Connected

Леон никогда не слышит поворот ключа в замке, хлопок двери, скрип половиц или звук шагов. Джек Краузер вырастает за его спиной, будто тень. Всегда — военная форма. Песочный цвет «пустыня», с той небольшой заварушки в Африке. Маскировочный зеленый, для джунглей — такие комплекты выдали им обоим для миссии в Латинской Америке. Темно-серый, для тайной спецоперации в Европе. Простой хаки, в котором майор Краузер гонял рекрута Кеннеди по спортзалу, как битого щенка. Сегодняшний вариант Леон отчего-то не любит. Нет, ему нравится патч на плече. Как раз в стиле Джека — мультяшный череп в красном берете над скрещенными клинками. Нравятся военные брюки с карманами, наколенники и шнурованные берцы. Нравятся ножны на мощном плече. Наверное, с некоторых пор Леон Кеннеди обзавелся маленьким фетишем на военную форму. Он щурит глаза и видит то, что ему не нравится. Прореха на груди, прямо над сердцем. Хирургически точный, мощный удар, не порвавший — разрезавший ткань словно бритвой. Леон не знает, кто способен подойти к самому Джеку Краузеру на расстояние удара ножом и не умереть раньше, чем возьмется за клинок.        Его пальцы отчего-то начинают дрожать, когда его рука тянется к широкой груди. Он весь — дрожит. Он не понимает, что с ним, но его охватывает невыразимый страх. Нет. Леон знает, что такое страх. Это ужас. Ужас не дает ему вздохнуть. Ужас заставляет его сердце содрогаться о ребра в безумной пляске. Ужас заливает испариной его лоб. Ужас отнимает слух и голос. Ужас оставляет лишь зрение, сузившееся до одной-единственной точки на груди человека напротив. Это жуткий коктейль чувств. Детская боль мальчишки, смотрящего в мертвые глаза отца. Одиночество ребенка, тоскующего по маминой ласке. Беспомощность, когда его сведенные спазмом пальцы разжались, и он смотрел, как Ада падает в пропасть. Бессильная злость, когда те люди угрожали Шерри. Он мог перечислять бесконечно, но все равно не сможет описать то, что чувствует сейчас. Ужас. Животный ужас, грызущий его помраченный разум. Ты вспомнишь, Леон… Секунда растягивается в вечность, пока его бессильные пальцы тянутся к прорехе в серой футболке. На мгновение чудится, что он видит глубокую кровавую рану, изуродовавшую бледную кожу. Красное перед глазами почти лишает сознания, но пальцы наконец касаются твердой груди. Крови нет. Раны нет. Просто рваная ткань, а под ней чистая кожа. Его легкие начинают трепетать в попытке вздохнуть, колени подгибаются, словно его тело не может справиться с охватившей его волной эйфорического облегчения. Он сейчас упадет. Умереть от счастья — это про тебя, Кеннеди.        — Леон, — широкая ладонь ложится на скулу. — Все хорошо, принцесса. Джек осторожно поддерживает его за талию, укладывает на кровать, а к Леону наконец возвращается речь. — Прости меня, Джек… прости меня, — он слепо цепляется за широкие плечи и сбивчиво извиняется. Слова застревают в пересохшем горле, он кусает губы, прячет лицо на широком плече и вновь извиняется. Извиняется за свою слабость, за то, что опять бездельничал весь день и не приготовил Джеку ужин, что неловок и растерян, что его разум играет с ним злые шутки. — С нашей работой только ты можешь сохранять трезвую голову, а я… Кажется, что Леон просит прощения за что-то очень страшное. Непоправимое. Леон не помнит, но он сделал ошибку. Это фатальная, необратимая ошибка, исказившая его сознание, согнувшая его истрепанную душу так, что она сломалась с сухим треском, разбилась на тысячу осколков и теперь он не может собрать себя воедино. Предел прочности достигнут и он шагнул в бесконечное ничто. Сухие губы быстрыми, парящими поцелуями собирают холодную испарину с его лба. Джек прижимает его к себе так крепко, что Леон будто слышит треск своих ребер. Хорошо. Как же хорошо, но нечто пугающее настырно бьет в висок, шепчет ужасные вещи, толкает поддых… …хочет разбудить тебя, Кеннеди. Леон наконец поднимает голову, всматривается до рези в глазах в чеканное лицо над ним и выдыхает в успокоении лишь тогда, когда видит на дне расширенных зрачков тот же голод, что лишает его силы воли раз за разом в их молчаливой связи. Джек хочет его. Они нужны друг другу. Их губы встречаются. Поцелуи Джека все такие же властные и жадные, подавляющие настырный шепот в его голове, и Леон заводится в секунду, как мальчишка в расцвете созревания. Его возбуждает своя слабость по сравнению с этим мощным телом. Его возбуждает подчинение Джеку. Откуда взялась эта извращенная страсть? У него отобрали жизнь, отобрали свободу воли, он годами слушает приказы людей с замаранными кровью тысяч руками, он сам тонет в крови и смерти, хотя мечтал о другом. Майор Краузер тоже командует и приказывает, но… ему не все равно. Он видит в Леоне человека, не инструмент, не многофункционального робота, в которого правительство вложило столько денег. Твою мать, он помнит бумажки на столе Симмонса и свое имя, где-то между «авиатранспорт» и «тяжелое вооружение», в графе «статья бюджетных расходов» с пометкой от руки — «эффективность» и проценты. — Ты ни в чем не виноват, Леон, — хрипло шепчет Джек, и грубые руки стаскивают с него куртку. Разве? Крик застревает в его горле, украденный очередным требовательным поцелуем. Разве я не виноват? Я же… Язык Джека, скользнувший в его рот, изгоняет мутные мысли из больной головы. — Соскучился по мне, удивительный Кеннеди? — тихо спрашивает Джек, давая ему продышаться. Очень. Невыносимо. Так, что был благодарен Симмонсу, который отправлял его на одну миссию за другой, являясь лично в медблок DSO — «Агент Кеннеди выглядит практически здоровым» — врачи понимали намек и выписывали его, пряча глаза. Леон многое мог бы рассказать Джеку о тех двух годах одиночества, но, как и майор Краузер, не умеет разговаривать о чувствах. — Я замерз, — и действительно чувствует холод там, где его кожа не касается тела Джека. — Согрей меня, как тогда. Пожалуйста. Их торопливые руки встречаются в попытке расстегнуть ремень на военных брюках Джека. Тот дает Леону минимальную свободу, улыбаясь жадности и неловкости его пальцев, а позже укладывает на кровать с успокаивающим «ш-ш-ш, принцесса». Леон раздвигает ноги и ждет. Его любовник не раздевается, лишь расстегивает брюки и приспускает белье. Контраст между его обнаженным телом и военной формой Джека тоже возбуждает. В этих сильных руках Леон может быть слабым и беззащитным, ведь Джек не причинит ему вреда. Можно расслабиться и отпустить строгие поводья самоконтроля агента Кеннеди, скинуть броню, которой он оброс за эти годы, защищая растерянного мальчика внутри себя. Джек изгоняет холод, терзающий его сердце. — Сильнее, — рычит Леон, — сильнее… Здесь лишь они, вдвоем. Им больше не нужно прятаться. Леон не должен прикусывать край подушки или свое предплечье в попытках сдержать стон. — Я не хочу навредить, — Джек целует его под колено и медленно входит. Осторожно — так, как не делал никогда ранее, но Леон все равно задыхается и дрожит, получив желаемое. — Я и так причинил тебе много боли, Леон… — его пылающее голодом сознание отметает эти слова прочь. Неважно, о чем говорит Джек. Леон не хочет знать. Сейчас важны лишь горячие пальцы, стиснувшие его запястья, лишь сухие губы, целующие его шею, лишь широкие бедра меж его бедер… Лишь их голодная близость имеет значение.        — Вот он, — лениво шепчет Леон. Сознание вновь окутано дремотным сумраком, только сейчас он цельный, рядом с Джеком в настоящем, не в воспоминаниях. Его голова лежит на мощном плече, а голая нога закинута на мускулистое бедро в серых военных брюках. Обжигающее пламя стихло, оставив лишь приятное тепло в груди. — Ммм? — Шрам. Упал с велосипеда, — широкая ладонь ложится на колено, прикрывая неровность кожи. Джек моментально находит слабое местечко под коленкой и Леон извивается, притираясь обнаженным телом к жесткой военной форме. Щекотно. Приятно. Тепло. Его пальцы обводят прореху в футболке, над сердцем, мерно бьющимся в груди. Сейчас Леон не помнит, что так испугало его? Им с Джеком не в новинку быть ободранными, вымаранными в грязи или в песке, мокрыми, уставшими или голодными. Все хорошо. Сейчас все хорошо. — А-ам, — говорит Джек минуты или часы спустя. Леон косится влево. — Боже, что это? — он не может сдержать улыбку и спрашивает об очевидном. — Клубника со сливками, принцесса, — терпеливо объясняет Джек и крупная ягода, украшенная белой пеной угрожающе приближается к его носу. — Это пошло, сэр, — смеется Леон и жмурится. Джек искренне изумлен и требует объяснений. — Как в мелодраме для маленьких девочек. Штамп, — Леон делает попытку спрятаться от ягоды, но он во власти Джека, чья правая рука зарывается в его волосы и дергает за копну с намеком не капризничать. — А ты, значит, мальчик, — Леон слышит довольное мурлыканье из глубины широкой груди и прижимается теснее, чтобы слышать стук сердца сквозь тонкую ткань. — Ага, — тихонько шепчет, убаюканный мерным дыханием. — Большой мальчик? — он лежал бы так вечность, болтая о ерунде. — Ага, — его слегка качает вверх-вниз. Джек смеется. — Большой мальчик как-то обещал мне быть послушным, — становится еще теплее. Джек все помнит, как и он. Леон вздыхает. Джек знает, чем его взять. Он открывает рот и получает сочную ягоду и сливки, вымазавшие его подбородок. Ничего, губы Джека через секунду прижмутся к его коже и уберут беспорядок.        — Леон, — он вертится, устраиваясь поудобнее на большом теле. Джек иногда называет его липучкой, ведь в Леоне откуда ни возьмись проснулась странная манера прилипать к Джеку — устраиваться под бок, обвиваться ногами вокруг бедра, засыпать, едва ли не вцепившись зубами в теплую шею. И сейчас он лежит на Джеке, увиваясь змеей, и сопит в плечо. Наверное, потому что в казарме у них не было возможности просто понежиться в койке, рядышком, а в палатке на миссиях невозможно расслабиться и рука каждого лежала на рукояти пистолета. — Ммм… — ему немного не нравятся серьезные ноты в хриплом голосе. Не нравится, потому что все это уже было, Кеннеди. Ты уже знаешь, что хочет сказать Джек, но… — Возможно, нам стоит поговорить, Леон.        Леон не хочет спорить. Леон не хочет вспоминать. Он мог бы показать зубы и высказаться. Поговорить, вот как? После стольких лет безмолвия? О чем же? Может, ты хочешь поговорить о том, как прохаживался мимо растерянного напарника, и левой рукой — ведь правая у тебя была перебинтована — швырял о стену кабинета все, что попадалось на глаза? Чертову чашку командира, наградные планки, бесконечные грамоты «Спасибо за службу», бутылку виски, стулья? Ты даже своротил неподъемный шкаф с папками. А потом прошел мимо опустошенного Леона, оглушенного своим бессилием, и хлопнул дверью? О, Леон никогда не видел командира таким. Может, ты хочешь поговорить о том, как встретил своего лучшего ученика? Да, Леон знает, Джеку было очень больно тогда. Знает, потому что ему самому было невыносимо. Именно тогда он прочувствовал уже не детским сознанием ребенка, потерявшего родителей, не душой неопытного мальчишки, окунувшегося в кошмар мертвого города, но разумом и сердцем мужчины, — он понял, что такое страдание. Леон видел в проеме двери серое лицо в крупных каплях пота, чуял запах застарелого перегара и лекарств, бесполезной кучей наваленных на столе. Джек невыносимо долго рассматривал его с ног до головы, щурил покрасневшие глаза в бурых полукружьях, кривил обметанные болезнью губы. — Приехал отсосать мне? — Леон не мог сказать и слова, обожженный ненавистью в голосе. — Прости, малыш, я не в настроении. Он стоял у захлопнувшейся двери долгие минуты, потом, пошатываясь, развернулся и побрел к машине. Леон понимал ярость майора Краузера. Он знал, как безжалостна система. Но он корил и себя, задержавшегося в Вашингтоне в очередном кабинете с напыщенными рожами, опоздавшего к началу операции, на которой погиб отряд майора. Он корил себя и за это ранение — ведь напарники должны прикрывать друг друга, верно? Ведь Джек так переживал за каждый новый шрам на его теле, а он… Леон не успел дойти до машины, когда тяжелая рука, сильная, несмотря на боль, схватила его за шкирку. Джек затащил его в дом и швырнул на пол.        Последующая сцена была отвратительна, как гниющий труп. Джек был отвратителен. Леон был отвратителен. Два невиновных человека наказали себя и друг друга за чужие грехи. Унижение. Злость. Нелюбовь. — Ты не стараешься, новичок. Разучился сосать хуй? Или херы в Вашингтоне слаще? А потом… потом они сидели на полу вместе, разбитые и противные самим себе. Джек гладил его по голове дрожащей в мелких судорогах рукой и молчал. И Леон — молчал. Он знает, что этот жест — максимально близкий к извинению, что майор Краузер мог позволить себе. Леон не в обиде на Джека за тот случай. Спустя два месяца полу-жизни короткими встречами, полными молчания и душевной болезни обоих, его сердце взорвалось острой болью, а потом заледенело навсегда. Леон звонил майору еще из аэропорта, сразу после миссии, но телефон был недоступен. Он едва не разбился на машине, превысив скорость и нарушив все правила за раз, терзаемый кошмарными предположениями, ведь последний раз он застал Джека, играющего в русскую рулетку, абсолютно трезвым, спокойным и сдержанным, таким, каким он был всегда. Щелк. Щелк. Щелк. Но в тот день Леон нашел лишь пустоту, что затопила его душу. Джек Краузер исчез.        Может, вы об этом хотите поговорить, сэр? Леон мог бы высказать все это прямо в грубое лицо с льдистыми глазами, но он молчит. Не из страха или смущения, нет. Просто ему это не нужно. Просто он не хочет портить звенящую хрупким стеклом близость между ними. И ты совсем не хочешь вспомнить, чем закончилась ваша встреча спустя два года… Это мелочи. Это неважно. Важно лишь то, что сейчас. Он скатывается с Джека, упирается лбом в плечо, обтянутое тонкой тканью, и улыбается. Перед глазами маячит патч с забавным черепом и скрещенные ножи. Ножи… ножи… это был нож. ты… Это неважно.        — Давай поговорим о международной обстановке, — мурлыкает он, прячась за иронией. — Или о ценах на бензин. Что слышно про глобальное потепление? Джек глубоко вздыхает, как делал десятки раз до, и легко шлепает его по обнаженному бедру. Молчит. Леон облегченно прикрывает глаза. Он уже знает, что Джек не будет настаивать на ненужном разговоре. — Удивительный Кеннеди, — шершавые пальцы пробегают по изгибу позвоночника. — Тогда поспи. Ты устал. Леон закрывает глаза и тонет в мягком облаке забвения, улыбаясь в чужие губы.        Леон сидит метрах в трех от приоткрытого окна и просто смотрит. Вдали, за изумрудным морем травы высится хвойный лес. Калифорнийские сосны?..