Connected

Жизнь возвращается к нему со звуками. Джек бесконечно долго или смехотворно мало плавает в сером безвременье, когда его сознание начинает корчиться в унисон со звуком.        Жизнь возвращается к нему фрагментами знания. Он лениво размышляет о природе звука. Нечто тревожное, требовательное и механическое. Мертвый бесполый голос. Мертвый как ты, Джек. Однообразные повторы букв, которые он не может связать в слова и наделить смыслом. После — надрывный звук, лихорадочный, острый, после — размеренный и густой. Сирена? Да. Сирена. Джек возвращает себе воспоминания. Тревога на военной базе? Учения? Нет.        Жизнь возвращается к нему с памятью. Он знает этот звук и механический голос. Система безопасности. Он сам тестировал ее… «Биологическая опасность… изоляция… изоляция…» …тестировал ее на… «Третья палуба. Отсек С перекрыт до особого распоряжения». …тестировал ее на яхте своего нанимателя. Вескер.        Джек чувствует, как к нему возвращаются ощущения. Прохлада. Твердая металлическая поверхность под спиной. Покалывание в кончиках пальцев. Он морщится, пытаясь сделать глубокий вдох и сквозь ритмичное завывание сирены слышит новый звук. Кашель. Его бронхи спазмируются в агонии, протестуя против кислорода. Ты был мертв. Ты отвык дышать самостоятельно, майор. Он чует щекотное прикосновение к позвоночнику — так и не ставшее привычным прикосновение чужого организма к нервным окончаниям. Плага. Паразит не дал ему сдохнуть?        Жизнь возвращается к нему горечью осознания. Когда-то майор Краузер презрительно кривился, услышав в штабе очередное откровение от тыловой крысы в больших погонах, пафосное и лицемерное — ошибку всегда можно смыть кровью. Чушь. Смерть не может ничего исправить. Это лишь возможность сбежать от ответственности за свои действия. А спустя годы майор Краузер сам выбрал побег через смерть.        Если бы майор Краузер был склонен к фантазиям, он уверил бы себя в мистике. В нем живет Черный человек. Полжизни он дремал, а потом вырвался на свободу. Напитался уязвленным самолюбием, болью и порушенными амбициями. Поставил жестокий эксперимент. — Где твой предел прочности, Леон? — и наслаждался хлынувшей в светлые глаза болью, когда его нож пронзил спину испанца, имя которого стерлось из памяти. Да, чертов идеалист все так же ценит каждую жизнь, а то, что эту отнял майор Краузер — превращает боль в высшее страдание. — Я просто хочу снова увидеть то милое лицо, малыш. Как на том фото. До сих пор дрочу на него перед сном. Злость, унижение, стыд, бессилие — мальчишка даже сбился с ритма боя, когда услышал очевидный намек на их отношения. Перед глупой президентской дочкой Кеннеди может отыгрывать героя без страха и упрека, но не перед Джеком. Уязвимость, сладкая, словно мед.        Но Джек, хоть стал конченой мразью, не был лжецом. Нет никакого Черного человека. Это — ты сам. И это он сидел в военной палатке на острове, поставленной в жалкой попытке скопировать старые-добрые армейские деньки, смотрел на пустую койку рядом и видел бледную спину с торчащими лопатками и почти прозрачное на свету розоватое ухо, проглядывающее из растрепанной копны светлых волос. Где это было? Когда? Он и не помнит уже, лишь знает, что его мальчишка умаялся с непривычки так, что заснул в хаммере по дороге в лагерь, сопел, как ребенок, ему в плечо, краснел, очнувшись по прибытию, скинул потную футболку, прилег на минуточку — и снова отрубился. А майор Краузер долго смотрел на эту спину, уже расписанную шрамами, а потом поднялся, укрыл мальчика своей курткой и тайком, словно вор, поправил мягкие волосы. А, они еще не трахались тогда. Первые полевые испытания…        Глядя в изможденное, но такое хорошенькое лицо, Джек тешил остатки своей черной души лишь одним. Ты должен отдать свою бесполезную жизнь, майор, чтобы твой ученик стал взрослым. Ты должен умереть, чтобы твой чудесный мальчик стал тем, кем должен стать, без вечной тени учителя за спиной. Ты даже этого не смог для него сделать, Джек.        Он морщится, пытаясь совладать с едва ожившим телом. Он скребет ногтями по металлу, заставляет себя дышать и думать. Уж если он хоть в чем-то хорош, так это в принятии чертовой реальности. Открыть глаза — непосильная задача. Он сражается с мелочью, которую раньше и не замечал, и наконец его дрожащие веки приподнимаются. Свет. Ослепительно яркий свет ранит его глаза, привыкшие смотреть в безбрежное ничто, что смерть успела подарить ему. И он помнит, что был не один в пустоте. Светло-голубые глаза, мягкие русые волосы, расплывчатый, чуть сонный взгляд и приоткрытые губы. Пугливая доброта и осторожная, смущенная сама собой, нежность. Леон.        Джек отказывается от попытки открыть глаза. Ему сложно осознавать свое тело, но кажется, что он лежит на спине. Он должен попробовать повернуть голову. Медленно, рывками, спустя вечность, он справляется. Его скулу холодит прохладная поверхность. Он выдыхает, уже не сотрясаясь в кашле, и заставляет себя открыть глаза. Он восстанавливается, быстро, с помощью плаги и своего проклятого характера, что не дает ему сдохнуть раз за разом. Туман. Свет. Кожу стягивают невольные слезы, бегущие по щеке. Спустя время размытые пятна наконец приобретают знакомые его раздробленному сознанию очертания. Экраны. Монитор жизнеобеспечения. Бестолково висящие трубки, из которых медленно сочится жидкость. Он чувствует слабую боль в сгибе руки. Возможно, эти трубки были воткнуты в его тело. Все это чертовски напоминает реанимацию, но Джек слышит сирену, голос автомата и знает, что лежит в одном из изолированных боксов на борту яхты Вескера. Нештатная ситуация? Этот бокс автоматически изолируется и лишь вмешательство самого Вескера сможет открыть пневмодвери. Боженька помнит о катастрофе в Раккун-сити и не желает повторения на борту своей империи.        Шорох.        Плага помогает ему сфокусировать зрение. Женщина. Белый халат. Растрепанные волосы, выбивающиеся из-под медицинской шапочки набекрень. Красное зареванное лицо. Широкая изолента, перекрывающая рот. Узнавание. Он видел эту бабу. Одна из фанатичек секты великого Вескера. Старшая операционная медсестра. Женщина видит его взгляд, мычит и бессильно дергается в полосах скотча, обвивающих ее руки и ноги. Джек решает, что ему насрать на бабу. Сосед женщины ему тоже знаком. Тоже спеленут скотчем, как младенец. Плага обдает его прохладным светом ясности и он может даже прочитать имя на бейдже. Именитый нейрохирург, он же вирусолог, он же паразитолог. Светило. Адепт научного прогресса вопреки морали. Правая рука Вескера. Джек осторожно делает предположение, что эти руки могли вернуть его с того света. Дальше картинка еще интереснее. Три тела, аккуратно положенные рядком. Чутье опытного солдата подсказывает ему очевидное. Эти люди мертвы. Сложно рассмотреть, но голова одного выгнута под неестественным углом. Кто-то сломал эту бычью шею. Под остальными двумя растеклись лужи крови. Он видит висок и скулу мертвеца. Пулевые. На стене — тоже россыпь дыр. Здесь была бойня. Он замечает странное. На одном трупе нет ботинок. Второй — без бронежилета. Он помнит положенное охране по распорядку оружие, но не видит его. Так. Хорошо. Он должен передохнуть. Джек закрывает глаза и следующие минуты просто дышит, позволяя плаге работать за него. Тормошить нервы и связки, разгонять кровь по венам, насыщать кровь кислородом, а сведенные мышцы силой. Есть кое-что, что режет его пробудившееся сознание, но Джек не был бы Джеком, если бы не умел действовать последовательно.        Он лежит, слушая тяжелое дыхание связанных людей, шелест аппаратуры и настырный вой сирены вперемешку с очередным «Изоляция… изоляция». Иногда слух, обостренный паразитом, доносит до него глухие расплывчатые звуки. Джек развлекается, пытаясь понять, что это, и строит забавные картинки в голове. Например, что за двойными дверями сейчас мечутся бойцы Вескера. Патовая ситуация. Одним не войти, другим — не выйти. Интересно, куда отчалил хозяин?        На самом деле Джеку насрать на Вескера, на его сотрудников и на себя ему тоже — насрать. Он просто не хочет думать о главном. О том, что маячит на краю сознания, и майор лишь усилием воли заставляет себя не утонуть в этом.        Тихий хруст. Совсем рядом. Что-то новенькое. Он делает десяток глубоких вдохов-выдохов и начинает. Предплечья. Локти. Плечи. Его тело с трудом, но слушается хозяина. Он морщится от яркого света, моргает, привыкает, и наконец усаживается на каталку. Хруст. Он медленно поворачивает голову и видит. Видит то самое, главное, и моментально тонет в нем.        Леон. Леон Кеннеди. Хруст. Джек видит, как окровавленные пальцы закидывают в рот пластинку чипсов из разорванного пакета в ногах. Правая рука Леона темнеет разбитыми костяшками и сжимает короткоствольный пулемет. Бледное угрюмое лицо, мерцающее сизым вокруг ввалившихся усталых глаз. Кажется, что Леон не спал год. Или наоборот, спал вечность и не может понять, очнулся он или нет. Леон сидит, казалось бы спокойно, прислонившись к стене, но Джек чувствует напряжение в мальчике — ауру, гудящую надрывом, словно стоишь у высоковольтного кабеля, тронь — заискрит и ударит молнией. Джек отчего-то уверен, что Леон так сидит не первый час в ожидании, пока он очнется. На Леоне голубая больничная роба, а еще — чужие ботинки и наспех надетый бронежилет. Понятно, снял с трупов. Картина начинает проясняться, но майора сейчас не волнуют подробности. Он смотрит.        Хруст. Леон жует очень медленно, тщательно, механически, а Джек не может оторвать взгляд от бледных губ. К нижней пристал кусочек чипсов. Леон быстро облизывается, как котенок, устраняя непорядок. Джек помнит вкус этих нежных губ. Он тоже голоден, очень голоден. Не физически, нет. Он голодает без мягкости светлых волос меж его пальцев, без бледной кожи и теплого дыхания на плече. Он голодает давно — с тех пор, как ошибся и оставил единственно ценное, что было в его гребаной жизни. Лишь сейчас Джек снова жив по-настоящему, ведь на самом деле умер гораздо раньше, чем нож пронзил его сердце там, на острове.        Костяшки на согнутых пальцах белеют. Сумрачное выражение бледного лица не меняется, но Джек видит быстрое движение — Леон повернул оружие против него. О, майор Краузер знает, как стереть эту маску с хорошенького лица. Вывернуть руку. Прижать к стене гибкое тело. Коснуться губами нежной кожи под ухом. Пинком расставить ноги. Погладить дрожащий живот. Надавить на выступающую кость над бедром. Сделать все, что он делал сотню раз — и Леон вновь будет его мальчиком. Джек вновь увидит дрожащие ресницы, влажные губы и уязвимый томный взгляд, что так горячит кровь.        Ты просто ебаный вампир, Джек. Ты хуже плаги присосался к этой чистой поломанной душе.        Пусть так. Сейчас Джек смотрит в лихорадочно блестящие глаза и чувствует, что жив. Он чувствует голод и знает, кто может насытить его жадную черную душу собой. Они связаны. Глупо было пытаться разорвать эти цепи. Да, Джек совершил ошибку. Но он хорош еще кое в чем. Он не повторяется.        Джек осторожно спускает одну, затем вторую ногу вниз, морщась от уколов в ступнях. Чувствительность не до конца вернулась, но плага работает. С каждой секундой он становится все сильнее. — Удивительный Кеннеди, — слова клокочут в его отвыкшей от разговора гортани. Получается, как обычно, хрипло, властно и надменно. Он подобен зверю, идущему по следу вожделенной добычи, когда замечает, как расширяются зрачки светлых глаз, как дергается кадык и приподнимаются плечи. О, Леон умеет владеть собой, но никогда не сможет обмануть учителя. Леон скалится, как настороженный зверек, вжимаясь в стену. Выдыхает. Вглядывается в его лицо больным требовательным взглядом. Молчит. Чем полна эта хорошенькая голова сейчас? Джек согласен получить очередь из автомата, чтобы узнать, а еще — чтобы коснуться этих поджатых губ. Наконец он слышит тихие, выстраданные слова, будто Леон рвет сейчас самого себя в клочья: — Нам нужно поговорить, Джек.        Джек многое может сказать Леону. Может сказать, что его сердце полнится гордостью за своего лучшего ученика. Может сказать, что его тело ни с кем не получало такого удовольствия от того, что он, с его животной похабной натурой не смеет назвать просто сексом между ними. Он может добавить, что стоило согласиться на ампутацию и поставить этот новомодный бионический протез, а не вестись на свои звериные амбиции и жестокость к тому единственному, что так дорог его черствой душе. А еще он может выдавить из себя, с трудом, с зубовным скрипом, что Леон необходим ему, чтобы жить. Джек разминает шею и нащупывает ступней холодный пол. — Да, Леон. Нам нужно поговорить, — он замолкает на мгновение, глядя в сузившиеся усталые глаза. — Доложи мне обстановку.        Леон не знает, очнулся он или нет. Кажется, что не было двух прогорклых лет порознь и пропитанного безысходностью боя на острове. Джек Краузер — все тот же Джек Краузер. Это шесть футов и пять дюймов мощных мускулов и твердых костей. Майор тянется всем телом, ведет плечами, гнется, разминается, не стесняясь наготы, после — деловито проходится по помещению. Это место явно знакомо Джеку. Агент Кеннеди должен бы нахмуриться в отвращении, что майор спецназа работает на биотеррориста, но Леон лишь наблюдает со стыдным облегчением в груди за уверенными движениями командира. Одно нажатие — и скрытая панель в стене отходит в сторону. Джек быстро одевается. Найденный на полке комплект подходит не целиком. Брюки, ботинки — да, верх нет, и широкая грудь теперь прикрыта лишь бронежилетом, который Джек с той же расчетливой деловитостью снял с трупа. Майор замирает, вновь ведет плечами и глаза на секунду теряют цепкость. Леон может лишь завороженно наблюдать, как по витым мускулам бицепсов пробегает дрожь. Кожа темнеет извилистыми черными линиями, вздувается — и кажется, что Джек вновь превратится в могучее создание времен языческого прошлого земли… Нет. Разочарованное цоканье языком. Минутное размышление. Видимо, плага в Джеке изменилась… Что с плагой в самом Леоне — он не знает. Он не чувствует липкого давления на грудь. Омерзительная щекотка в бронхах тоже исчезла. Его вены более не чернеют ядом, а черепная коробка не полнится настырным шепотом старика. Но Леон чует — в нем живет и благоденствует другой паразит. Он не виден на МРТ или КТ, он спрячется от самого высокоточного рентгена. Но он есть. Паразит лишает его той решимости, что подпитывала его измотанное тело часы, когда Леон ждал пробуждения майора. Паразит крадет уверенность и настойчивость, которые толкали требовать от майора разговора. Паразит кусает его абсолютной честностью — что ты хотел от него услышать, Леон? Прости-извини? Признание в ошибке? Тебе действительно это нужно? Нет. Видимо, Леону нужно, после короткого выдоха, повиноваться требовательному командному голосу и доложить обстановку, как он привык делать годами, а еще — вглядываться с больной цепкостью в каждое движение зрачков, ловить меняющуюся линию бровей и скул в поисках наркотически необходимого: — Молодец. Я понял. Отдохни. И отдохнуть, да, вот так, наконец расслабиться и довериться этому человеку.        Паразит нашептывает, что он выглядит смешно, наставив ствол на майора, ведь Леон все равно не сможет выстрелить. Джек ничего не говорит, но его действия показывают — мы на одной стороне, Кеннеди. Снова. Как и должно быть. Треск. Джек срывает скотч с головы сутулого человека, того, кто вернул майора с той стороны бытия. — Код? Упрямство быстро проходит, когда смехотворно маленький в толстых пальцах скальпель делает надрез по линии волос ученого. — Я с тебя лицо сниму, — легко обещает Джек, а паразит окутывает его сознание дымными воспоминаниями. — Ты слишком чистый для грязи, принцесса, — так говорил Джек, как по работе им приходилось оказывать «силовое давление на объект». — Иди погуляй. И Леон уходил, понимая, что майор бережет его и берет дерьмовые грехи их работы на себя.        Джек набирает код от сейфа в стене. Роется. Усмехается. Довольно щурится. Леон не забыт и получает короткие комментарии. — Эта мартышка нужна Вескеру, — кивок на перепуганного ученого. — Это — научные разработки в единственном экземпляре. Верно? — и потный человек с залитым кровью лицом торопливо кивает. Леону не нужны лишние объяснения. Будет торг. Ты же знаешь, что у Джека всегда есть план. А у тебя? Ты просто хотел оживить его, а потом — ни-че-го. Честнее — ты хотел с ним поговорить и сдохнуть наконец-то, но… Леон Кеннеди все тот же мальчишка, обреченный на молчание и выживание.        Спустя полчаса наблюдения за стремительной фигурой Леон приходит к выводу, что паразитическая сущность в нем окончательно пожрала носителя. Но не до конца. Он сонно посматривает сквозь ресницы на Джека и вспоминает. Брифинг DSO. Леон думал тогда, что окружающие морщат нос при виде его обтрепанной фигуры в мятой рубашке потому, что от него шмонит кровью, потом и обугленным человечьим мясом, ведь полчаса назад он сошел с трапа самолета, раздавленный очередной дерьмовой миссией. Нет, вряд ли от него воняло. Просто его осунувшееся лицо, набрякшие мешки под глазами в красных прожилках и слипшиеся у корней грязные волосы были неуместны в стенах чистого офиса. Он едва не пролил на себя третий стаканчик кофе, а слова лектора чудились просто раздражающим жужжанием комара душной ночью. В его пустой голове звенела лишь одна, искренняя в детской обиде на мир мысль — майор Краузер не дал бы ему так заработаться. И не давал. Джек всегда вставал стеной, защищая своего напарника, — ругался, врал, даже угрожал, — и его беспощадный звериный напор работал. — Вы пожалеете, майор Краузер… — Любезный мистер как вас там. Я каждый день готов сдохнуть. Чем вы меня хотите напугать? Мы едем жрать и спать, а отчет он сдаст завтра. О, Джек заботился о нем. Из того брифинга он запомнил лишь одно. Какая-то плесень, или грибок, или все сразу, выведенная в лабораториях Восточной Европы. Паразит, спящий до поры, после заполняющий собой пустую оболочку носителя. Но человек и не замечал, что его пожирают заживо. Подменяют. Человек был спокоен в тихом счастье, ведь симбиот кормил носителя эндорфинами, а поедал — не до конца. Он выедал лишь ненужное, по мнению паразита, конечно. Леон смотрел на экран слезящимися глазами, завороженный узорчатыми кружевами ласкового врага в человеческих тканях, и думал оцепеневшим мозгом, что это витое разноцветное великолепие — красиво. Сегодня Леон думает, что вполне мог подхватить подобную инфекцию. Его паразит тоже пожирает носителя и оставляет избранные куски, пользуясь бездушной неотвратимой логикой выживания. Паразит сожрал агента Кеннеди, зараженного долгом и ответственностью, поэтому Луис и Эшли сейчас чудятся стертыми временем фресками на стене. Паразит сожрал брошенного мальчишку, разбитого молчаливым уходом единственной константы, что была в его жизни после Раккун-сити. Паразит выел все, что он воспитал в себе за два года одиночества, — филигранное умение делать вид, что он в порядке, а если и не в порядке, — он выберет удобный вечер раз в месяц и нажрется в сопли, закинув в стакан пару таблеток снотворного, чтобы просто поспать, без теней прошлого, без дождя, смерти и криков, а если и это не поможет — он утонет в трудоголизме, возьмет тупые сутки дежурства у мониторов рядом с Ханниган, вызовется на неподобающую статусу вылазку, или будет убивать свое искривленное «я» в спортзале… Сущность пожрала все, оставив лишь удобного моменту «здесь и сейчас» Леона. Эта версия деградировала, или эволюционировала, или она просто лишена элементарного самоуважения и питается своей зависимостью от человека напротив.        Леон криво, но усмехается, когда Джек возникает бесшумной тенью из-за угла, в обнимку с ящиком. — Иисус и Святая Мария, — рычит Джек, — Боженька. Храни долбоебов. Майор частенько бодрил его на миссиях крепким словом и шуточками, удачными и нет. Леон знает, что майор старался для своего новичка, отвлечь, успокоить, поддержать — так, как позволял себе этот хищный бескомпромиссный характер. И сейчас… ничего не изменилось. — Я им говорил убирать в арсенал, — Джек торжествующе крутит у него перед носом гранатой. — А они положили хуй. Леон, повинуясь короткому жесту, смотрит в ящик. Гранаты. Куски пластида. Детонаторы. — Поэтому мы положим хуй на них, — Леон абсолютно согласен и кивает. Мы — звучит здорово, да.        Ты можешь играть понятиями, Кеннеди, но твой воображаемый паразит зовется просто. Чувство. Чувство к майору Краузеру. И называется оно…        От себя самого Леона вновь спасает Джек. Щелчок пальцев. — Леон. Ко мне, — о, Джек никогда не говорил «помоги», нет. Такой характер. Но Леон всегда знал, что он помогает, и старался быть идеальным. И у него получалось. У них получалось. Ведь они были отличной парочкой, верно? Джек ощупывает его на предмет ранений, хмурится, матерится сквозь зубы, увидев россыпь воспаленных дыр от игл на сгибе локтя, и его стальные глаза мерцают холодной яростью. И все это — крепкие ладони, взгляд, четкие указания — так знакомо, что хочется разбить голову об угол стола, вспомнив, что было после. Но паразитическое чувство выедает ненужное. Впрыскивает тепло и покой в вены, стирает остроту воспоминаний, и Леон забывает — почти забывает — важное-лишнее. — Вескер зависим от Tricell, — они минируют двери. — Мы вряд ли потопим эту лоханку, но доктор лишится оборудования, важного сотрудника и исследований… Леон кивает, взводя детонатор. Его пальцы не трясутся, совсем. — Он в свои кожаные лосины обосрется, если случится инцидент, — по-волчьи скалит зубы Джек. — Так что в его интересах дать нам вертолет и разойтись друзьями. Но Леон видит нечто жутко-темное в стальной синеве прищуренных глаз. Джек расчетлив и знает, что им не победить в схватке, но… Он комкает и втаптывает в мысленную грязь надежду, что Джек не простит Вескеру то, что он делал с ним, с Леоном… Его рот полнится кислой слюной — он дурно помнит, но эти ледяные руки, он… Джек мгновенно замечает испарину, выступившую предательским бисером на лбу. Его хлопают по спине так, что лязгают зубы. — Или нам придется сдохнуть. Ты готов сдохнуть, рекрут? — эту фразу Леон так часто слышал на стажировке и конечно, он ответит как должно: — Да, сэр! — а потом поплывет от довольного взгляда и хриплого: — Это мой мальчик, — каждое слово, каждый взгляд, каждое соприкосновение плечами восстанавливает тончайшие, невидные глазу нити, что спаяли их воедино. Джек скалит зубы людям, суетящимся за двойным обзорным стеклом. Их много, очень, у них оружие и горящие злобой глаза. — Знают, что проебались перед папенькой, — ехидно комментирует Джек и показывает людям за стеклом пластид с красноречивым жестом «бум!». Голову Леона туманит отрава чувства-паразита и он коротко смеется над перекошенными ртами и бегающими глазами. Они не слышат слов, но поведение охраны говорит само за себя.        Внезапно толпа расступается. Новое лицо. Судя по всему, Джек знает этого человека. Высокий, почти такой же здоровый, как Джек, и чем-то напоминает брата Клэр, по фото. Человек показательно касается часов на запястье, после поднимает палец вверх, после — медленно проводит ребром ладони по горлу. Понятно. И Джек все понимает. — Хозяин на подлете, — Джек хватает его за плечо и притягивает к себе. Леон косится на ястребиный профиль и видит смешливые морщинки у глаз, вновь купаясь в ребяческом восхищении своим командиром. Джек четко артикулирует. Читай по губам: — По-шел на хуй, пе-дик. Ладонь Джека вновь горячая и от ключицы вниз ползет приятное, расслабляющее тепло. — Что мы хотим показать дяде, принцесса? — Леон коротко выдыхает, когда его подтягивают ближе и хрипло шепчут в висок. Он поднимает руку и показывает человеку средний палец, заработав очередное наркотическое: — Молодец, удивительный Кеннеди. Человек хмурится и уходит, а Леон… Леон вдруг замечает, что они стоят без движения, прижавшись друг к другу. Замечает, что его рука, несмело, рывками, но ложится на мощную талию, перекрытую нависающими рядами мышц, что его голова лежит на круглом плече, а еще — что Джек шумно вздыхает, снова, будто принюхиваясь, и от макушки до пяток его продирает сладкое, дурманное чувство принадлежности человеку рядом. Джек рывком разворачивает его спиной к публике, но не отпускает, лишь жмется сильнее. — Леон… — хриплый голос становится тише, полушепот-полурычание, вибрирующими нотками бьющее вниз живота. Он вяло старается отстраниться. Нет, вранье. Он не хочет терять тепло горячего тела, просто хочет заглянуть в глаза, но широкая ладонь не дает поднять голову. Джек не хочет позволить ему видеть то, что с опасливой надеждой чует Леон в участившемся дыхании широкой груди. — Леон… — повторяет Джек, будто собирается с мыслями. Мы должны поговорить, да? Они стоят так долго или мучительно мало, и Леон напоминает себе зверька, пугливо прижавшего уши. — Ты нужен мне, Леон, — Леон хочет солгать себе, что за надоевшим звуком сирены не расслышал короткой фразы. А если и расслышал, то это неважно. Это было важным два года назад, а сейчас — лишь горчит на языке привкусом перегнивших фруктов, облепляет прелой листвой, душит мелким дождем и слепит всеми оттенками серого.        Плечо каменеет под его скулой. Джек откашливается, так по-человечески просто, как мужчина, пытающийся спрятаться за ненужным действием, оттянуть неизбежное, но он, черт дери, настоящий мужик и должен превозмочь. Бормочет нечто матерное, снова выдыхает, уму непостижимо — это близко к нервному, у этой-то скалы? Леон замечает удивительное — акцент. Что-то южное, фонящее маленьким сонным городком на задворках Флориды, мангровыми зарослями и болотами, где для визита к соседу нужна не машина, а моторка. Леон не знал, откуда Джек родом, а этот акцент был скрыт за командным тоном. — Твою мать… блядь… тяжело… — Леон наверняка ошибается, услышав подобие растерянности в низком ворчании.        Майор Краузер вдруг превращается в большого уютного мужчину, в клетчатой рубашке и измаранных моторным маслом мешковатых карго. Этот мужчина груб, как наждак, неразговорчив и упрям, властен и не терпит возражений. Он невыносимо тяжел телом в постели и характером в быту, и ты иной раз хочешь сбежать от него на другой конец света, получив едкую подъебку или пощечину, а потом вспоминаешь, что этот мужчина надежнее железобетона, что он не даст тебе утонуть в дерьме, а вымажется в нем сам, после — будет тискать тебя грязными руками, проверяя, все ли с тобой в порядке. Этот мужчина может быть целый день не в духе, будет рычать на тебя, запираться в гараже или ковыряться в подвале, оставив тебя растерянным и обиженным, а после выяснится, что у него болит зуб или температура, но черта с два он тебе признается в том, что у него, настоящего мужика, может что-то болеть в принципе. Этот мужчина может ударить тебя, ведь его нещадно лупили в детстве, а его отец поколачивал мать, которая замахивалась на него сковородкой, — и ничего, старики прожили в крепком браке лет пятьдесят, трахались до самой старости и померли в один день. Он презрительно фыркает, слушая за барной стойкой рассуждения о домашнем насилии и каких-то там равных правах. Да, он может ударить тебя, но перед этим тщательно просчитает силу и место удара, после — придет в твою комнату, будет топтаться диким медведем у кровати, даст воды, прижмет холодное к ушибу, пробормочет, что во всем виновата твоя мамаша или твоя подружка, или чертово полнолуние. А потом будет так же, по-медвежьи, компенсировать тебе убыток чугунной заботой и опекой, вплоть до проверки, надел ли ты теплые носки или не забыл ли взять на работу сэндвич. Если, конечно, тебе позволено работать в принципе. В экстренных случаях этот мужчина проявит чудеса изобретательности в компенсации ущерба и прорычит угрожающим тоном: — Я приготовил на ужин твое любимое мясо по-французски, — и спаси тебя Господь, если ты не покажешь аппетит за столом. И конечно, этот мужчина будет трахать тебя каждую ночь. И каждую ночь он оставит свою метку на твоем теле — укусом, засосом, синяком, — ведь твое тело принадлежит ему и ты должен помнить об этом, когда ты моешься в душе, смотришь на себя в зеркало и даже морщишься при ходьбе. Еще этот мужчина готов разорвать каждого в клочья за один косой взгляд на тебя. Еще этот мужчина не умеет извиняться и говорить о чувствах, ошибается и прожевывает свою ошибку, выплевывая на обочину, и идет дальше, болея где-то очень глубоко внутри. И ты будешь жить с ним долго и счастливо, прилипнув к широкой спине, подстраиваясь, или обещая себе уйти, если он еще раз бла-бла, но черта с два ты уйдешь, потому что никто, никто, кроме него, не будет так тебя… Леон проглатывает запретное для них обоих слово и жмется к горячему телу крепче. Такого мужчину не сможет вынести нормальный человек. А вот переломанное каждой костью существо — как чертов щенок, сбитый грузовиком на шоссе, выживший, чтобы попасть в следующую мясорубку, сможет. Прикипит изъеденной душой и битым телом. И они станут отличной парочкой, верно?..        — Леон, я… — скручивает так, словно Леон выпил стакан растворителя и едкая жидкость медленно течет по пищеводу, растворяя ткани и мышцы. Он не хочет, чтобы Джек ломал себя. — Это очень романтично, сэр, — а еще он наелся стекла, но заставляет саднящее горло выкашливать слова. — Но лучше мы отложим этот разговор… Они с Джеком катастрофически не умеют разговаривать. Оно и к лучшему. Ведь это неумение — доказывает лишь то, что они оба не изменились. Несмотря ни на что. Джек выдыхает, то ли со злостью, то ли с облегчением. — Мы должны поговорить, Леон, — повторяет мантру, что так терзала его разум еще пару часов назад, но сейчас видится пустым суррогатом. Он бы смирился, но Джек знает лучше. — Но хотим мы это.        Это далось нелегко, как все в его гребаной жизни. Это было успокаивающим «ш-ш-ш, тихо, принцесса», когда он тщетно упирался в широкую грудь, стараясь оттолкнуть от себя монолитное тело, это было грубыми, но осторожными пальцами, вцепившимися в его волосы, это было крепкой рукой, заставившей поднять лицо, это было жадным ртом, это было болью от укуса, пометившего его нижнюю губу, это было требовательным языком, скользнувшим глубоко в рот, это было его собственным тихим всхлипом, свидетельством капитуляции, и довольным блеском стальных глаз. Джек поцеловал его быстро и очень голодно. Меньше минуты, а Леон уже чувствовал себя расхристанным и одурманенным, словно Джек его хорошенько выебал и уложил себе под бок, стиснув здоровой рукой через грудь, будто опасался, что Леон убежит. Они отлепились друг от друга в внезапной тишине. Сирена стихла, как и механический голос. — И это тоже… — его голос предательски сел, — довольно романтично… Он бессмысленно прячется за иронией, но эта броня защищает его не лучше тонкой ткани больничной рубахи. Джек гладит его по голове и его сердце томительно жмется к ребрам, когда он видит неслышное «спасибо», сорвавшееся с изуродованных шрамом губ.        — Держи, — Джек сует ему в руки кислородную маску. — На случай, если нас решат взбодрить газом. Леон подчиняется без раздумий, лишь пробормотав тихое: — А ты? — получает вторую маску с баллоном. — Продержусь. Наденешь на меня, если совсем поплыву. Детонатор, — Леон берет все и собирается. Так и должно быть между напарниками. Доверие. Леон видит, как в экране телевизора, у которого не работает звук, — человечки бесшумно разбегаются, переглядываются, вытягиваются в струнку. Его рот снова полон кислой слюны отвращения, когда он вспоминает о липких руках на теле. Наверняка, он помнит не все, и это к лучшему. Иначе он сошел бы с ума. Но сейчас это неважно. Джек косится на него блестящими глазами. — Беседовать буду я, — уголок сжатых губ дергается в кривой ухмылке. — Как ты знаешь, я мастер агрессивных переговоров. Леон улыбается под маской, ведь он разглядел за этой шуточкой очевидный намек. Они с Джеком катастрофически не умеют разговаривать.