Отсчёт времени

      Амане родилась со снежно-белыми волосами.       С годами она поняла: боги даровали ей такой цвет волос, чтобы никто никогда не узнал — к двадцати годам она полностью поседела от горя. Такими же появились на свет и её драгоценные дочери.       Сидя подле их футонов и продолжая держать пугливую Канату за ручку, Амане не ушла, даже когда все девочки уснули. Она не могла пойти в супружескую спальню. Так она сделает лишь хуже: весь вечер Кагая изнывал от головной боли и рези в левом глазу, ушёл отдыхать раньше обыкновенного, но незадолго до того, как начать укладывать детей спать, Амане прошла мимо дверей и прислушалась: Кагая не спал, тяжело дыша и тихо сипя. Под его шаркающими шагами жалобно скрипели доски. Зная, что ничем не может помочь, что не способна сейчас даже улучшить чужое состояние, Амане так и задремала, сидя возле дочек и, кажется, даже во сне молясь богам.       Когда бумажные окна пожелтели под лучами рассветного солнца, она очнулась от мутной и тяжеловесной дрёмы, лишь утомившей её. Тихонько покинула детскую, оставив посапывающих девочек видеть сны и поцеловав в висок Кирию, чей футон лежал за ширмой. Из спальни, как и вечером раздались шаги, но теперь совсем отяжелевшие. Усталые. Нет — обессиленные. Через пару мгновений они стихли, и долго-долго не раздавалось ни звука — тогда Амане тихо отодвинула сёдзи.       Сгорбленный Кагая стоял возле низкого деревянного столика и держал в руке круглое зеркало, шатаясь, словно сосна на ветру. Амане не могла разглядеть, что виднеется в отражении, но опыт подсказывал — новая боль. Именно чтобы её избежать, в поместье Убуяшики не было двух вещей: зеркал и часов, — но сейчас первое находилось прямо в руках её мужа. — Милый… — Я зеркало взял, Стал строить Гримасы на сто ладов — Какие только умел… Когда устал я от слёз.       Зеркало не упало на пол, не разбилось и не покатилось по ровным циновкам. Твёрдая рука положила его на место. Вот только поворачивался Кагая медленно, правым боком. Словно нехотя показал всё лицо. Улыбнулся едва заметно и чуть неловко — как он так мог?       В ночь его левый глаз побелел. Побелел совершенно, словно окно затянулось слепой паутиной. Вены вокруг ползли выше по лбу и спускались на переносицу. Лезли к правому веку, словно ядовитые змеи! Ядовитые змеи, которым она никак не могла вырвать клыки!!! — Амане. — Д-да? — тонкой нитью оборвалась её злость.       Амане осознала себя жадно дышащей, глядящей в глаза своему мужу с ненавистью, пока тот смотрел с нежностью обманчиво обоими глазами: — Не сердись. И ни в коем случае даже не думай укорять себя, — вернулся Кагая на футон, где не было видно ни складочки. Он сегодня так и не поспал, даже не ложился. — Подойди ближе.       Желая подбежать, желая упасть своему единственному на грудь и прижать его лицо к своему телу, желая отдать свою кожу и глаз за то, чтобы любимый больше не лил в одиночестве слёз, Амане мелкими шажками подошла к футону, но позволила себе лишь сесть рядом. Жадно вгляделась в лицо мужа. В юности у Кагаи была словно фарфоровая кожа — белая-белая, с нежным полупрозрачным румянцем, мягкая, шелковистая. В первые месяцы брака Амане с подлинным удовольствием целовала его в высокий лоб, невольно водя губами и растягивая момент, прекрасно зная, как Кагая смущается в этот миг, — теперь его кожа на лбу задубела, стала шершавой и бугристой, почти фиолетовой. Контраст был слишком велик. Когда болезнь только-только начала проявляться на коже, Кагая начёсывал волосы на виски, опускал на лицо, но, стоило всем подобным мелким ухищрениям стать абсолютно бессмысленными, прекратил это дело и как будто бы успокоился.       Кагая не показывал вида, что его тревожит всё сильней проявляющееся проклятье, не пытался отстричь чёлку по брови или ещё что, но сейчас, сейчас!.. — Как тебе может быть не противно смотреть на меня? — прозвучал чудовищный вопрос, голос её мужа был полон искреннего непонимания, откуда то только взялось?!       Неужели Амане хоть раз дала усомниться в себе?       Неужели дала повод для мыслей о том, что изменения во внешности любимого человека способны хоть на щепоть ослабить её чувства к нему?       Амане любила. Влюбилась с первого взгляда, как умеют лишь в юности, но полюбила всем своим существом, жизнь свою не представляя иной. Вот только говорить пылкие речи, полные чувств и красоты, сладостные и невинные в сути своей речи, которые мог изрекать её муж и от которых она трепетала, сама Амане не умела.       Поэтому в ответ на негромкие слова: — Я страдаю за грех своей семьи, а ты за что? — откровенно произнесла: — Я не страдаю.       Сидящий к ней левым боком Кагая повернулся сильнее обычного, чтобы взглянуть зрячим глазом, и Амане продолжила: — Я замужем за любимым мужчиной, у меня пятеро замечательных детей и есть чудный дом. Я ни в чём не нуждаюсь и, помогая вам, помогая корпусу, способна принести пользу людям. Разве то, что мне дано, похоже на кару или мучения? — задала она вопрос, от которого утомлённое лицо Кагаи наконец посветлело. Его рука накрыла её, и пальцы переплелись. — Как ты легко рассуждаешь. — Главное качество женщины — трудолюбие и умение чётко и быстро исполнять свои обязанности, не предаваясь сомнениям, — повторила Амане слова, принятые ею за истину. Иначе её жизнь и правда обратилась бы в кошмар.       Больше ничего долгое время не говоривший Кагая держал их пальцы переплетёнными, но стоило со стороны сада раздаться громким голосам слуг, отнял руку. — Я хочу организовать собрание хаширо в ближайшие дни, пусть даже это будет на месяц раньше обычного. Тем более что в их ряду пополнение, — размышлял он почему-то не о собственных бедах, не о подкравшейся к нему слепоте на один глаз, не об их детях, не о сыне, а о корпусе, привычных заботах и других людях. Лишь в самом конце сказал с шаловливой, детской улыбкой: — Пойдём, залезем на крышу. Оттуда видно не только сад, но и горы, и даже моря. Идём же.       Сидеть на выпуклой и мокрой от снега бамбуковой черепице было не очень удобно, но вид и правда открывался захватывающий: почти чёрный лесной массив переливался алмазной крошкой и был украшен узорной каймой из чистого золота; сумрак отступал, сгущался на западе, оставляя место лишь прозрачнейшей голубизне неба и болезненной алости зари. Ледяной туман лениво уползал в низины, прятался в ямках, словно хищный ночной зверёк.       Уже после обеда, случившегося сегодня раньше обыкновенного, гуляя по саду и любуясь зимними цветами, Кагая вновь и вновь прикипал взором к Амане, пока, поймав её ответный взгляд, не признался: — Сколько б ни смотрел на слив лепестки В саду, покрытых дымкою тумана, — Не утомится взор. И ты, как те цветы… Ведь любоваться я тобою не устану.       Амане лишь сильнее обхватила его холодную руку и прижалась ближе. Устремила взор к слепящему зимнему солнцу, чтобы скрыть слёзы. В юности её безмерно умиляли столь робкие и поэтичные проявления Кагаей своих чувств. Когда они ещё до помолвки оставались наедине для лечения, Кагая пугался малейшего постороннего звука, словно боялся строгих родителей, смущался и наслаждался её прикосновениями, а потом слал письма, полные восторженной нежности и любви — чистой, как подземный ключ.       И сейчас Кагая смотрел на неё так, как умел только он.       Ояката-сама, глава корпуса истребителей, он был отцом для своих подчинённых, понимающим и отзывчивым, сострадательным, но всю свою нежность и одновременно сердечную пылкость он дарил ей одной. Дарил каждым жестом, каждым взглядом и словом!       На случившемся через три дня собрании хаширо для всех стало неожиданностью выступление Шинадзугавы Санеми, но Кагая, обративший внимание на оскорбление в свой адрес не больше, чем на упавший с ветки листок, уже к середине собрания сумел найти с новоизбранным хаширо общий язык. Как всегда. Как и со всеми — дивный дар. Вот только даже он — ничто по сравнению с тяжестью проклятья.       Мало кто знал, но оно не ограничивалось кожей и глазами. Оно прорастало сквозь тело глав клана Убуяшики словно грибница, кучковалось в кистях и стопах — но на поверхность пока прорвалось именно на лице Кагаи.       Однако руки подчинялись Кагае всё хуже и хуже. Запястья, с его собственных скупых слов, болели нещадно. К девятнадцати годам он уже не мог сжать пальцы, чтобы удержать кисть, и, когда та в один день выпала из рук в седьмой раз, запятнав очередной лист бумаги тушью, находившаяся вместе в комнате Амане осторожно и негромко предложила: — Давай ты сегодня продиктуешь мне всё, что нужно написать.       Отложивший кисть Кагая молча отодвинулся, чтобы она смогла сесть на его прежнее место. С невольной нервозностью диктуя текст письма, он разминал пальцы правой руки левой, сгибал их и разгибал, но плохо получалось и то и это. Закончившая писать Амане без слов взяла его руку в свою и начала массировать. — Не стоит. — Тебе ещё писать Муичиро, чтобы он взял на себя демона в Осаке, — напомнила она. — Мне скоро потребуется уйти, поэтому справляться будешь сам.       На самом деле Амане никуда уходить не требовалось — это был лишь незамысловатый способ успокоить мужа, и в тот день после разминания мышц он помог.       Однако на деле помочь Кагае уже ничто не могло.       С каждым днём проклятье крепло, и меньше чем через месяц после происшествия, с письмом с трудом моргающий потемневшим и опухшим правым веком, Кагая произнёс: — Тебе с детьми скоро придётся нелегко.       Амане молча понимающе кивнула, продолжив писать поручение очередному охотнику. Она всегда знала, что её муж ослепнет. Знала, что это произойдёт ориентировочно, когда ему будет восемнадцать-двадцать лет. Она знала обо всех стадиях проклятия рода Убуяшики, знала ещё до того, как стала их невесткой и, войдя в поместье Убуяшики, специально училась оказывать медицинскую помощь больным с подобными проявлениями. Училась быть поводырём для слепого. Писарем для безрукого. Всё это ей помогало, но ничуть не делало реальную жизнь проще и легче.       По вечерам Кагая в последние разы смотрел на своих дочерей и сына спокойными глазами цвета лепестков глицинии и сливы.       И такие же фиолетовые вены ползли по его белому лицу.       Амане хорошо помнила девяносто шестого главу клана Убуяшики. Помнила его лицо, похожее на спелый виноград, со вздувшимися чёрными буграми и выпученными белёсыми глазами. Слепыми уже на день рождения Кагаи — ему не посчастливилось увидеть даже старшего сына. Амане вспоминала самоубийство братьев своего мужа, которые не вынесли мысли о том, что умрут в муках, не дожив до тридцати.       Время неумолимо шло, дочери подрастали, пока муж и сын приближались ко дню своей смерти. Амане лечила Кагаю каждый день, заставляя болезнь отступать хоть на шаг назад, радуясь до взрыва в груди каждой маленькой победе уже просто тому, что Кагая сам завязывает по утрам пояс кимоно, спокойно держит палочки за обедом, листает страницы книг вечером.       Однако, несмотря на все её усилия, седьмой день рождения детей Кагая встречал уже полностью ослепшим.       Теперь Амане в одиночестве смотрела на своего маленького сына — на своего единственного сына! Брата четырёх девочек! Наследника клана Убуяшики, которому суждено к пятнадцати годам начать страдать от болезни, а к тридцати — умереть в муках!.. Амане смотрела на своего обречённого сына и беззвучно плакала по ночам, затыкая рот подушкой.

***

      Кагая очень ревностно следил за тем, чему учатся его дети.       Грамота и каллиграфия.       Счёт.       География и история.       Упрощённые основы экономики и социологии.       И никакого рисования. Пения. Музыки — Амане сама вечерами показывала Канате, как играть на кото.       Зато все пятеро его детей и, в первую очередь, Кирия учились основам медицины. Они наизусть зубрили свойства лекарств и как правильно бинтовать поражённую язвами кожу или открытые раны. Учились, как вести его, слепого и с поражёнными руками, давно потерявшими чувствительность, как помогать сесть на едва передвигающиеся ноги, как докладывать обо всём, что стало известно.       Его дети стали его глазами, руками и ногами, стали его подлинным продолжением. Кагая же хотел, чтобы они проводили время за изучением наук. А чего хотели они сами? Об этом они с Амане уже давно их не спрашивали.       Кагая мог позволить им вечерние игры. Громкие разговоры. Беготню по коридорам и саду, когда в поместье нет никого, кроме семьи и слуг. Куда больше он им позволить не мог. И, в первую очередь, он не мог позволить им выбрать своё будущее.       Особенно остро Кагая понял это, когда однажды вечером уже после ужина и всех дел они семьёй собрались отдохнуть и Куина с Ничикой поползли на него, канюча, чтобы он поиграл с ними. Несмотря ни на что, дети плохо понимали, что с ним происходит, и, пожалуй, это было к лучшему. — Вы прямо как таракашки, — снял он настойчиво цепляющуюся Ничику со своей шеи, слыша звонкое прямо над ухом: — Мы не таракашки, мы кошечки! Мяу! — Почему именно кошечки? — с улыбкой спросил Кагая, слабо щекотя дочку за животик, на что захихикавшая Ничика с детской непосредственностью заявила: — Потому что нас отдадут в хорошие семьи, пока мы ещё маленькие. — Кто тебе такое сказал? — поражённо спросил Кагая. Рука на чужом животе замерла, и Ничика притихла, но теперь за сестрой повторила устроившаяся у него на коленях Куина: — Я тоже такое слышала! Говорят, нас раздадут замуж.       Не зная как, но Кагая всегда умел находить правильные слова, а потому надеялся, что нашёл их и сейчас: — Я никому вас не раздам, — обнял он обеих девочек за плечики. — Но я хочу, чтобы вы прожили долго и счастливо, поэтому, когда вы подрастёте, либо я найду вам хороших мужей, либо вы выберете их сами. — Чур, я хочу замуж за Тенгена! — тут же бодро заявила Куина и восторженно запищала: — У него такие блестючие подвески! — Нет, — пожалуй, излишне резко ответил Кагая, но тут же дополнил: — Четвёртой женой я тебя к нему не пущу. Не пущу свою девочку! — Ну папа! — засмеялась Куина, стоило только тоже начать щекотать. — А мне нравится Гию. Он умный и спокойный, — внезапно присоединилась к этой безумной беседе сидящая поодаль Хинаки, от которой Кагая такого точно не ожидал. — И ску-у-учный, — прогундосила забившаяся ему под руку Куина, на что Хинаки слишком серьёзно ответила: — Я думаю о своём будущем. У меня есть долг и есть мечта. Мой долг — послужить делу клана Убуяшики, моя мечта — прожить долгую жизнь, но всё равно стараться помогать семье, — подняла его старшая дочь тему, которая открыто никогда не обсуждалась. — Если я хочу осуществить не только свой долг, но и мечту, лучше всего будет выйти замуж за хаширо, поскольку даже каноэ не знают о нашей семье. Из всех нынешних хаширо Гёмэй слишком старый, Тенген уже трижды женат, Обанай любит Канроджи. Остаётся только Гию, Шинадзугава, Муичиро и Кёджиро. Возможно, к их составу присоединится ещё кто-то, а кто-то, наоборот, погибнет. У Гию, как я считаю, больше всего шансов дожить до старости.       Вся эта тирада была произнесена настолько ровно, словно Хинаки репетировала свои слова очень-очень долго. Кагая от услышанного лишился дара речи, впрочем как и Амане. Она ведь тоже была в комнате и разучивала с Канатой очередную мелодию на кото, но сейчас струны стихли. — Поэтому я и считаю, что нелюбовь к неприятностям или скучность — одно из достоинств Гию, — так и продолжала гнуть свою линию Хинаки, в итоге нарвавшись: — Конечно, ты ведь такая же скучная, как и он, — пробубнила, как обычно, нарывающаяся на конфликт Куина, так что вмешалась прежде молчавшая Амане: — Довольно этих разговоров. — Но, мама, разве это не важно? — воскликнула Куина и, отползя от старающегося прийти в себя Кагаи, начала приставать уже к тихоне-Канате, которая никогда не умела отвечать сестре, а потому старалась держаться ближе к Кирие: — Каната, а ты бы за кого хотела выйти замуж? — За кого-нибудь сильного, — едва слышно пробормотала в ответ его младшая дочка.       Продолжающая жаться к Кагае Ничика в обсуждении участия не принимала, будучи единственным его ребёнком, который в силу характера никогда не ссорился со своими сёстрами и братом. Куина, растущая не столько активной, сколько агрессивной, продолжила наседать на Канату: — Сильных в корпусе полно! За кого именно? — За того, кто будет её защищать даже от тебя, — рассерженно заступился за любимую из сестёр Кирия. — Хватит уже, — вновь призвала детей к порядку Амане, но сегодня её никто не слушал: — А я не тебя спрашивала! — выкрикнула Куина, и послышалось недовольное ворчание Хинаки. — Каната не настолько слепая, или ты собираешься до конца жизни… — Ты достаточно на сегодня сказала, Куина. Угомонись.       В комнате смолкли все голоса. Уже давно растеряв всё хорошее настроение, чувствующий нарастающую головную боль Кагая вытянул чуть согнутую в локте руку, и мигом смекнувшая, в чём дело, Ничика помогла ему подняться на ноги. — Завтрашнее собрание хаширо мне помогут провести Хинаки и Ничика, как и планировалось. Последний отбор в это время Кирия будет проводить только вместе с Канатой, без тебя, Куина. — Но папа! — воскликнула наказанная за свою безобразную выходку Куина. — Ты обещал, что мы с Канатой обе будем помогать Кирии! — Тише, — призвал Кагая достаточно сегодня высказавшую дочь к молчанию. — Ты останешься в поместье и будешь помогать матери. Как она тебя отпустит, пойдёшь в библиотеку и будешь записывать биографии новых охотников. И да, — добавил он уже перед сёдзи: — Останешься без сладкого на неделю.       Хинаки и Ничика молча подошли и, особым образом придерживав за больные кисти рук, повели в спальню. Смешно. Кагая знал поместье наизусть, мог без труда обойти его вслепую и ни разу не споткнуться. Мог бы.       Ночь прошла без сна. Тараща слепые глаза в потолок, Кагая думал не о будущих новых охотниках, не о собрании хаширо, а о своих детях. Он понимал, что, живя в поместье, девочки почти никого не видят, но в то же время доверить их слишком слабым охотникам или вовсе людям, не посвящённым в дела корпуса, не мог. Боялся. В первую очередь, боялся вырвать их из уже привычного уклада жизни. — Успокойся и засыпай, — прошептала лежащая рядом Амане.       Искренне желая последовать её совету, Кагая машинальным жестом потёр пальцами глаза и внезапно осознал непривычное: — У меня выпали брови? — спросил он неожиданно даже для самого себя. Амане, не готовая к столь резкой смене беседы, заворочалась, тогда как Кагая, сам не зная, что сейчас лучше будет сказать, молчал и вскоре удостоверился в своей догадке: — В конце осени брови у тебя выпали окончательно, — спокойно произнесла она, и приподнявшийся на локте с футона Кагая отшутился: — Говоришь так, словно я лось, сбрасывающий «рога» на зиму и готовый отрастить их к весне. — Спи уже, — услышал он усмешку Амане. — Лось…       Но теперь сон испарился окончательно.       Вновь и вновь скользя по ороговевшей и тёмной коже на лбу, где бугрились нервы, не чувствующий никакого прикосновения, тяжело вздохнувший Кагая задумчиво произнёс: — Когда я лишусь пальцев? — С твоими пальцами всё будет в порядке, если ты их серьёзно не повредишь, — сонливо уверила его пытающаяся уснуть обратно Амане и, сквозь собственный сон коснувшись пока ещё абсолютно чистой кожи его полупарализованных рук, невнятно пояснила: — Я читала записи прежних жён глав Убуяшики, общалась с врачами из Европы, Индии и Китая. Если не допустить травм, пострадают лишь стопы. — Язвы будут разрастаться, верно? — Спи.       Легко сказать.       Его ног уже не просто коснулись некротические поражения. Открытые гнойные раны, которые непрестанно мокли и требовали смены повязок каждые несколько часов, то и дело появлялись, какие бы старания Амане ни прикладывала. Да, порою их удавалось вылечить, но не походило и нескольких недель, чтобы на их месте не возникли новые пятна, которые стремительно обращались новыми язвами.       С каждой неделей ходить становилось всё тяжелее. Ко дню, когда пришло письмо Саконджи Урокодаки с просьбой не трогать Камадо Незуко, язвы уже не заживали и представляли собой открытые, вечно кровоточащие раны.       Так однажды настало утро, когда Кагая проснулся и не смог подняться с постели. Ноги от стоп и до колен пронзила острая боль, иглой закололо ключицы. Почему именно их?! Тяжело дыша и горбясь, он полулежал на футоне, набираясь сил. — Амане, — услышал он, как открылась дверь в комнату. — Помоги мне подняться, — но та, вместо того чтобы помочь ему встать, села у ног и начала размачивать задеревеневшие от крови бинты. — Ляг обратно на спину. Тебе не стоит сегодня вставать. Лучше полежать пару дней, пока язвы не уменьшатся, — но Кагая понимал, что это ложь.       Это ложь.       Это начало конца. — Тебе стоит лечь на живот, я нанесу мазь… — Помоги мне! — закричал он!       Зашарил руками в воздухе, в пустоте! Почувствовал мягкость кожи — ухватился за руки жены! Жадно! Испуганно!!! На кого ещё ему положиться?! Кого ещё просить о помощи — он же становится всё беспомощней! — Помоги же, пожалуйста, Амане… — хрипло взмолился он, держа её за холодные пальцы. — Я не могу сегодня оставаться в постели, я должен встать и идти.       Метки, он наконец-то понял, что позволит им одолеть высшие луны! Одолеть Кибутсуджи Мудзана!!! — Я должен встретиться с хаширо!.. — попытался он рывком встать! Оттолкнулся второй рукой!       И едва лишь стопы коснулись пола, как колени подломились — он рухнул, как сломанное топором древо! Грохот! Вскрик рядом! Ноги горели огнём. Ноги словно перемалывало в огромной раскаленной докрасна мясорубке — не в силах терпеть эту жуткую боль, Кагая распластался по полу, попытался свернуться клубком, но обмяк, вновь захотел съежиться! Становилось лишь хуже.       Амане корила его: — Я хотела предложить провести собрание хаширо прямо здесь, в спальне.       Здесь?.. — Никого из них это не смутило бы. Зачем ты так убиваешься? — Я не могу лежать тут бревном! — закричал он, а из горящих глаз по ещё живым щекам текли слёзы. — Не могу! Не могу! Это невыносимо!       Он колотил кулаками об пол, как ребёнок в истерике! Он правда, он так больше не мог! Не в шаге от цели! Рухнуть в шаге от цели!!! — Ты должен лечь! Ты должен успокоиться, ну же, Кагая! — повысила на него голос Амане.       Впервые в жизни она повысила на него голос, как впервые в жизни и он сегодня накричал на неё. Глотая слёзы, он чувствовал её руки на своей спине, он хоть что-то ещё мог ощутить!.. — Кагая… ты должен жить, — шептала Амане, и голос её срывался на всхлипы. — Ты должен, ты обязан продолжать жить. Я смогу провести собрание вместо тебя, но я не в состоянии управлять корпусом. Именно поэтому ты должен восстановиться. Даже если ты больше не встанешь с постели, ты должен сохранять ясный разум. Взять себя в руки. — Какой прок от лежачего? — спросил он хрипло, не поднимаясь с пола и лишь сжимая бесполезные руки в такие же бесполезные кулаки.       Эта слабость… эта слабость его убивала.       Она его добивала!!! Эта слабость! Полнейшая никчёмность! — Уходи. — Тебе нужно лечь… — Я в состоянии сам вернуться в постель! — едва не завизжал он. Зашарил рукой справа от себя и нащупал край одеяла. — Иди же, тебя уже заждались, и возьми с собой обязательно Кирию, — старался он произнести твёрдым и мало-мальски спокойным тоном. — Уходи. — Кагая. — Оставь меня наконец одного.       Стало тихо. А затем он услышал удаляющиеся шаги Амане и стук сёдзи. И лишь когда во всём поместье было больше не услыхать ни одного человека, Кагая вновь попытался вернуться на футон, но даже на это его тело уже не оказалось способно.       Он полз, как земляной червь, корячился и не мог ничего! Ничего!!! Стоя на четвереньках, Кагая упёр лоб в пол и закричал. Громко! Не сдерживаясь! Он кричал, хотя как?! Он практически выл, вцепившись зубами в предплечье и глуша вопли. Качался из стороны в сторону. Возьми себя в руки, ну же, возьми! Да соберись наконец!!! Давай! Ну же! Ну!!! Уймись ты! Он пытался, упирал ладони об пол и силился, силился, ну же! Ну!!! Напрягись!!!       Он так и остался лежать на полу, лежать бесполезным поленом, лежать, даром что не в гробу, он — бесполезный кусок гниющей плоти и боли, он бесполезный!!!       И он зарыдал!       Зарыдал, сотрясаясь всем телом, как не позволял себе со дня смерти братьев и матушки!       Время!       Время!!!       Дайте ему ещё время!!! Пожалуйста! Хоть немного! Год! Всего один год! Пусть его душа канет в небытие, пусть будет проклята! Проклята! Проклята!!! Только дайте ему один год!       Он не может умереть прямо сейчас, нет, не может; отец прожил до двадцати девяти, дедушка — до двадцати семи, а ему ведь всего двадцать три! Всего двадцать три! Двадцать три!!! Почему он умирает так рано?! Почему же?! Ну почему-почему-почему?.. Чем он прогневал богов? Какой грех совершил в прошлой жизни? Какой же, какой?! Почему он родился в этой семье?! В проклятой семье Убуяшики, почему?!       От льющихся без конца слёз Кагая уже начал икать, кровь шла горлом и стекала со слюной на пол, а он всё плакал, сипел и задушенно кашлял, пока его не обхватили руки, самые нежные руки на свете, самые ласковые, и тогда Кагая упал на грудь жены, словно дитя, слыша утешающее и нежное: — Милый! Милый мой! — укачивала его Амане, держа в своих объятьях, и даже стыд не мог превзойти отчаяния в душе Кагаи. — Зачем же ты так убиваешься?.. Дети!       И дети здесь?.. — Принесите воды и чистые полотенца, бинты! Бегите за лекарствами, ну же! Кагая, ну же, давай, ложись обратно, я помогу, давай вместе… — Мудзан!.. — Он умрёт, он совсем скоро умрёт, он умрёт мучительно, умрёт и больше никогда не родится, никогда за всё время существования нашей вселенной, — судорожно шептала Амане, укладывая его, без конца кашляющего и икающего от затухающего приступа истерики, на постель.       Силы покинули его окончательно, и Кагая безвольной куклой лежал на постели, пока вокруг него кружили жена и дети. Он бы и задремал, но не мог. Не мог, пока не спросил, как прошло собрание, что с метками и вообще… — Пусть он умрёт, — прошептал он в наступившей после ухода детей тишине. — Пусть он умрёт, — повторил Кагая, — тогда и я смогу спокойно уйти следом за ним. — Ты не умрёшь, — раздался рядышком голос Амане. Зашуршали одеяла, и он почувствовал живое тепло. Рука обвила его грудь, легла напротив сердца. — Ты проснёшься. — Проснусь? — повернул он голову к прилёгшей жене и почувствовал её дыхание на шее. — Именно, — повторила Амане. — Не пройдёт и мгновения после того, как мы проснёмся от этих жизней, как осознаем, что переродись в мире, где демонов уже нет. Демонов больше не будет, не будет Кибутсуджи Мудзана, их больше не будет существовать, а мы… мы будем всё помнить. Мы будем помнить этот страшный сон, — шептала она ему на ухо, — мы будем помнить, и пусть мы осознаем, что после нас от кошмара очнулись наши друзья, пусть будет больно, но в новом мире не останется ни одного демона-людоеда…       Его пересохших губ, покрытых кровью, коснулись её нежные губы. Их коснулось живительное дыхание, вдыхая в сознание слова: — Самый тёмный час перед рассветом. А за рассветом всегда следует пробуждение.       Тихий шорох одеяла и одежд. Желанная тяжесть её руки на груди. Воздух, напоенный словами: — Надейся и верь, Лишь одно полагая опорой Нами данный обет, А весь этот горестный мир — Сон мимолетный, не более.       Сон… Точно. Это всего лишь сон. Поскорее бы… — Очень скоро мы с тобой оба проснёмся. И тогда начнётся наша настоящая жизнь.       Скорей бы тот миг настал.       Разум мерк. Медленно-медленно Кагая погружался в сон, больше напоминающий обморок, слыша прямо над ухом убаюкивающие клятвы лежащей подле Амане и встревоженные голоски своих детей…       Его мечтательное забытьё продлилось недолго. Сгорбленно сидя осенним утром на террасе и угрюмо стараясь наслаждаться теми чувствами, что ему остались, Кагая ощущал одно лишь неуёмное раздражение. Приторно воняло сгнившими фруктами, кожа мёрзла. Ещё молчали петухи, слышно было, как какой-то старик-слуга вдалеке, бормоча молитвы, бил головой об пол. Каждое движение, которое совершал он, творя обряды, похоже, давалось с трудом, и Кагая невольно рассердился на него: «Чего в столь почтенном возрасте можно алкать?»       Наконец, Узуй Тенген, заставивший себя непозволительно долго ждать, явился и нарвался на его гневную тираду. Убуяшики Кагая не желал молчать. Не сегодня. Всё раздражало, все раздражали, но, выговорившись, он не стал чувствовать себя легче.       Наоборот, на душе стало паршиво, и шокированно молчащий Тенген не помогал. — Прости, что нагрубил, — тяжело выдохнув, попросил прощения Кагая. — Вывалил на тебя свои проблемы. — Вам есть с чего злиться, — со вздохом признал Тенген и сел рядом. — Не держите всё в себе, Ояката-сама, выскажите, что вас гложет. Сейчас. Прямо сейчас скажите!.. — Невозможно равнодушно относиться к тому, что умираешь, — сорвалось с языка само собой, и Кагая не успел закрыть рот вовремя. Умолк было надолго, но, чувствуя немую поддержку Тенгена, продолжил: — Невозможно принимать как должное то, что в двадцать три года ты гниёшь, ещё не будучи в гробу. Что вот-вот умрёшь. Что такое двадцать три года? — подставил он лицо потокам холодного ветра, что били наотмашь. Они хоть немного приводили его в чувство. — Отчего вы так уверены, что умрёте именно в двадцать три? — задал вопрос Тенген, и что-то в его голосе не позволило тут же легкомысленно ответить. — У меня было немало братьев. Все они были здоровыми, сильными и даже вполне сообразительными, но умерли, не дожив до пятнадцати, — напомнил он судьбу как ниндзя, так, в общем-то, и многих охотников на демонов, которые, будучи младше Кагаи, уже лежали в могилах. — Никто никогда не знает, когда он умрёт, Ояката-сама. Вот и вся истина. — Я понимаю, о чём ты, — понурил он голову. — Всё верно. — Не подумайте, что я вас укоряю или пытаюсь принизить тяжесть вашего состояния, — твёрдо произнёс Тенген. — Нет. Я прекрасно осознаю…       Не осознавал.       И дело было не в его братьях, погибших во цвете лет, и не в охотниках на демонов, а в том, что Кагая умирал прямо здесь и сейчас.       Нет. Он не умирал, он разлагался — смерть настигнет его позже. Мироздание дало ему время, оно милосердно отодвинуло миг смерти на будущее, и на деле Кагая уже лежал в могиле: его похоронили. Разве столь важно, что он дышит? Способен говорить. Всё это ему ещё нужно, чтобы достичь единственной цели своего рождения. Его тело лежит в гробу, пока разум живёт. Да. Он живёт, он продолжает жить после своей смерти — и всё из-за неутолимого желания уничтожить Мудзана. После этого ничего не будет иметь смысл: ни дружба, ни семья, ни сама любовь.       Его состояние стремительно ухудшалось день ото дня. Проклятие расползалось по телу, и днями напролёт лежащий ничком Кагая порою с содроганием касался себя, то и дело водя рукой по предплечьям и отдёргивая пальцы прочь от жёсткой кожи, покрытой заскорузлой коркой. Запах его тела менялся вслед за гниющей прямо на нём кожей и мышцами, и, когда Амане, однажды вечером помогая ему укладываться спать, дала было понять, что хочет… — Нет! — оттолкнул он жену!       Оттолкнул прочь, нервно, почти истерически! Дыша через рот, он натянул на себя одеяло почти что не подчиняющимися пальцами, слыша глупое: — Тебе больно? — При чём тут боль вообще? — ответил он грубо, повернув голову в сторону, откуда звучал не пойми от чего расстроенный голос Амане, но, не услышав больше ничего, как ни старался, выровнял дыхание. — Тебе… Как тебе не противно меня касаться? Думать о таком. Смотреть на меня, Амане, да я же в урода превратился! — воскликнул он.       Умолк.       Точно. В урода.       Тишина не сменялась словами. Ну же, не молчи. Дай ответ. Любой! Скажи правду или соври — он распознает ложь и станет легче! Кагае самому было противно находиться в собственном теле. Его воротило от самого себя. — Мне тошно от самого себя, — признался он, в очередной раз потеряв самоконтроль и позволив никому не нужной правде сорваться с языка. — И дело не в слабости. Не в беспомощности, не в том, что я не могу больше даже встать. Меня тошнит от запаха своего тела. Мне противно в нём находиться. Порой кажется, что меня вот-вот вырвет от той вони, что я источаю.       Трогая своё лицо, практически полностью покрывшееся твёрдым панцирем, Кагая впервые в жизни сказал: — Я рад, что лишился зрения. Правда. Ведь без него я обрёл возможность не видеть то, во что превращаюсь.       Страшная карикатура на человека. Казалось, на его прежнее лицо налепили неудавшийся, забракованный слепок глиняной маски, которую расплющило в машине жизни. Он едва почувствовал, как на его щёки легли ладони Амане. Она наверняка надавливала, и для других людей это было бы ощутимо, но не для него.       Его насмешливо здоровых губ коснулись её губы.       Тело прижалось к его телу, и он осознавал, слабо ощущал, как её руки скользят по его гниющим мощам. — Мои глаза видят ясно, и я не могу отвести их от тебя вот уже девять лет, — и Кагая не мог горестно не улыбнуться. Амане же вновь, и вновь, и вновь целовала его в единственно не запятнанные проклятьем губы, словно бабочка касалась цветка.       Прошло несколько дней, и в какой-то случайный миг Кагая осознал, что запаха, этого отвратительного запаха гнили, который прежде бил ему в нос, больше нет. Его тело словно перестало издавать ту непереносимую вонь. — Я пропитала бинты для твоего тела в ароматическом масле. Оно никак не поможет облегчить состояние, но отобьет запах, — пояснила Амане, когда он задал прямой вопрос, и Кагая в порыве нежности схватил жену за руки. За благоуханные руки, дарящие ему дни, наполненные жизнью. — Амане… ты лунный свет, ты чистый снег, ты сливовое древо в пышном цвету! Амане… — прижался он в приливе чувств губами к ладони, и та не отстранялась. Амане никогда не отстранялась от него ни на шаг.       Сравнить с ней никого было решительно невозможно.       А что он?       Эта мысль занозой засела в душе, заставив отпустить руку жены и уговорить её поскорей пойти к себе отдыхать — они больше не спали вместе. В одиночестве засевшая мысль не давала уснуть. Что он? Он уже ни на что не годен.       Настала глубокая ночь — в лесу леденяще ухали совы.       Амане спала. Спали дети.       Кагая один шёл по садовым дорожкам. Нет. Он из последних сил волочил своё больное тело, подтягивал за ним ноги и ковылял вперёд как мог. Он не хотел свидетелей, не хотел встретиться на пути ни с одним человеком — он лишь хотел дойти до того самого сливового древа, где впервые встретил весну своей жизни.       Он не чувствовал ног. Покрытые язвами, они наверняка кровоточили и оставляли за спиной неприглядные следы. Кагая помнил путь к любимому сливовому древу, мог найти его даже вслепую, но он рухнул наземь, не дойдя самую малость. Что ж. Сцепив зубы, потащил своё тело вперёд.       Предания семьи Убуяшики сохранили легенду: когда Кибутсуджи Мудзан был человеком, он тяжело и неизлечимо болел. Без надежды дожить даже до двадцати лет, уже лёжа на смертном одре, он нашёл в себе силы, чтобы в последний раз встать, взять остро наточенный нож и, доволочив своё тело до не способного спасти его лекаря, убить. Убить того, кого считал шарлатаном. Того, кто изобрёл «лекарство», обращающее людей демонами. Как хорошо, что рецепта не сохранилось.       И как жаль, что Кагае не хватит ножа для убийства Мудзана, — потребуется нечто более смертоносное.       Под телом послышался хруст. Знакомый по осени тихий и ломкий хруст.       Замерев, лишь сейчас осознавший простейшую истину Кагая начал дрожащей рукой ощупывать землю: вместо опавших лепестков он сгребал лишь сухую листву. Та крошилась в руках пылью. Оседала на коже вязкой гнилью. Хах… Как же он не заметил: кончилась весна и лето отгорело — наступила осень. Пора увядания.       Из глаз потекла кровь — а может, то были банальные слёзы.       Под шорох листвы скрылись звуки шагов, и сгорбленно лежащий на земле Кагая осознал приход Амане лишь при её прикосновении. Она молчала, гладила его по сотрясающейся от беззвучного плача спине и не спрашивала ничего. Ни как, ни зачем он приволок свои мощи сюда, поэтому первым слово взял он, когда горло перестало пережимать от бесконтрольно пролившихся слёз: — Посмотри на это дерево, Амане. Когда-то оно было в цвету. Помнишь? Ты помнишь? Такое красивое, молодое и бесполезное, но приятное глазу каждого. Потом оно шумело листвой и помогало укрыться от зноя или дождя, а теперь что? Листва опала, это дерево больше никому не способно принести пользы.       Как и он сам.       Такой бесполезный в юные годы. Способный хоть на что-то в молодости. И абсолютно никчёмный сейчас. — Разве деревья цветут лишь для красоты? — прозвучали простые слова Амане. — Разве дарить отдых под кроной — единственное их назначение?       Взяв его под руки, она помогла подняться на ноги и, неожиданно взявшись за его запястья, начала поднимать руки вверх. Пальцы Кагаи наткнулись на что-то гладкое и округлое. И ещё. И ещё! — Ты забыл, деревья цветут, чтобы осенью дать плоды, — звучали уверенные слова Амане. — Лишь перед тем, как мирно уснуть под снегами, они исполняют свою настоящую роль. Чувствуешь, милый мой? Вот же! Вот! В этом году урожай особенно щедрый.       Касаясь настоящих гроздьев слив, что плотно друг к другу висели на согнувшихся под тяжестью ветках, словно виноград, Кагая неудержимо и тихо засмеялся. Действительно. Зачем он расстраивается? Амане права.       Осень — не только пора увядания.       Осень — время сбора поспевшего после долгого ожидания урожая.