрточка, Кагая завороженно и заторможенно спросил:        — Я могу их сам… покормить?        — Конечно-конечно! — зачастили все вокруг, и вскоре в его руки положили шевелящийся горячий свёрточек.        — Это ваш сын, Ояката-сама, — сказали благоговейное, но на фоне звучало едва различимое:        — Посмотри, они же размером с новорожденных котят. Дети Убуяшики, даже появляясь на свет в срок и по одиночке, часто умирали во младенчестве, а эти и до дня присвоения Первого имени не доживут. Помогут боги, одного выходить получится. Дай Небеса, это будет мальчик — госпожа Амане не выдержит ещё одну беременность и роды.              Кагая плохо помнил первые дни после рождения пятерняшек, — но главное, никто из них не умер ни к третьему, ни к пятому, ни к седьмому дню, и Кагая собственными руками первый раз обстриг своим малышам волосы — снежно-белые у девочек и почти незаметный чёрный пушок сына, после чего дал всем детские имена. Кагая сидел подле них, с трудом отвлекаясь на дела корпуса, которые сразу отошли на второй план. Амане почти всё время спала и была крайне слаба, но врачи уверяли, что воспаление спадает и жизнь госпожи вне опасности.              Приняв немало поздравлений, лучше всего Убуяшики Кагая запомнил слова Джигоро Куваджимы, этого ветерана корпуса истребителей демонов:        — Поздравляю вас с рождением детей, Ояката-сама. Пусть девочек обойдёт беда и они найдут покой от семейного проклятия в домах своих мужей, а Кирии-сама не придётся продолжать ваше дело.        — Это поистине лучшее пожелание, что могли получить мои дети, — поблагодарил Кагая, уповая лишь на милость небес.              Беды начались на девятый день: сначала Хинаки утром, а за ней и Кирия ближе к полудню ненадолго перестали дышать. Следившая за ними в тот момент служанка дважды вбегала в комнату с истошными криками:        — Они умерли!!! Умерли! — от которых у подрывавшегося с места Кагаи каждый раз едва не останавливалось сердце.        — Апноэ недоношенных, — моментально определил врач, прибывший уже после того, как Хинаки и Кирия вновь начали дышать. — Либо приступы пройдут сами собой, либо приведут к печальному исходу. Помочь вашим детям дышать никто не сможет.              И только Кагая свыкся с этой мыслью и перестал каждый час бегать проверять, не умер ли кто-то из его малышей от удушья, как случилось новое горе: заболела Каната — самая младшая и самая маленькая из всех детей. Осматривая её и с усилием открывая вечно закрытые глаза малышки, врач однажды произнёс:        — Зрачки белеют. Может развиться отслоение сетчатки и слепота.              Кагая уже устал спрашивать: «Что можно сделать?» — ведь почти всегда получал ответ: «Ничего. Только наблюдать».              Наблюдать.              Кагая устал наблюдать.              Он уже наблюдал смерть своего отца, матери, своих братьев, а больше умирать в клане Убуяшики было некому. Деды и бабушки, тёти и дядья, двоюродные и троюродные родственники, столь обильно наполняющие иные семьи, — никого из них у Кагаи не было. Если все мужчины в их роду были обречены страдать от одной и той же ужасной болезни, при этом порою даже не доживая до начала её появления, то женщин в клане не было вовсе.              Рождающиеся девочки были даже более хилыми, чем их братья, часто простывали, страдали желтухой, краснухой, корью, скарлатиной и ангиной, рахитом и слабостью сердца. С ними постоянно случались несчастные случаи. Постоянно. У дочерей Убуяшики были ломкие косточки и тонкие связки, отчего девочки ломались с лёгкостью фарфоровых кукол; могли подвернуть ногу, спрыгнув с крыльца, или слечь с воспалением лёгких, просто выйдя снежной зимою на улицу, — папа рассказывал, именно так умерли все его сёстры.              И всё же, если дочерей клана удавалось сберечь до тринадцати лет, когда наступал брачный возраст, их в тот же день выдавали замуж, чтобы скорее сменить фамилию и вывести из-под гнёта проклятия. Неясно отчего так, но попытки отдать девочек в приёмные семьи ничем хорошим не заканчивались: видимо, у проклятия были строгие правила игры. С момента замужества бывшая дочь Убуяшики обрывала все связи с кровной семьёй, словно была сиротой, и больше никто ничего в клане о них не слышал.              За мыслями о том, что его дети могут умереть раньше него самого, уже давно смирившегося с мыслью о собственной смерти до появления первых морщин, Кагая почти спокойно принял то, что лиловые бугры вздутых нервов, прочертившие его левый висок, дошли до уголка глаза; то, что его левый глаз с каждым новым днём видел всё хуже и хуже. Это ничего. Он знал, что ослепнет. Главное, чтобы Каната осталась зрячей.       Сидя тем вечером в детской и держа Кирию на руках, Кагая гладил сына по мягкой и гладкой, словно спелый персик, щёчке, пока его обречённый сын порывался всем телом и подёргивал ручонками, как это делают все здоровые дети, и вдруг схватил его всею своей крошечной пятернёй за нос.              Губы Кагаи тронула улыбка.              Успев за время беременности Амане отметить пятнадцатилетие, он с невиданной доселе пышностью справил два месяца жизни своих детей после появления на свет. Для них всех это поистине праздник!              Едва ли окрепшая Амане сидела рядом с ним в платье цвета «вишня», и светло-жёлтый атлас лишь пуще подчёркивал её нездоровую бледность, а сиреневый подклад углублял тени, залёгшие у неё под глазами. Несмотря на то, что с детьми много времени проводили няни и саму Амане и он, и все вокруг постоянно уговаривали поспать, отдохнуть, заняться швом и животом, она всё равно выглядела измученной.              Уже достаточно окрепших, чтобы дышать самостоятельно и не лежать в кувезах, девочек сидящие рядом служанки кормили с пипеток по капелькам, поскольку даже самостоятельно сосать молоко они ещё не могли. Укутанные в нагретые и пропитанные специальными маслами одеяльца, они почти не шевелились и только жалобно попискивали, всё больше напоминая котят. В отличие от них, Кирия бойко требовал материнскую грудь, не желая насыщаться теми же крохами, что и сёстры, и сейчас вполне активно кушал крохотные кусочки рыбы на радость всем сидящим за столом.              Вынужденная достаточно рано удалиться Амане на праздник, полный весёлой и бесцеремонной шумливости, больше не возвращалась, но сумела перед уходом убедить Кагаю, что всё в порядке, и, чистосердечно поблагодарив всех пришедших, тихо вернулась к себе.              Той же ночью Кагая впервые после родов посетил жену. Они не спали вместе с тех пор, как беременность Амане стала очевидна, и…        — Не надо, — произнесла Амане раньше, чем он даже успел опуститься на её футон. Боясь худшего, Кагая обеспокоенно спросил:        — Живот ещё болит? Шов? Температура? Ты устала? — зачастил он и принялся извиняться: — Мне не стоило устраивать праздник, я совершенно о тебе не подумал, прости, я!..        — Нет…        — Давай я уйду к себе, ты отдохнешь получше…        — Не уходи, — ухватилась Амане за его руку. — Я не устала. И ничего не болит.        — Тогда что случилось?              Амане дёрнула плечом. Сгорбленно сидящая на футоне — она была подобна деревцу, погнутому жестоким ураганом, и её слова:        — Стыдно.              Совершенно её не понявший Кагая округлил глаза. Стыдно? Это как? Стыдно оставаться с ним наедине? Стыдно уединяться после гостей, стыдно?..        — За что тебе может быть стыдно? — За тело. — Амане!.. — воскликнул он, но та лишь развязала пояс, несмело разведя полы кимоно. Серый свет ночи был тускл, но позволял видеть достаточно. — Как этого можно не стыдиться? — не поднимала Амане глаз на него, но Кагая её всё ещё не понимал.       Его рука легла на живот, прямо поверх пупка. Вернее, поверх того места, где прежде он был. Сейчас кожа хлипкими складками лежала на бёдрах и свисала с боков. Мягкая, морщинистая, растянувшаяся до нереальных размеров во время беременности пятерняшками, она, вся полопавшаяся и в белёсых растяжках, просто осталась лишней. Всё ещё красный и толстый рубец от пупка и вниз шёл прямо рядом с тёмно-коричневой линией, что прочертила живот от груди и до того рубца.        — Видишь это? — раздался тихий шёпот и частое, нервное: — И это только живот. А эти тёмные растяжки на бёдрах? А грудь? — сидела она с вытянутыми вдоль тела руками, и Кагая с шоком смотрел, как по её щеке скатилась слеза, чтобы оказаться нервно стёртой. Слуха коснулось: — Я не могу не то что посмотреть на себя, мне противно трогать своё новое тело!.. Уродство.              Кагая, мягко-мягко касаясь её живота, провёл ладонью плавно вниз. По животу, ничуть не уродливому, как не были уродливы ни бёдра, ни грудь его жены, ведь:        — Амане, ты словно ранняя весна. Когда ещё заснежен сад, но в голубом небе летают птицы и мягко греет солнце, — прошептал он ей на самое ухо, чтобы услышала, чтобы не сомневалась: — Ты — начало жизни, когда душа полна надежд и веры, не властны над тобой ветры увядания.              Сморгнув с ресниц капли слезинок, Амане закрыла глаза, когда он сам стёр её слёзы со словами абсолютно искренними:        — В тебе нет ни праздной рассеянности осени, ни скованности зимы или оживлённости лета — твоя осанка гордая, манеры сдержаны, ты многое таинственно скрываешь, подобно древу в тугих бутонах на ветвях. Не стыдись того, что подарила нам детей, не стыдись того, что выносила и родила их всех. — Я вовсе не, — сбилась она с мысли, и взгляд её стал уверенней. — Я не отказалась бы ни от кого, ни от одного… Дело не в том! — Амане, ты прекрасней всех! — воскликнул он с горячностью, и то была единственная правда! — Встретиться с тобой — дар от богов, но обрести право звать тебя своей женой и матерью своих детей — кто мог подумать, что это станет явью?              Кагая не знал, что сказать ещё. Что сделать. Как доказать прекраснейшей в мире, что она такова? Поэтому он лишь лежал рядом со своей женой, пока та не поддалась сну, и, укрыв одеялом, сам уснул.              После той ночи лишь странней было слышать слова Тенгена, обратившегося к нему после доклада с очень уж личным вопросом:        — Господин, зачем вы женились? — и Кагая ответил так, как решил для самого себя:        — Жена — это половина мужчины, его самый верный друг; любящая жена — вечная весна добродетели, удовольствия, богатства; верная жена — лучшая помощь в поисках земного и небесного блаженства; мило беседующая жена — товарищ в одиночестве, отец в совете, мать во все времена страданий, отдых в прохождении через пустыню жизни.        — Вот как… — задумался Тенген и заявил: — Это очень яркое признание! И поэтичное. Вы так ярко любите госпожу Амане. Зная ваши к ней чувства, кажется, что эта женщина совершенна во всём, однако сложно представить, чтобы в мире жила столь необыкновенно яркая женщина!        — Амане в моих глазах не просто не имеет недостатков, — подтвердил Кагая, мечтательно улыбаясь и мыслями уносясь на внутренний двор поместья, где его жена и дети сейчас отдыхали. — Амане — весна моей жизни. Подобно весне, она исток моей жизни.       И, подняв глаза к омытому росою на рассвете небу, нежно-голубому с розовым подтоном, он сказал:        — Для меня очень многое значит время. Я всегда отмеряю его. Считаю каждый прожитый день. Стараюсь спать меньше, стараюсь быстрее всё делать. Стараюсь не тратить ни мгновенья ни на что лишнее. Я всегда экономлю время, — признался он, но, вспомнив её, добавил: — А с Амане всё иначе. Ради неё я могу желать, чтобы время бежало быстрее или, наоборот, тянуть его. Рядом с ней я забываю о времени. Понимаешь? Она дарит мне самое ценное, что для меня существует.        — Теперь я понимаю, — признал Тенген, и выражение лица его заметно изменилось. — Госпожа Амане — невероятная женщина. И отныне защита её жизни для меня будет приравнена к вашей.                    Однако чего Кагая никак не ожидал, так это того, что когда Тенген прибудет к нему с докладом в следующий раз, то с гордостью возвестит:        — Ояката-сама, я последовал вашему яркому примеру и сам ярчайше женился! Трижды!        — Трижды? — подумал, что ослышался Кагая, но слух его не подводил:        — Именно! Три яркие куноичи стали моими жёнами, чтобы сделать мою и без того яркую жизнь ещё ярче!        — Ты женился на Суме, Макио и Хинацуру?! — потрясённо воскликнул Кагая, прекрасно помня неизменных компаньонок Тенгена, но никак не ожидая того, что им взбредёт в голову образовать полигамный брак. В их-то прогрессивное время! Когда в каждом доме горят лампы накаливания!              Тенгена же лампы накаливания ничуть не беспокоили, поэтому он подтвердил:        — Именно! С кем, как ни с ними, я могу разделить свой жизненный путь?        — Но сразу на трёх… — всё никак не мог принять этот факт Кагая, кажется его собеседника ничуть не волнующий:        — Ну и что? Зато теперь у меня стало втрое больше времени! Разве это не блестяще?              Не став уточнять, коим образом три жены должны были утроить отведённое Тенгену время, Кагая предпочёл плавно свернуть с темы и вернуться к обсуждению задания — тем более что сам бывший ниндзя охотно перешёл к делу, но даже так сумел удивить его. Оценивая серьёзность противника, произнёс в ответ на невольные сетования Кагаи в собственной подчас бесполезности:        — Зря вы себя недооцениваете, Ояката-сама, — но только Кагая уже настроился услышать что-то опостылевшее про свой ум, дальновидность и прочее-прочее-прочее, как внезапно ему напомнили нечто совершенно иное: — Я никогда не забуду день родов госпожи Амане. Помните? Тот момент, когда вы ворвались в родильную комнату, весь аж багровый, с безумными глазами, и блестяще скрутили всех, кто там был, включая и меня, и Кёджуро, и даже Гёмея, вообще всех вы тогда скрутили в бараний рог одним своим словом.              На этой ноте скрутив собственные руки на груди, так что золотые наручи блеснули в дневном свете, Тенген уже чуть мрачнее добавил:        — Надеюсь, это никогда не представится случая подтвердить, но мне кажется, в реальном бою с демоном вы одержали бы блестящую победу. Я уверен, прикажите вы кому угодно тем самым своим голосом совершить харакири, никто бы даже не размышлял. — Если бы харакири позволяло избавляться от демонов, поверь, я бы стоял на передовой, — без смеха произнёс Кагая, но Тенген качнул головой: — Вам стоять на передовой не требуется, Ояката-сама, ведь, если это случится, никто из нас не сможет быть уверен в своём тыле.       После того разговора вести дела корпуса истребителей демонов Кагае стало легче. Действительно легче, словно чувство бесполезности, не позволявшее ему уверенно отдавать приказы и решать чужие судьбы с уверенностью бога, сменилось уверенностью при полном осознании своего долга. Благо, действительно страшных нападений со стороны демонов не случалось, и у Кагаи появилась возможность не просто метаться между жертвами нападений людоедов, а продумать план, который мог обеспечить окончательную и бесповоротную победу над Кибутсуджи Мудзаном — раз и навсегда.       Время уносилось вдаль неудержимо, и, когда пятерняшкам исполнилось три года, с невиданной пышностью справили обряд Надевания хакама. Казалось, эти три года их жизни Амане не спала вовсе, несмотря на всех приставленных ей в помощницы нянь и служанок.              Задиристая Куина, пусть и была самой младшей, вечно раздавала сёстрам и брату затрещины, провоцировала их на драки и сама постоянно ходила в лучшем случае в бинтах, в худшем — в гипсе, и при всём этом после получения каждой ссадины рыдала столь самозабвенно, что эхо раздавалось по всему поместью, и Кагая порою начинал всерьёз думать, как бы их не услышали демоны. С возрастом приставать к Хинаки она перестала, кажется, побаиваясь недовольства самой старшей сестры, но вот остальным продолжало доставаться.       Больше всего от её характера страдала Каната, чья полная слепота, ко всеобщему счастью, так и не наступила, но чьё зрение с младенчества явно оставляло желать лучшего. Будучи самой слабой и болезненной из всех, Каната росла довольно боязливой и из-за нападок Куины старалась держаться брата, будучи всегда подле него, словно негатив фотографии.       Хинаки, пусть и являлась старшей сестрой лишь формально и никто старался не акцентировать на этом внимание, росла самой вдумчивой из детей и одновременно замкнутой. Пока остальная четвёрка нет-нет да совершала дружный набег на кухню, или шарилась по чердаку в поисках «сокровищ древних мудрецов», или устраивала из жилого павильона поместья место последней битвы с «Муданом» — которого по неясной причине вечно изображал ноющий Кирия, их старшая сестра играла сама с собой. Заманивания сестёр и брата в их компанию её ничуть не соблазняли, любая совместная активность не привлекала, и как-то так вышло, что Хинаки первой начала помогать Кагае с делами и оказалась представлена хаширо официально, что донельзя расстроило Кирию.       Самым настоящим солнышком в их семье оказалась Ничика — от одного взгляда на неё светлело на душе. Почти всегда с искренней улыбкой на лице, подчас настолько широкой, что становилось видно зубки, Ничика сдружилась со всеми, с кем только могла, и частенько пропадала в поместье бабочки в компании местных воспитанниц. Донельзя любознательная, она как первая научилась сначала ползать, а потом ходить, так и ушлёпывала на своих ковырялках то внутрь ближайшего сундука, то чердака, то пруда. Так, однажды удачно заметивший неприметно для всех утопнувшую сестру Кирия был молодцом, что поднял крик, но добавил нервотрёпки, когда сам сиганул в пруд спасать сестру и наглотался воды. Благо, в отличие от сестры, не простыл.       Удивительно, на фоне своих сестёр, таких одинаковых на лица, совершенно разных по характеру, но равно болезненных, Кирия рос совершенно здоровым — казалось, переодевание его в девочку действительно скрывало сына от застарелого гнева богов. О его сёстрах сказать так нельзя было, и, когда они зимой на четвёртом году жизни все дружно свалились с корью, с отчаянием дежурящему у их кроваток Кагае напомнили: — Лет с одиннадцати стоит начинать думать, за кого их можно выдать замуж, — но Кагае претила сама мысль о том, чтобы отдать своих маленьких девочек замуж в столь юном возрасте. В эпоху Хэйан брак в тринадцать лет был нормой, но сейчас казался дикостью. Вот только никакой другой возможности спасти жизни дочерей мироздание не давало.              Думая об этом и после их выздоровления, понимая неизбежность грядущих женитьб и прикидывая, кто мог бы стать для его дочерей хорошими мужьями, Кагая вынужденно осознавал, что, с учётом смертности в его ближнем кругу общения, гадать бесполезно, а значит, нужно рассматривать варианты из внешнего мира, к которому его девочки не готовы от слова совсем, и, что хуже, они выйдут замуж за тех, кого едва ли будут знать дольше пары часов.              Маясь от этих мыслей в постели и невольно касаясь огрубевшей и потемневшей кожи на виске и уже почти половине лба, от которого к глазам тянулись вздувшиеся и лишившиеся всякой чувствительности нервы, изнывающий от ставшей почти круглосуточной и ежедневной головной боли Кагая водил пальцам по тем буграм, пока не почувствовал, что на него смотрят. Отдёрнув было руки от лица, он замедлился и спокойно, словно так и надо, опустил их на колени. Сел на футоне. Чуть улыбнулся.              Поздно — он видел в глазах своего сына то, от чего хотелось ослепнуть немедля.              Он видел страх. Войдя в его спальню, Кирия неуверенно протянул:        — Папа…        — Ты чего не спишь? — ласково спросил Кагая и протянул вперёд руки, тем самым дав сыну возможность подбежать, гулко ударяя пяточками по полу на каждый шаг, и рухнуть к нему в объятья. Заглянув в его глаза, унаследованные от Амане, Кагая мягко спросил: — Кошмар разбудил? Или просто не спится?        — Не спится, — дёрнул сын плечом и, завозившись, а потом вновь взглянув на него, решился спросить: — Пап… А это больно?              Детская рука робко указывала на его лицо пальчиком.              Как заставить себя ободряюще улыбнуться? Как заставить сказать правду? Признаться.              Слипшиеся от молчания губы приоткрылись…        — Это не больно, Кирия.              Зачем он лжёт?        — Это больше похоже на то, как будто кожа онемела.              Зачем скрывает всю истину?        — Знаешь, когда отсидишь ногу или отлежишь руку?               Выглядящий чуть менее напуганным Кирия мелко закивал.        — Ну вот, — протянул Кагая руку в сторону обречённого на страдания сына, и тот рыбкой скользнул ему под бок. — Бояться нечего.              Ведь, в конце концов, бойся-не бойся — исход ждёт один. И Кирие об этом уже кто-то шепнул. Или он сам услышал от слуг — рты Кагая никому не затыкал, и тема проклятия не была табу в его доме, в отличие от родительского. Там все молчали, но от этого страх лишь нагнетался, обильно подкармливаемый мамиными шаманствами, молитвами и истериками.              С тихим шорохом отворились сёдзи, и на пол упала полоса жёлтого света.        — Что случилось, Кагая… Кирия? — удивилась Амане, которая ни разу за пять лет их брака ничего не сказала по поводу проклятия Убуяшики, ни разу не бросила на Кагаю косого взгляда и лишь терпеливо старалась облегчить его состояние. — Что ты тут делаешь, почему не в постели? — пожурила она замявшегося Кирию, и Кагая продолжил множить ложь:        — Ему кошмар приснился, вот и пришёл.              Кирия неловко молчал и продолжал забиваться ему под руку, словно цыплёнок под крыло наседки.        — Давайте ложиться спать, — мягко предложил он. — Амане, помочь тебе растелиться?        — Я сама, — подошла его жена к тумбе, где в чехле хранились её футон, подушка и одеяло. Достав всё это, она легла рядом, так что Кирия оказался между ними. Поцеловав заёрзавшего, чтобы устроиться поудобней, сына в лоб, Амане тихо велела ему: — Засыпай.              Всё стихло.              Кагая уже провалился в сон, когда почувствовал, что через него ползут. Решив, что Кирия пытается выбраться, он уже открыл было рот, но услышал шёпот:        — Куина, там папина рука, ты сейчас отдавишь ему руку…        — Я не вижу, где…              Хвать!        — Это что за вторжение? — тихо, с трудом сдерживая смех, сквозь сон пробормотал Кагая в адрес прокравшихся в спальню младших дочек, при этом чувствуя, как на него наступают ещё раз.        — Нам страшно, — улеглась прямо на него уже давно не лёгкая Куина, округляя сияющие глазищи. Ну да, она-то в их семье самая пугливая!        — Тогда давайте бояться вместе, — предложил уже начавший посмеиваться Кагая, отворачивая край одеяла и позволяя бойкой Куине заползти между собой и захныкавшим Кирией, которого тоже растолкали. Улёгшаяся с другого бока Каната тихонько шепнула:        — А вместе бояться не страшно. — А вот и страшно!.. — уже громче возразила поднявшая голову Куина, вынуждая Кагаю потребовать: — А ну устраивайтесь быстрее, пока маму не разбудили. — Я уже не сплю, — раздался недовольный спросонья голос разбуженной Амане. Бесстрашно глянувшая на маму Куина, пока её младшая сестра тихарилась под боком у Кагаи, прямолинейно возвестила:        — План-провал, — и, лягнув охнувшего Кагаю острой коленкой, развалилась прямо между ним и особо обиженно засопевшим Кирией, вынуждая всех сползти по футону.              Задёргав оказавшееся под девочками одеяло, севший на постели Кагая услышал:        — Нам не хватит одеяла. Папа, не натягивай его на себя так, — без тени смущения потребовала Куина, которую после этих слов уже укрыла окончательно проснувшаяся Амане.              Беспокоясь, как бы лежащая с самого края Каната не простыла, Кагая поменялся с ней местами, чем заслужил всеобщее возмущённое мычание, но укутал детей, устроился кое-как на самом краю футона, когда на спину мягкой тяжестью легло ещё одно одеяло.        — Вы папу совсем без всего оставили, — раздался ворчливый голос Хинаки. — Отдай им своё одеяло полностью, пап, а сам этим укройся, слышишь?        — Спасибо, котёнок, — поблагодарил пришедшую старшую дочку Кагая, видя за её спиной фигурку трущей глазёнки Ничики.               В её руках виделось ещё одно одеяло, о котором Куина тотчас деловито уточнила:        — А это ты тоже нам принесла?        — Это мы себе принесли, — шёпотом разбила Ничика надежды недовольно замычавших младших сестёр, в ответ на что прозвучал недовольный шёпот Амане:        — Пришли, так не шумите, — которая, однако, участия в их делёжке одеял не принимала.              На пару мгновений всё стихло, а затем эти таракашки снова поползли по ним обоим, о чём он догадался, потому что со стороны раздалось недовольный выдох Амане и придушенный писк Ничики:        — Всё, я больше не шевелюсь.        — Пятки-то какие ледяные, — пробурчала Амане явно в адрес Ничики, тоже заползшей прямо в середину устроенного лежбища. — прижми ко мней скорей. Ну же. Босиком, небось, все пришли по холодному полу.       За это время Хинаки устроилась с другой его стороны на собственной принесённой подушке и укрылась собственным же одеялом.        — Тебе не холодно? У самой террасы легла прямо на полу — всё равно обеспокоенно спросил он у устроившейся отдельно от всех старшей дочки, но та прошептала:        — Не хочу между вами лезть — там уже тесно, а тут хорошо. У тебя тёплая спина. — Тогда засыпай, — прошептал он в ответ и, погладив тихонько засопевшую от довольства дочку по мягеньким волосам, вернулся к остальной куче-мале.        — Подвинься… — шептала Ничика, пришедшая позже всех и не нашедшая места, на что Кирия отвечал:        — Нет…        — Ну подвинься!.. Я не хочу лежать в самой середине.        — Я сплю с мамой.        — Ну Кирия!..        — С мамой. Сплю. Я. Лезь куда хочешь.               На фоне их перебранки между Канатой и Куиной тоже началась мышиная возня:        — Не суй мне пальцы в лицо, ну не суй, ну Куи-и-ина!..        — А ты не тащи на себя одеяло.        — А ты!.. Ты!..       Кое-как угомонив шуршащих в центре образовавшегося гнёздышка Куину и Канату, Кагая обхватил их обеих одной рукой и притянул к себе. Убрал волосы с лиц этих копуш, одна из которых уткнулась лицом ему в грудь и щекотно засопела, пока вторая молча, но весьма энергично делила с братом подушку. — Спа-а-ать, — настойчиво напомнила Амане. — Живо.              Посередине сложившейся кучи-малы из тел и одеял поднялась чья-то всклокоченная макушка — в темноте Кагая не мог различить, чья именно, но вот руку Амане, лёгшую на эту самую макушку и уложившую её обратно на подушку, узнал.        — Сказала всем спать. Завтра заставлю встать вместе с собой на рассвете.               Шебуршание тотчас окончательно затихло.              Жарко, на краю его спального кимоно лежали и было не шевельнуться, подушка отошла незаметно стащившим её детям, а с футона Кагаю столкнули ещё в самом начале, но ни за что лежащий на голых досках рядом с любимыми детьми и женой Кагая бы не отдал этот момент. Невесомо гладя мирно спящих дочек по тонким мягким волосам, он не позволял своему сердцу наполниться жалостью к ним. Он не сможет быть вечно добрым папой, не сможет позволить своим детям оставаться детьми, беспечно резвиться и учиться спустя рукава. Он умрёт слишком рано, и гнёт долга переляжет на плечи Кирии. Согнёт спины его сёстрам.              Именно поэтому он обязан стать строже. Именно поэтому обязан заставить своих детей повзрослеть как можно быстрее.              А пока…              Пусть спят и видят светлые сны.              Когда Кагая проснулся, Амане уже не спала и смотрела на детей, укрытых двумя их одеялами. Сам спасённый от продутой спины одеялом Хинаки, Кагая обеспокоенно пошептал:        — Не замерзла за ночь?        — Я вставала, принесла одеяло для себя и ещё одно для детей, — шёпотом произнесла она. — И Хинаки заодно на футон переложила, а то она прямо на полу возле самой террасы улеглась.              Кагая, у которого за ночь без футона болели бок и плечо, с притворной обидой спросил:        — Выходит, я один сегодня спал на полу?        — Выходит, что так, — спокойно подтвердила Амане. — Мне удалось только положить тебе подушку под голову, чтобы удобней было. Хинаки я поднять смогла, а…               Хотевшая явно что-то ещё сказать, Амане осеклась. Смотрела на него, а он смотрел на неё — лучшую на свете женщину, лучшую мать и жену.        — Пойду распоряжусь, чтобы начали готовить завтрак, — тихо встала Амане и направилась к выходу. Бесшумно, как больше никто не умел, открыла сёдзи, а Кагая остался смотреть на сбившихся в кучку и сонно сопящих носиками детей и мечтал о том, чтобы этот миг длился вечно. Как жаль, что он не в силах позволить себе и своей семье такую роскошь.