Тень короля

В камере темно, но тепло и сухо. Что ж, за свою жизнь он видел гораздо более неприятные условия. Вот бы ещё перестали затекать скованные наручниками из кайросеки руки, и вообще почти пятизвёздочный люкс. Росинант возится по брошенному на пол матрасу, пытаясь размять запястья. Получается не очень, но заняться здесь всё равно нечем. Страшно хочется курить, но сигареты у него безжалостно отобрали. В замке с противным скрипом проворачивается ключ. Он вскидывает голову, щурится от слишком яркого света лампы, силясь разглядеть, кого к нему принесло. — Соскучился по мне, братец? Впрочем, кто ещё это может быть? — Да, — хрипло отвечает Росинант. Дофламинго в ответ смеётся, оценив удачную шутку. Кажется, брат в отличном настроении. Очень хорошо. Дофламинго закрывает дверь, пинает ногами деревянные ящики — единственную местную мебель, не считая матраса на полу. На один из ящиков садится сам, на второй опускает лампу. — Иди ко мне. Росинант порывается подняться — в конце концов, ноги у него ничем не скованы. Дофламинго насмешливо вскидывает брови над стёклами очков. Ладно. Он сжимает зубы и послушно ползёт по полу на коленях. Форменный белый плащ Дозора волочится за ним по полу, и будет совсем не смешно, если он об него запнется. Стоит ему додумать эту мысль, как он, разумеется, в этом самом плаще путается. Нити подхватывают его, не позволяя повстречаться лицом с каменным полом. — Чего застыл? Ближе, — приказывает Дофламинго. Он ползёт вперед до тех пор, пока не оказывается между широко разведённых коленей Дофламинго. — Люблю, когда ты послушный, — одобрительно усмехается Дофламинго, опуская ладонь ему на щёку. Росинант закрывает глаза. Гордость хороша только в двух случаях: если собираешься красиво умереть или когда точно знаешь, что тебя спасут. Когда ты целиком и полностью в руках чудовища, лучше не провоцировать его лишний раз. — И чего тебе только не хватало, Роси? — вздыхает Дофламинго. Подушечки крупных пальцев неспешно оглаживают его лицо, касаются переносицы, проходятся по щекам, мягко убирают со лба лохматую чёлку. Нужно было что-то срочно ответить — после нескольких лет его фальшивой немоты Дофламинго ненавидит, когда он молчит. Большой палец чуть оттягивает нижнюю губу, и он, зачарованный плавными ласковыми движениями, послушно приоткрывает рот. В следующий миг в подбородок упирается что-то холодное и твёрдое. Он вздрагивает от неожиданности и распахивает глаза. Расслабился, идиот, повёлся на ласку, словно помойная кошка! Дофламинго лениво опускает револьвер ниже, прижимает снизу под челюстью, заставляя приподнять голову. Вот теперь по-настоящему страшно. — Доффи, я… — Открой рот, — перебивает его Дофламинго. Росинант колеблется несколько мгновений, за которые Дофламинго успевает потерять терпение, потому что дуло неприятно клацает по зубам. Он дёргается от неожиданности и немедленно получает звонкую пощёчину. Рука у Дофламинго тяжёлая, но бьёт он едва ли вполсилы — не повредить лицо, только напомнить, в каком он положении. Росинант поспешно открывает рот, позволяя втолкнуть внутрь дуло револьвера. Всё, это конец, любимая игрушка надоела брату? Дофламинго вжимает дуло ему в язык, склоняется ближе, быстро облизывает губы. На лице брата нет улыбки. — Вылижи, — приказывает Дофламинго. Голос его звучит незнакомо низко. Росинант ни мгновения не сомневается, что револьвер заряжен. Он аккуратно проводит языком по узорной накладке на самом краю. Дофламинго шумно втягивает воздух. — Давай-давай, Роси, глубже. Он послушно скользит языком по дулу, старательно вылизывает револьвер, металл быстро нагревается у него во рту, а на языке оседает горький привкус пороха. Не так уж страшно, в принципе, если не думать о том, что Дофламинго в любой момент может вышибить ему мозги. Главное сейчас — не представлять, как он выглядит со стороны. Он аккуратно обводит кромку по кругу кончиком языка, послушно обхватывает дуло губами, берёт в рот глубже… Когда Дофламинго отводит руку с револьвером, заставляя выпустить дуло изо рта, он подаётся следом чисто на автомате. Вот же чёрт! Дофламинго тихо смеётся, откладывает револьвер на соседний ящик, предлагает как ни в чём не бывало: — Хочешь сигарету, Роси? О боги, да! Он курил в последний раз несколько часов назад и теперь душу готов продать за пару затяжек. Росинант быстро кивает. Дофламинго вытаскивает пачку из внутреннего кармана шубы, неспешно прикуривает, выдыхает дым ему прямо в лицо. — Пожалуйста? — пробует он, стараясь звучать не слишком жалобно. — Всегда бы так, — усмехается Дофламинго, прижимая фильтр к его губам. Пока он с наслаждением вдыхает дым и кайфует от ощущения того, как восхитительный яд заполняет лёгкие, Дофламинго опускает ладонь ему на горло, неспешно поглаживает вдоль ворота форменной рубашки. Дёргает с силой, ткань трещит, и отлетает верхняя пуговица, но ему совершенно плевать — к тому моменту, когда Дофламинго наиграется, форма в любом случае превратится в бахрому. Дофламинго ведёт пальцами по шее вниз, касается ключиц, тянет повязанный под воротником синий платок — тут же раздражённо взмахивает рукой, и пуговицы осыпаются с рубашки, срезанные нитями, звонко стуча по полу. Теперь самое главное — не уронить сигарету. Вряд ли брат будет так великодушен, что предложит ему вторую. Дофламинго касается обнажённой кожи, обводит по контуру неровные края шрамов. Из-за очков толком не понять, о чём Дофламинго думает и как смотрит. — Что-то я тебя разбаловал. Совсем меня не боишься, — задумчиво тянет Дофламинго, а потом с силой сжимает пальцами его сосок. Росинант вздрагивает от неожиданности, с зажатой в губах сигареты на пол падает столбик пепла. — Прожжёшь мне брюки — выебу тебя револьвером, — ласково обещает Дофламинго. Он дёргается ещё раз, впечатлившись угрозой, и, конечно же, немедленно мажет угольком сигареты по дорогущим бордовым брюкам. — Неуклюжий идиот, — рычит Дофламинго, с силой отталкивая его от себя. Он летит на пол, неудобно падает на скованные за спиной руки, вскрикивая больше от неожиданности, чем от боли, и тут же теряя остатки многострадальной сигареты, отлетевшей в сторону, мигнувшей несколько раз и погасшей. Дофламинго поднимается со своего места, нависает над ним, занимая своей шубой, кажется, всё пространство камеры, — по-настоящему пугающий и злой. Подошва туфли вжимается ему в грудь, придавливая к полу. — Извини, Доффи, я… — Заткнись, — обрывает его Дофламинго. Росинант послушно замолкает — сейчас была очень тонка грань между «ботинок стоит на его груди» и «получить ногой по рёбрам». До серьёзного рукоприкладства с ним Дофламинго опускался редко, предпочитая моральное насилие, но всегда можно было открыть новые грани. Дофламинго ведёт ногой вниз, неприятно царапая кожу жёстким каблуком, острым носком подцепляет пряжку ремня, но тут же отпускает, а затем упирается туфлей прямо в пах. Ухмыляется. Росинант закусывает губу, чтобы не выругаться. — Тебе придётся вернуть мне моё хорошее настроение, Роси. Вот теперь ему нужно заткнуться или отвечать? Дофламинго явно в восторге от идеи нового развлечения — вжимает туфлю ещё немного сильнее, а потом неспешно возит подошвой вверх-вниз. И ещё раз. И ещё. Вве-е-рх… Вни-и-из. Блядь! Последнее он, кажется, произносит вслух. — Служба в Дозоре развивает склонность к мазохизму? — с неподдельным интересом спрашивает Дофламинго. — Или общение с тобой, — хрипло бормочет он в ответ. Не стоит так разговаривать с человеком, чей каблук вжимается в твои яйца. — Так может, я зря всё это время с тобой вожусь? Осторожничаю, берегу твою смазливую мордашку? Нужно было пинать тебя ногами, потому что у тебя на это стоит? На последних словах Дофламинго вжимает ногу сильнее, почти по-настоящему больно, и он тихо охает и невольно дёргается, пытаясь свести колени. Ну не то чтобы прямо… Чёрт, ладно, у него стоит. Дофламинго любуется на него ещё несколько секунд, а потом всё же убирает ногу. Росинант об этом почти жалеет. Дофламинго склоняется к нему, сжимает в пальцах потрёпанную рубашку, приподнимает и тащит его по полу прямо волоком. Рубашка трещит, но выдерживает, ткань болезненно впивается в кожу. Росинант выдыхает с облегчением, когда влетает грудью в ящик — так ему не приходилось всем весом лежать на запястьях. Дофламинго легонько толкает его по лодыжкам носком туфель, заставляя шире развести ноги. Нити свистят в воздухе, и вся его одежда повисает лоскутами, частично опадает на пол, но местами ещё держится на нём каким-то чудом. Он в который раз поражается точности — Дофламинго ни разу не задел кожу. Широкие ладони крепко сжимают его бёдра, шарят по телу торопливо и жадно, а потом неожиданно отдёргиваются. — Твою мать, — тихо бормочет Дофламинго у него за спиной. Росинант усмехается. Всё правильно, Дофламинго тоже фруктовик, а у него на запястьях оковы из кайросеки. Если слишком увлечься и навалиться посильнее, то можно получить порцию не самых приятных ощущений. Дофламинго, впрочем, решает проблему быстро и просто — наматывает поверх оков обрывки плаща дозорного. Ладони возвращаются, стряхивают с него остатки ткани, сжимают задницу, сминая с силой и наверняка оставляя парочку синяков, а потом растягивают ягодицы в стороны. Он чувствует, как кончики больших пальцев обеих рук давят прямо на края сжатого ануса. Дофламинго замирает у него за спиной, любуется. Немного неловко и безумно возбуждает. — Растянуть тебя или и так сойдёт? — Растянуть, — немедленно отвечает Росинант. У Доффи чертовски большой, если «и так сойдёт», то он ещё три дня потом ровно не сядет. Надо пользоваться королевской добротой, раз ему предлагают выбор. Дофламинго хмыкает согласно, отпускает нехотя. Больше не требует умоляющих «пожалуйста», значит, с трудом держит себя в руках. Не то чтобы он сам сейчас лучше. Дофламинго таскает смазку в тюремную камеру. Нет, спасибо ему за это большое, конечно, но… Так очевидно — за этим и пришёл. Два длинных пальца проходятся между ягодиц, поглаживают торопливо, толкаются внутрь аккуратно, но очень настойчиво. Одновременно с пальцами, растягивающими его изнутри, на загривке смыкаются зубы — реально больно, вообще-то, но почему-то отдаёт острой волной возбуждения прямо в яйца. Брат, пожалуй, как всегда, прав и знает его лучше, чем он сам знает себя. Дофламинго проталкивает пальцы до самых костяшек одним резким движением, и он стонет на вдохе, бессильно прижимаясь щекой к гладкой древесине ящика. — Что-то ты сегодня быстро сдался, обычно начинаешь скулить, когда я натягиваю тебя на член, — бормочет Дофламинго ему в шею. Послать бы Дофламинго нахуй, от души и с удовольствием, но на хуй придётся ему самому, поэтому он сжимает зубы, из последних сил стараясь не провоцировать человека, который его дырку для этого процесса великодушно готовит. Дофламинго вылизывает ему шею, горячо и влажно, периодически чуть сжимает зубы, но не оставляет следов, только дразнит. Росинанту до дрожи хочется, чтобы сжал сильнее. Подушечки пальцев — уже трёх — ездят по простате непрерывно, и он стонет снова, забыв, что всего пару минут назад клялся и божился сам себе, что больше не доставит Дофламинго такого удовольствия. Дофламинго отстраняется как-то резко, весь, убрав пальцы и лишив его привычного уже ощущения дорогой ткани костюма, прижимающейся к спине. Между ягодиц внезапно упирается что-то холодное. Он далеко не сразу соображает, что это такое, — брошенная сгоряча угроза про револьвер давно успела выветриться из его головы. Зато из головы Дофламинго ничего никогда не выветривается. — Ты думаешь, я пошутил? — насмешливо уточняет брат за спиной и толкает внутрь дуло. Он думает, что нельзя трахать родных братьев огнестрельным оружием! И вообще никого нельзя! Дуло погружается внутрь медленно и аккуратно, растягивая и раскрывая его сильнее, чем пальцы. Он чувствует каждый миллиметр узорных накладок из чистого золота, и это совершенно не больно, но страшно почти до тошноты. Его всегда учили, что с оружием надо обращаться бережно, с соблюдением всей техники безопасности, и это въелось под кожу за годы службы. Дофламинго, очевидно, не учили. — Страшно, Роси? — с интересом уточняет брат у него за спиной. — Очень, — совершенно честно отвечает Росинант. — Тебе страшно и ты от этого течёшь? — насмешливо отзывается Дофламинго. Пальцы свободной руки мажут по влажной головке, и он дёргается от неожиданности. Дофламинго небрежно покачивает рукой, размеренно двигая револьвером, трахает его толстым круглым рифлёным стволом, быстро нагревшимся внутри, а потом взводит курок. Блядь! — Доффи, пожалуйста… — хрипло просит он. — Все «Доффи, пожалуйста» закончились в тот день, когда ты меня предал, — серьёзно отвечает Дофламинго. Это неправда — если очень разныться и быть максимально покорным, то Дофламинго поведётся как миленький. Проблема в том, что он не может сформулировать ни одной умоляющей фразы, может только таращиться в стену круглыми глазами, хлопать ртом, как рыбка, и трястись от страха и возбуждения. Сердце бешено бьётся где-то в глотке. Дофламинго медленно убирает револьвер от его задницы, напоследок погладив дулом влажную от смазки дырку. — Ты полный псих, — хрипло выдыхает Росинант, не в силах, впрочем, скрыть облегчения в голосе. — Да что ты говоришь, — ехидно шепчет Дофламинго ему во влажный от пота загривок. Дофламинго знает, о чём говорит, — у него стоит так, что на пол уже, наверное, лужа смазки натекла с его члена. Когда между ягодиц упирается головка, он дёргается вперёд чисто автоматически, проезжаясь грудью по ящику, пытаясь уйти от прикосновения. Дофламинго прихватывает его зубами за загривок и держит за бёдра крепко, не позволяя никуда уползти. Член растягивает дырку медленно и туго, и в моменте он немного скучает по дулу револьвера, двигавшемуся в нём довольно свободно. Дофламинго успокаивающе гладит его по бокам — ну надо же, какие нежности. Он и правда выдыхает и расслабляется немного, позволяя войти до конца. Когда к его заднице прижимается ткань многострадального костюма, который Дофламинго не изволил снять, он стонет, не в силах удержаться. Дофламинго отвечает ему тихим самодовольным смешком. Несколько медленных толчков — привыкнуть к ощущениям (нихрена он не привык, никогда к этому не привыкнет!), — а потом Дофламинго сжимает его бёдра и натягивает на член так, что он практически взвизгивает. Росинант беспомощно сжимает руки в кулаки, сбивая остатки плаща и пытаясь вцепиться Дофламинго в рубашку, но толку от этого не особо много. Дофламинго вбивается в него так, что ящик ездит по полу с мерзким скрипом, но теперь ему на это совершенно наплевать. Первые пару минут он ещё старается вести себя потише, а потом срывается: низкие сладкие стоны льются из него сплошным потоком, гулко отражаясь от каменных стен. — Ну надо же, какой ты громкий, — сбивчиво шепчет Дофламинго ему в шею. — И как только три года прикидывался немым? — Ты тогда… меня… не трахал, — с огромным трудом выталкивает он из пересохшего горла. — Какая же ты иногда восхитительная сука, Роси. Он хочет ответить что-то ещё, но все мысли оказываются очень быстро выбиты из головы равномерными быстрыми толчками. Одну из ладоней Дофламинго перемещает ему в волосы, сжимает пряди в кулаке, заставляя выгнуться назад. Да кто ему вообще сказал, что нормальные живые люди способны так сгибаться?! Росинант даже хочет возмутиться вслух, но Дофламинго дёргает его на себя, в такой позе член входит ещё чуть глубже, он давится воздухом и всеми своими возмущениями. Дофламинго дерёт его, словно портовую девку, до шлепков кожи о кожу и хлюпанья смазки, а он думает только о том, что если бы у него сейчас была возможность подрочить себе, то он кончил бы за минуту. Но Дофламинго, конечно, не снизойдёт до того, чтобы помочь своему пленнику, только тихо низко порыкивает ему в ухо и периодически кусает шею и плечи, заставляя дрожать. Он так хочет кончить, что готов умолять. И он, конечно, умоляет. Захлёбывается своими мольбами пополам со стонами, давится какими-то сбивчивыми звуками, даже не похожими на связную человеческую речь, и вообще, кажется, сейчас сойдёт с ума. Дофламинго слушает его какое-то время, а потом тянет за волосы, поворачивая к себе, и затыкает рот поцелуем. Дофламинго целуется так же, как трахается, — грубо и жадно берёт своё, толкает свой непомерно длинный язык ему почти в глотку. Задница горит огнём, по ляжкам течёт смазка, расползаются в стороны трясущиеся колени… А Дофламинго убирает руку из его волос и гладит по груди и животу, издевательски ласково, медленно и совершенно не там, где нужно. Вот надо же быть такой скотиной, ему бы хватило пары движений! И как же ему плохо и хорошо-хорошо-хорошо! Дофламинго кусает за нижнюю губу, прихватывает больно, почти до крови, и почему-то именно от этого его накрывает. Удовольствие, сконцентрированное внизу живота, растекается по всему телу, накрывает с головой — он кончает без рук, просто на члене, распахивая рот в беззвучном крике. Когда перед глазами перестают мельтешить розовые звёздочки и связь с реальностью немного восстанавливается, он понимает, что Дофламинго по-прежнему двигается в нём. Покачивает бёдрами медленно и плавно, обняв поперёк живота, чтобы он не полетел лицом вниз, мягко целует в основание шеи. Росинант осоловело моргает ещё несколько мгновений, а затем отстраняется, неловко покачиваясь на коленях, падает грудью обратно на ящик и выгибает спину, вздёргивая зад повыше. Хрипло командует: — Давай. Дофламинго нажимает ему ладонью между лопаток, намертво прижимая к ящику, и вбивается. Он сжимает член брата внутри, тихо стонет и думает, что кончил бы вот прямо сейчас ещё раз, если бы у него были на это силы. Дофламинго кончает глубоко внутри него спустя несколько минут с тихим хриплым стоном, и тогда он позволяется себе растечься окончательно. Дофламинго толкается в него ещё несколько раз, а затем замирает, проводит рукой по спине и отстраняется. Все обрывки формы летят на пол, но прежде куском многострадального форменного плаща Дофламинго небрежно вытирает ему живот и между ягодиц. — Курить, — хрипло бормочет Росинант. — Подожди минуту, — хмыкает Дофламинго у него за спиной. Ему освобождают руки и неспешно растирают от кончиков пальцев до самых плеч. — Кури-ить! — Мать твою, Роси! — Она бы это всё не одобрила. Дофламинго ржёт у него за спиной, чем-то шуршит, щёлкает зажигалкой, а потом втыкает прикуренную сигарету ему в губы. Росинант с наслаждением затягивается и аж стонет от удовольствия. Дофламинго собирает его с ящика, заворачивает в собственную шубу до самого подбородка и поднимает на руки, позволяя вновь оказаться лицом к лицу. — Ласковое чудовище, — хрипло бормочет Росинант, мягко целуя брата в подбородок. — Я тебе мозги повредил? — До сих пор уверен, что они у меня в заднице? — хмыкает Росинант, перехватывая сигарету трясущимися пальцами и лениво выдыхая дым в сторону. Дофламинго прижимает его к себе крепче, перехватывает поудобней. Дверь камеры сама распахивается перед ними — Росинант не сомневается, что Дофламинго использует нити. Теперь брат несёт его по коридорам дворца, голого и завёрнутого в розовую шубу. И ему так плевать на это, кто бы знал, да и вряд ли их отношения для кого-то станут новостью. — Третий костюм мне за месяц портишь, — ворчит на ходу Дофламинго. — Извини, я правда не хотел, — кается он, на всякий случай отодвигая руку подальше от перьев шубы. Если он и её подожжёт, брат его натурально прибьёт. Кстати, об этом. — Когда я думаю, что не смогу тебя больше бояться, ты непременно придумаешь что-нибудь новое. — Не нуди, тебе нравится. Ты же знаешь, что я ничего тебе не сделаю. Как ни странно, он действительно знает. Это знание отзывается приятным теплом в груди. Кажется, кто-то удивлённо оборачивается им вслед. Росинант рассеянно дрыгает босой ногой в ответ. Дверь их общих покоев на четвёртом этаже Дофламинго тоже распахивает при помощи нитей.       Опускает на постель — аккуратно, как хрустальную вазу, словно это не он швырял его по камере совсем недавно. Небрежно бросает рядом с ним пачку сигарет и зажигалку, опускает рядом чистую пепельницу. Сигареты! У него теперь есть столько сигарет, сколько он захочет! — Где ты взял форму Дозора? — с интересом уточняет Росинант, лениво вытягиваясь на постели. Шуба разворачивается вокруг него, но он не спешит из неё выбираться — Дофламинго знает толк в хороших вещах, мягкие перья очень приятно льнут к обнажённой коже. Ща бы ещё в душ, но это могло немного подождать. — Сшили на заказ, — отзывается Дофламинго, небрежно сбрасывая на тумбочку очки и принимаясь раздеваться. — Серьёзно? — искренне удивляется Росинант. — А ты думал, я бегаю по городам, караулю в подворотнях трёхметровых дозорных, убиваю ради формы, раздеваю, потом отстирываю кровь, глажу?.. — с иронией отвечает Дофламинго, небрежно сбрасывая на пол прожжённые брюки. Росинант очень живенько представляет Дофламинго, воровато оглядывающегося и крадущего форму для ролевых игр, и невольно ржёт. Дофламинго вытягивается у него за спиной, обнимает поперёк живота и мягко целует в плечо. — Доффи? — М-м-м? — Не говори Ло, — просит он, с наслаждением закуривая новую сигарету. — Почему? — удивляется Дофламинго. — Мне кажется, он… — Росинант запинается, с трудом подбирая слова, — не улавливает концепцию ролевых игр. — Да? Мне показалось, что вполне, — бормочет Дофламинго, явно увлечённый нацеловыванием его плеча гораздо больше, чем разговором. — Не в курсе, что он делал с тобой, но я как-то предложил ему, ну, знаешь… — Росинант неопределённо помахивает в воздухе рукой с зажатой в ней сигаретой. — Он вышел ко мне в медицинском халате на голое тело и, пока я лил слюни, связал меня. — Звучит неплохо, — вслух оценивает брат. — Да, только после этого он вытащил мои лёгкие и полтора часа чистил их по миллиметру под нудные нотации о вреде курения! А потом выгнал меня! — возмущённо оборачивается через плечо Росинант. Дофламинго хохочет, уткнувшись лбом ему в плечо, и Росинант невольно вздрагивает вместе с ним, а потом улыбается тоже. Ладонь Дофламинго ложится ему на бедро, неспешно поглаживает, сползает на задницу… Росинант понятливо тушит сигарету в пепельнице. Когда длинные пальцы проходятся между ягодиц и с тихим хлюпаньем толкаются внутрь, он рассеянно думает: как же замечательно, что концепцию ролевых игр Дофламинго понимает хорошо.