Отсчёт времени

— Через пять дней к нам придёт Мудзан, — произнёс Кагая спокойно, словно донёс весть о визите часто гостящего родственника.       Делающая ему перевязку Амане чудом одним не выронила бинт из рук. Сделала ещё несколько оборотов вокруг обработанного мазью предплечья. — Мне требуется совершить какие-либо приготовления? — наконец совладав с голосом, выдавила она и попросила: — Приподними руку.       Кагая помог перебинтовать своё плечо, и через некоторое время Амане услышала: — Позови детей.       Амане ожидала от этого разговора чего угодно, но только не того, что, услышав безумную просьбу своего отца активизировать взрывчатку, Каната, не дослушав до конца, закричит, что ничего делать не будет, никого взрывать, никого убивать, и добьётся своими словами: — Как ты смеешь сбегать в такой час?! — завизжала вечно спокойная Хинаки и набросилась на сестру! Набросилась, точно зверь дикий! Опрокинула на пол!       Ничика закрыла ладонями рот; Амане в ужасе подскочила на ноги. Это было хуже всех драк, которые провоцировала Куина, хуже в разы, в сотни раз! Каната забилась, закричала ещё громче, истошней, Кагая с трудом сел, распахивая слепые глаза и пытаясь понять, что именно происходит. — Трусиха! Слабачка! Ты дрянь! — повторяла Хинаки снова и снова, молотила самую младшую свою сестру по лицу. — Ненавижу! — Прекратите! — потребовал Кагая, но Хинаки замерла лишь на миг, а потом бросилась колотить сестру по лицу ещё пуще.       Сжавшая кулаки Куина добавляла масла в огонь криками: — Хинаки права! Мы все должны помочь корпусу! — и начала искать взглядом Ничику, которая шагнула ближе к брату. Сам Кирия, зверем глядя на происходящий кошмар, не вмешивался. — Замолчите обе и успокойтесь! — с угрозой прикрикнула на дочерей Амане, перебивая закашлявшегося Кагаю, и быстрым шагом направилась к дерущимся девочкам. — Я не хочу умирать! Не хочу убивать, не хочу! Не хочу! Я не буду! — не прекращая вопила Каната, которую беспощадно избивала старшая сестра, и в конце концов разрыдалась. — Значит, ты предательница! — ударила её Хинаки с размаху да по губам!       Кожа лопнула! Брызнула кровь, и рыдания сменились скулением. — Ты предаёшь корпус, предаёшь нашу семью, предаёшь отца, Кирию, всех нас! Спасаешь свою никчёмную шкуру! Да кому ты нужна?! Кому твоя жизнь сдалась? Ты ничто! — кричала Хинаки в лицо сестре. — Ты ничто! Мы все ничто — мы служим корпусу! Мы живём ради него и умрём ради него же, и ты тоже умрёшь!       Кагая, который в последние дни уже не вставал на ноги, Кагая, чьи стопы были сплошь в кровоточащих и гнилых язвах, подбежал, Кагая, не видящий ничего, кроме мутного света, хромая и чуть не падая, подбежал к дочерям! Схватил замахивающуюся вновь и вновь Хинаки поперёк груди, оторвал от плачущей навзрыд Канаты. — Что же ты творишь, Хинаки? Что ты такое говоришь?.. — спрашивал он у старшей дочери, стоя на коленях, и в голосе его было столько ужаса, столько боли!.. — Хинаки права! Чего стоит её жизнь?! Да ничего! — верещала Куина, и глаза её порозовели от прилившей к ним крови.       Хинаки, наоборот, оказавшись в кольце отцовских рук, замерла — словно холодной водой окаченная. Обмякла. Свернувшаяся на полу Каната поскуливала и никак не хотела вставать, сколько бы Амане с Ничикой ни гладили её по спине и ни утешали.       Как же так, как такое случиться могло, из-за чего, почему?.. Никогда таких слов не звучало в их доме. Никогда о таком не шла речь!.. прямо.       Внезапно со стороны послышалось тоненькое подвывание. Всхлипы.       Это плакала сама Хинаки. — Я тоже не хочу умирать, — произнесла она тихо-тихо, повиснув на руках у отца и опустив голову, так что лица было не видно за волосами. — Я жить хочу. Долго и счастливо. И Кирия хочет. И Ничика, и Куина, — посмотрела она на молча хлюпающую носом Куину, которая больше ситуацию не нагнетала. — Все мы жить хотим, все! Но мы все должны умереть! Мы обязаны! — закричала она во весь голос, скорее скуля, чем говоря по-человечьи.       Кагая отпустил старшую дочку, и та, горько-горько заплакав, развернувшись, уткнулась лицом в отцовскую грудь. Всхлипывая и утирая начавшие подступать слёзы, безжалостно поколоченная Каната сидела рядом с обнимающей её Амане, уткнулась ей в грудь, копируя жест сестры, которая продолжала невнятно: — Мы рождены ради корпуса. Мы рождены ради истребления демонов. И именно поэтому мы должны умереть, как велит нам отец. — Никому из вас я не велю умирать, откуда такие мысли? — попытался грозно произнести Кагая, но не вышло. Его голос был полон страха, пропитан ужасом и жалостью, сожалением, зарождающимся отвращением к себе самому. — Но тогда как мы активируем взрывчатку?.. — задала вопрос единственно доселе молчавшая Ничика. — Я договорился с бывшим хаширо грома, Джигоро Куваджимой, — всё ещё подрагивающим голосом пояснил Кагая. — Он был учителем того смешного блондинчика? — первым вспомнила Ничика неизменного компаньона Камадо Танджиро. — Да, верно, — подтвердил Кагая. — Нет во всей Японии человека быстрее него. Он быстрее звука. Быстрее молнии. Он успеет вынести вас из зоны поражения взрывной волны, и вы все останетесь живы. Вы все.       Но не они двое.       Пользуясь молчанием угомонившихся детей, их несчастных, ни в чём не повинных восьмилетних детей, для которых всё происходящее в последние недели оставалось страшным и непонятным, Кагая разъяснил свой план: Куина и Каната должны были активизировать взрывчатку за пределами поместья, тогда как Хинаки и Ничика отвлекали бы Кибутсуджи Мудзана в пределах его сада первое время, пока растяжка взрывчатки прогорала бы по пути до поместья. Это даст время для одного разговора и даст время для спасения их всех. Кирия должен был скрыться в это время от Мудзана и его приспешников в поместье Ренгоку под защитой нескольких действующих и бывших хаширо, а также талисманами напарника демоницы Тамаё — даже рисковать жизнью единственного наследника Убуяшики никто не собирался.       Все девочки, кроме продолжающей упрямиться и рыдать Канаты, согласно кивали словам отца. Кирия расстроенно и напуганно молчал. Он так и не проронил за вечер ни слова.       Когда его сёстры уже разошлись, он в очередной раз обратился к главе корпуса истребителей демонов со словами: — Отец… Я знаю, что уже тревожил вас по этому поводу, но всё же… Прошу, подумайте ещё раз о том, кто должен стать вашим преемником. Хинаки намного умнее меня. Грамотней. Жёстче. Она прирождённый лидер. Она всегда больше помогала вам. А Ничика чаще общается с хаширо и другими охотниками, её знают и любят все, в ней больше сил и энергии. Они и старше меня. Они… каждая из них могла бы стать куда более достойной главой ордена. — Ты бежишь от ответственности? — грубо и прямо спросил тяжело дышащий от боли в растревоженных язвах Кагая, не щадя в ужасе воскликнувшего сына: — Нет! — рухнул Кирия на колени перед отцом. Глаза его были устремлены на изувеченное болезнью лицо, прямо в выцветшие глаза, но встречного взгляда было уже никому и никогда не добиться. — Я ж!.. Никогда! Ни в коем случае! Вы неверно поняли мои слова, отец! — упал он лицом в пол, впервые слыша подобный тон со стороны отца в свой адрес. Приподняв лицо, Кирия робко продолжил: — Я лишь беспокоюсь об ордене, правда… Честно… Я хочу как лучше, но не вижу в себе достаточно сил… — Тебе придётся их найти, Кирия, — сурово велел Убуяшики Кагая.       Шутки кончились.       Уговоры, ласки, заверения — их время прошло. Требовалось принимать решения. Мужские решения, даже если пострадают из-за них женщины. — Ты сам всё сегодня видел, — продолжил Кагая. — Хинаки не выдержала даже чужой мысли о том, что дело можно решить без кровопролития. Она видит в своих сёстрах и в тебе оружие, она видит оружиями всех хаширо и истребителей демонов, она не видит людей. Она всегда оставалась сторонницей именно что жёстких и жестоких решений, при ней корпус утонет в крови, никто не выживет. Ничика делит охотников на «своих друзей» и «всех прочих», а это недопустимо. Куина поверхностна и агрессивна, а Каната пуглива и слабовольна. Если у тебя остались ещё какие-то доводы, приведи их завтра, — резко оборвал он разговор. — Сегодня я слишком устал.       Тихонько простившись, мелко дрожащий Кирия мышкой выскользнул из покоев.       Кагая отвернул голову к стенке и ни на какие обращённые к нему слова Амане не отвечал; ей пришлось уйти к себе.       Заснуть никак не удавалось. В ушах стояли крики дочерей. Плач Канаты. Клич Хинаки. Свербел перепуганный шёпот Кирии. Суровый ответ мужа. Набивая рот подушкой, сотрясающаяся в рыданиях Амане глушила вой, и стоны, и скулёж. Лицо горело от дыхания в ткань, и, жадно всхлипывая, она вытирала обильные слёзы. Раздался шум сёдзи. — Мама… — раздался у самых дверей голос Кирии. — Мама, ты не спишь?       Спешно промокнув глаза, Амане повернулась к сыну. Его тёмный силуэт заслонял жёлтую полосу света, и та неровно ложилась на пол и футон, немного не доходя до лица Амане. И всё же, силясь улыбнуться в темноте, она протянула руки в сторону сына. — Иди ко мне, иди, милый, — и её мальчик быстро протопал к ней, чтобы обнять изо всех сил. Пробормотать в плечо тихо-тихо: — Я люблю тебя, мама. — И я люблю тебя, Кирия, — прошептала она, боясь, что если повысит голос, сын услышит стоящие в горле слёзы. Вновь и вновь она целовала его в макушку. — И папа тебя любит, просто больше не может говорить с одною лишь лаской. Но он тебя любит больше собственной жизни.       Как мало. — Больше корпуса.       Какая грубая ложь. — Тогда не умирайте, — раздалась жалобная просьба, режущая сердце ножом. — Хорошо? Вы же не умрёте, правда?       Ночь мягко подталкивала к откровенности, и Амане произнесла: — Твоему папе очень больно, Кирия. Порой мне кажется, что ему уже не хочется жить. Однако он хочет, чтобы его смерть принесла наибольшую пользу.       Вот только слова сына впились в грудь так, что ни вдохнуть, ни вдохнуть: — Значит, когда я вырасту, я тоже расхочу жить? — Нет конечно! — отстранившись и взяв лицо сына в ладони, Амане уверенно зачастила, глядя в глаза цвета волшебных глициний в ночи: — Ты проживёшь долгую и счастливую жизнь. Долгую-долгую, и ты не будешь болеть, как болеет твой папа, ни за что. Пообещай мне главное, — захлёбываясь словами, прошептала она, — заботься о своих сёстрах до самой старости. — Я не знаю как… — пробубнил отвернувшийся Кирия и отвёл взгляд. — Каната мямля, Куина задира, Хинаки зануда, а!.. — Не говори так. Пожалуйста, — взмолилась Амане. Сидя на коленях перед сыном и прижимая его к себе, она искала его взгляда, просила: — У них никого, кроме тебя, не останется. Даже хаширо плохо их знают. Они будут биться за тебя, но не за них. К сожалению. В их глазах девочки не более чем бессловесные помощницы твоего папы и тебя, так помоги им.       Хинаки ведь сказала правду. Жуткую правду.       Кирия ничего не ответил, но Амане увидела в темноте его кивок и обняла сына сильнее. Они справятся. Они выстоят. Они победят даже ценою двух собственных жизней, не таща за собою детей.       Они обязаны — иначе попросту невозможно.

***

      Наверное, именно после той короткой беседы в осеннем саду у корней плодоносной сливы душа Кагаи нашла не просто покой — он словно достиг просветления. Обрёл возможность «просто жить», быть естественным, действовать легко и свободно, несмотря на едва способное шевелиться тело.       В прежнем состоянии омрачённости жизнь казалась ему постоянной гонкой за желаемым, рядом проблем, которые постоянно надо решать, когда одна решённая проблема влечёт за собой другие, и так до бесконечности. Чувство неудовлетворённости преобладало, поскольку стремление достигать, хватать, контролировать ситуацию никак не удавалось остановить. Теперь же казалось, мир предстал перед ним «таким, каков он есть».       Нет-нет! Мир-то на деле остался прежним — изменилось отношение Кагаи к нему.       Ему было нечего страстно желать — он уже знал, что его единственная цель будет достигнута. Именно поэтому его перестало одолевать беспокойство за успех предприятия по уничтожению Кибутсуджи Мудзана, разочарование от собственной немощи и близкой кончины.       Страданиям наступил конец, хотя он продолжал жить.       Не так, как раньше, без мыслей о могиле и разложении тела. Он просто жил, вновь начал общаться с хаширо, спокойно приглашая их в свою комнату, он разговаривал с дочками и сыном, смеялся их шуткам и ругался на них за шалости и творимые не по возрасту глупости. Он рассказывал Кирии то, что прежде не успевал, но что ему требовалось узнать до становления главой корпуса.       Он не прощался ни с кем — просто проводил со всеми время как мог. Его душу объял дивный покой.       «Просветление» было подобно озарению при решении сложной задачи! Сознание напряжённо работало, но в один миг всё стало на свои места, всё стало так просто и понятно.       Можно сбежать от жизни, но не от смерти. И раз уж невозможно добавить дней к его жизни, почему бы не добавить жизни отведённым ему дням? Поэтому, он перестал беспокоиться о себе, но боялся за своих детей и жену.       Проживая свои последние дни, Кагая слушал нежную мелодию кото, которая рассыпáлась по саду мелким и крупным жемчугом. Амане играла чудесно.       Тренировка охотников с хаширо подходила к концу; лишь немногие сошли на середине дистанции, четверть из них прошли уже все этапы, что можно было считать успехом, а некоторые и вовсе продвинулись в своём развитии. Так, Кагае уже стало известно, что Агацума Зеницу создал новый седьмой стиль дыхания грома. И он был далеко не единственным подающим надежды охотником нового поколения.       Как раз на этой его мысли в покои вошли Хинаки с Кирией. — Отец! От хаширо Грома пришло письмо!       Наконец-то!       Кагая чувствовал, что Кибутсуджи Мудзан придёт именно сегодня, но ответ от Джигоро Куваджимы опаздывал, и он уже весь извёлся. — Что Джигоро-сан пишет? — повернул Кагая голову в сторону присевших рядом с его футоном детей, и Кирия звонко доложил: — Что получил ваше послание и исполнит всё, о чём вы просите, в точности. Можете на него рассчитывать, он заберёт ваших дочерей из указанных мест и успеет унести их из зоны поражения взрывом. Всё!       Несмотря на обнадёживающее содержание послания Джигоро Куваджимы, Кагаю глодало сомнение. Душу сковало недоброе предчувствие; оно лежало скользкой ледяной глыбой внизу живота и морозило всё изнутри.       Отпустив детей и попросив их оставить письмо, он рассуждал вместе со взявшей слово Амане: — Как кто-то мог подменить письмо? Его доставили от крыльца до крыльца. — Я не знаю, Амане, — всё равно изводился Кагая, ему внезапно стало тяжело лежать на одном месте, тело требовало движения. — Я не знаю, я не понимаю, что не так, но я чувствую дурное. Девочки в опасности. Зачитай всё в точности, — попросил он жену, и та исполнила просьбу.       Ничего необычного, никаких подсказок, которые позволили бы определить, что письмо написано кем-то иным или что Джигоро-сан решился солгать. — Назови иероглифы, которыми написано письмо, — но и эта проверка не дала желанного ответа.       Всё свидетельствовало о том, что автором письма был бывший хаширо Грома, ныне отошедший от дел и сосредоточившийся на обучении наследника — юного Кайгаку. Он же, запыхавшись, и доставил письмо в их поместье, сказав, что учитель тренируется перед неким важным заданием, а сам он доставил письмо так поздно, потому что в середине пути потянул от быстрого бега связку — этого шустрого мальчика даже не посвящали в детали дела и правильно. Да и не было ему ни малейшего интереса это письмо подменить или выступить против корпуса — Кайгаку бы от этого ничего не получил.       Неужели Кагая не заметил, в чём именно скрывается угроза? Или дело не в содержании письма, а в том, каким образом будет исполнено обещание? Может, что-то пойдёт не так? Или это холодное и тяжкое предчувствие рождено самой грядущей встречей?       Он с зарождающимся ужасом понимал лишь одно — его дочери сегодня умрут и этого не изменить.       Об этом же он и сказал своей Амане. — Я не думаю, — начала было в задумчивости она, — что Джигоро-сан решил вам солгать или кто-то подменил письмо. Но что хуже всего…       Не было уже времени принимать никакие меры предосторожности. Солнце садилось за горизонт. Решать нужно было немедля. — Рядом с вами должны остаться Хинаки и Ничика, — решила Амане, и голос её звучал твёрдо, уверенно. — Пусть они же и займутся взрывчаткой. Сделаем растяжку короче. — А Куина с Канатой? — забеспокоился Кагая, на что получил неоднозначный ответ: — Пусть спрячутся в поместье Ренгоку вместе с Кирией. Так они полностью выпадут из зоны взрыва, а Хинаки и Ничика — из поля зрения Кибутсуджи Мудзана. Спасти их двоих Джигоро-сану будет проще, даже если времени на это останется меньше. Так будет лучше.       Нет… вовсе нет.       Так они оградят от смерти младших двоих дочерей и подведут к самой грани двух старших — выбор встал между послать на верную смерть двоих или рискнуть всеми четырьмя.       Кагае от этих мыслей стало ничуть не легче на душе. Узел не распустился, не ослаб даже, лишь сильнее его придушил, к тому же сама Амане… — Я не сумею одна активировать взрывчатку, для этого нужны хотя бы двое, но я буду с тобой до конца и после конца, — раздался уверенный и спокойный голос Амане. — Не спорь снова, — твёрдо повторила она. — Мы уже давно это решили, множество раз обсудили и решили. Я прожила с тобой земную жизнь ради единственной цели и умру за неё и ради жизни детей. Не отговаривай меня от желания проснуться от этой жизни подле тебя.       Кагая мог лишь провести перебинтованной ладонью возле футона, надеясь найти руку Амане, и, когда та легла сверху на его кисть, прерывисто произнёс: — Значит, мы оба проснёмся от этого слишком долгого сна.       А пока стоило успеть предупредить детей.       Никто из них, выслушав новый план, не сказал ни слова. Ни одна. Лишь все в конце молча обняли их с Амане, шмыгая носами, но не позволяя себе расплакаться. Никто не говорил «прощай», «не уходи», «я не хочу так», «мне страшно», «я буду скучать» — звучало одно лишь «я люблю вас».       Не желая долго прощаться и в последний раз поцеловав детей, в последний раз сев и обняв их, Кагая мечтал сейчас лишь об одном — хоть ненадолго отвлечься от мыслей о близящемся конце. Слуги были отпущены, его дочери сами укорачивали растяжку взрывчатки, прекрасно понимая, что делают. Прощание их друг с другом, звучавшее под его окнами под удары отбиваемого мяча, было коротким. Они все всё понимали — и от этого было лишь хуже, от этих слов: — Берегите Кирию. Ему понадобится помощь. — А ещё берегите себя. — А вы помогите папе с мамой.       Когда Кирия, Каната и Куина ушли вслед за Ренгоку-саном, поместье погрузилось в глухую тишину. Лишь в саду девочки, успокаивая себя, играли в мяч, но звук его ударов, казалось, отбивал секунды до взрыва. — Уже закат? — спросил, не выдержав, Кагая. Повязки не пропускали ни толики света. Больной кожи не касалось дуновения ветра. Лишь долетал опостылевший аромат цветущей глицинии… — Амане, скажи, как сейчас выглядят небо и сад. — Солнце заходит в светло-сером небе, прочерченном на горизонте узкими лиловыми облаками, — с удивительным вниманием к деталям начала Амане, не позволяя тишине давить на уши, но давая узреть закатное небо. — Пруд в саду за осень зарос тростником, его затянуло ряской, а сейчас подёрнуло тонким ледком. Солнце от него отражается розовым.       Кивая в ответ, Кагая мечтательно произнёс: — Заглохший пруд всегда полон грустного очарования. Он особенно хорош в зимнее утро. А деревья? Листва опала? — Весь сад спит, только сосны зеленеют и чудесные глицинии продолжают цвести. Я срезала несколько гроздей и поставила в комнате. Чувствуешь аромат?       На эти слова Кагая долго молчал, а потом тихо-тихо прочёл по памяти танка: — Глицинии ветвь из вазы слегка наклонилась — и сизая гроздь осенила постель больного, о конце осени возвещая… Скажи, Амане, где-нибудь в поместье цветёт слива? — спросил он, желая ближе почувствовать нежный аромат жизни, но: — Нет. Для неё ещё слишком рано, — огорчила его Амане, предложив вместо этого: — Но возле главных ворот цветут камелии. Я ещё успею принести их. — Не стоит, — отринул её предложение Кагая. — У камелий холодная красота, они не пахнут.       Вскоре по коже повеяло холодком. Поднимался ночной туман. Стихли звуки игры с мячом; девочки ушли в дом. — Я закрою сёдзи, — решила тоже явно начавшая зябнуть Амане и, судя по звукам, уже встала, но Кагая остановил её: — Не стоит. Если тебе прохладно, прошу тебя, набрось сверху то своё синее ватное кимоно с узором бабочек, оно очень тёплое. — Но ты можешь замёрзнуть, — привела она по-своему смешной довод, в ответ на что Кагая с лёгкой улыбкой парировал: — Не успею. Ещё до полуночи к нам придёт долгожданный гость.       Так и вышло.       Разговор с Кибутсуджи Мудзаном вышел до удивительного банальным. Кагая ясно видел все его мысли, намерения и чаяния: добыть голубую паучью лилию или захватить Камадо Недзуко, чтобы обрести свободу жизни под лучами солнца, уничтожить корпус истребителей и клан Убуяшики на корню. Всё.       По сути, Кибутсуджи Мудзана было даже тяжело назвать Воплощённым Злом — он не жаждал захватить власть над миром или даже над их страной, никогда не предпринимал к этому попыток, не вредил людям иначе, чем обращая их в чудищ-людоедов ради поиска секрета жизни под солнцем; он не жёг целые поселения с городами, не отправлял демонов для чьего-либо уничтожения, не насылал абстрактные мор и поветрия…       Кагая вообще слабо понимал, чем кровный враг его рода занимался все прожитые столетия. К чему стремился помимо свободы от смерти под лучами дневного светила. Чего добился.       Он не собирался узнавать об этом, спрашивать — по сути, какая разница?       Убуяшики Кагая знал, почему он сам стремится уничтожить демона-прародителя. Надеялся, что сумеет спасти сына от проклятия, а мир — от демонов-людоедов. И знал, что для достижения этой цели наконец-то есть всё.       Их сухой диалог не занял много времени, и славно — силы подходили к концу.       Кагая сказал то, что хотел сказать. Сделал всё, что хотел и что мог. Чего ещё желать?       Разве что убедиться, что дети в безопасности. Все пятеро. Стелящийся по земле туман заставлял зябнуть. Хинаки и Ничика уже должны были активировать взрывчатку, а Джигоро-сан — их спасти. Пусть так и будет!.. Пусть боги будут хоть к ним милосердны! Кирия с Канатой и Куиной должны надёжно скрываться в особняке Ренгоку-сана под защитой магии воспитанника Тамаё-сан — пусть юноша и был демоном, но Кагая ни на миг не сомневался в том, что его навыки ещё не раз спасут детям жизнь.       Он не прислушивался, обращался ли к нему Кибутсуджи Мудзан, не задумывался о том, что он делает, прекрасно зная — уже ни на что демону не хватит времени. Теперь он лишь в последний раз наслаждался теплом любимой женщины рядом и ждал.       Ночная тьма поглощала весь мир, но в ней погрузившийся в раздумья Кагая увидел сияние — в тот миг, в тот краткий радостный миг, казалось, время замерло! Обернулось вспять!       Наконец-то.       Амане рядом. Её руки — они лежали напротив его мерно бьющегося сердца. Его кровь, потомки клана Убуяшики получат шанс прожить счастливую долгую жизнь без проклятия. Корпус истребителей демонов силён, как никогда, полон талантов и полон героев. Победа будет за ними. Он выполнил дело, ради которого появился на свет и ради которого пребывал в этом мире.       Свет стремительно усиливался, затапливал мир, а вместе с ним кожу согрело идущее со всех сторон тепло. Губ Кагаи коснулась блаженная улыбка: он видел долгожданный рассвет своей подлинной жизни.