Connected

Леон сверяется с часами. У него еще есть фора— минут десять по приблизительным подсчетам. Есть время подготовиться и немного подумать. Джек наверняка отругал бы его за философские размышления ни к месту. — Статус? — звучит резкое в наушнике. Словно мысли читает. Спустя годы, он редко, но чувствует себя тем самым щенком-обузой на рахитных лапках, которого подкинули Джек под дверь. Рациональной частью разума он понимает, что это не так, но если тебя разбили один раз, ты уже не станешь истинно цельным. Из трещин сочится кровавой сукровицей клей. На поверхности сколы и выбоины. А тут, в самом центре, не хватает маленького, но такого важного фрагмента для равновесия. Леон знает, чьи руки собрали его воедино так, как посчитали нужным. — В процессе, — он проглатывает уже необязательное, но извращенно необходимое «сэр». — Время? — рычит наушник. Джек определенно зол. — Двадцать минут, — врет Леон. На самом деле он уже закончил свою часть работы. Командир кидает ему «принято» то ли пощечиной, то ли плевком в лицо. Леон знает, что после Джек будет злиться еще больше. Леон готов понести свое наказание. Нормальный человек посчитал бы наказание несправедливым, но в их жизни давно наблюдается нехватка этой приправы бытия. Дефицит нор-маль-нос-ти. Джек не собирается меняться, да и сам Леон не подарок.        Первый раз его накрыло через трое суток после побега с яхты Вескера. Он долгие часы нежился в блаженной эйфории, не вылезая толком из кровати. Он даже не исследовал маленькую квартиру, куда привез его Джек. Ему был неинтересен квартал, район и город. Неинтересны новости и фильмы. Лишь Джек-Джек-Джек. А потом Леон разбился на куски. Он разбился с вернувшимся в их общие ночи кошмаром. Изнурительный сон, полный дождя, смрада трупов и белесых глаз немертвых. И сам Леон был таким же, пустоглазым и изодранным, текущим гнилью из прорех в поломанном теле. И Шерри, и Клэр — все они навсегда остались там, в лимбе уничтоженного города. Они бродили, спотыкаясь и мыча, бестолково дергаясь, словно бесхозные марионетки, а потом… потом появился кукловод. У кукловода металлический голос и ледяные руки, он просто знает это. Леон пытается спрятаться в толпе мертвецов и вдруг понимает остатками сознания, что каждый из этих полулюдей ему знаком. Коллеги по DSO. Одноклассники. Его учительница по математике из начальной школы. Каждый, с кем сводила жизнь, был неупокоенным мертвецом, словно одно его существование испоганило судьбу каждого. Он пытается найти Джека, позвать его — но разодранная гортань не слушается и выходит лишь бездумный вой. Его сгнившие связки протестуют, когда он пытается догнать мелькающее в переулке алое платье, в плесневелых пятнах и грязи, но не успевает. Он не может догнать ее, как и всегда. Он видит в толпе два трупа в сгнивших лохмотьях. Это его родители. Его шаткая поступь не может догнать их, но он стремится найти у мертвецов защиту, тащится, приволакивая ноги, но не может спрятаться от змеиных глаз кукловода. Кукловод поднимает руку и палец, затянутый в черную перчатку, указывает прямо на него. Хватает лишь одного слова, чтобы бездумная оболочка в изорванной полицейской форме развернулась и пошла следом за хозяином. Он пытался сопротивляться, кричать, остановиться — бесполезно. Он бредет за кукловодом вниз, бесконечными коридорами, залитыми ослепляющим светом, в свой личный ад и… — Я хочу поиграть с вами, Леон. …и Он не помнит. Он проснулся в луже пота, хрипя и задыхаясь, сидел, скорчившись на кровати, качался как безумец и шептал: — Что было дальше? Я не помню… Что… что он со мной… Джек успокоил его. Это помогло, но лишь на время.        Незнание металось черным вороньем и Леон разбился на мелкие осколки. — Вескер сказал, что я был самым приятным пациентом, — бормотал он, прокручивая в голове слова, которые отбросил тогда в сторону. — Сказал, что будет скучать. Сказал, что надеется на новую встречу. Его губы нервно кривились, а пальцы не могли остановиться, терзая отросшие волосы. — О чем он? Что он имел в виду? Почему… Джек говорил, что это манипуляция, просто маленькая месть уязвленного в амбициях социопата, что это не важно, а Леону чудилась ложь на дне потемневших глаз. Он отчего-то решил, что Джек все знает — просто не считает нужным говорить ему. — Забудь его, Леон. Леон не мог. Он предпочел забыть самого себя. Леон чувствует себя грязным. Он запирается в ванной комнате, встает под почти кипяток и трет себя мочалкой до алых пятен. Мало. Он хватает жесткую зубную щетку и приступает к делу. Джек вытаскивает его, покрытого длинными полосами стертой кожи, пытается смазать ранки мазью, но Леон вырывается из рук: — Не трогай меня. Я… …грязный… Джек не удерживает его. Джек не удерживал его и от бутылки. — Будешь? Нет? Тогда я за двоих, — его зубы стучат о край стакана. — Просто для сна, — объясняет он. Джек смотрит на него холодно, и Леон мгновенно понимает, что ошибся. Этому человеку насрать на него. Он просто игрушка. — А ты думал, я все та же удобная подстилка? — кидает он сквозь зубы и уходит спать в ванну или на маленький балкон, ведь его тело отвратительно грязное для их общей постели. Опороченное. Смешно. Спать. Леон не спит, вообще. — Я хочу сдаться властям. Не переживай, я не скажу про тебя, — он решает сбежать, но откладывает это решение, ведь ему нужно срочно выпить. Когда запасы на полках закончились, Леон переворачивает вещи Джека в поисках налички, ведь у него нет ничего своего здесь, и впервые выходит из дома. Джек не останавливает его от самоуничтожения, но сопровождает и молча смотрит, как Леон, не стесняясь, открывает бутылку прямо на выходе из магазина и жадно пьет. Кажется, если он протрезвеет хоть на секунду, он вспомнит. Знание, что чудилось необходимым еще сутки назад, ужасает его. Его скулы небриты, волосы немыты, и россыпь пятен покрывает несвежую футболку. Футболка и джинсы ему велики, ведь это вещи Джека. До того, как Леон разбился, они собирались пойти за покупками, ведь кроме синей робы у него ничего нет. У него вообще ничего нет, кроме Джека, вещей Джека, денег Джека и квартиры Джека. Вещи Джека висят на нем, как на вешалке, и с каждым днем становятся все больше, ведь Леон совсем ничего не ест. — Похоже на ломку, — задумчиво констатирует Джек, выслушав его несвязные упреки в том, что агент Кеннеди потерял работу, а значит и смысл существования, ведь у агента Кеннеди более ничего нет в жизни. Вакуум. У просто-Леона есть лишь Джек. Он внезапно пугается абсолютной зависимости от этого человека. — Зато ты после увольнения из армии нашел себя, — едко бросает он в каменное лицо и наслаждается проступившими в раз носогубными морщинами и остротой скул, а спустя пять минут мечтает, чтобы Джек ударил его за вызов, ведь Леон — грязный, и телом, и душой, и мыслями, и языком. Но майор не поднимает руки на него и бездействие — худшее наказание.        Когда алкоголь перестает работать, он потрошит аптечку Джека и разжевывает таблетку за таблеткой, не читая названий, травится, блюет на коленки и хватает следующий блистер, захлебываясь горькой слюной. Джек ждет, а после отбирает таблетки, посчитав, что ему достаточно.        Позже Леон понял, что Джек не мешал ему по одной простой причине. Майор Краузер решил дать выгореть его боли. Контролируемый пожар. Когда в комнате кончается кислород, пламя умирает, ведь ему более нечем питаться. Знаменитые методы Джека Краузера.        Когда аптечные запасы майора Краузера были сожраны и частично выблеваны, Леон идет на охоту. — Я все-таки специальный агент, — бормочет он полутьме сознания и тихой городской ночи, ковыряясь спицей в замке. Он вскрывает аптеку через две улицы от их квартиры, чудом справляется с сигнализацией и тащится к дальней комнате, к запертым ящикам с рецептурными препаратами. Он не помнит, как вскрыл ячейки — то ли голыми руками, то ли зубами, но помнит, что через полчаса бесшумная тень возникла за его спиной и оторвала от несчетной горы сокровищ. — О. Каменный гость пожаловал, — Джек и стоит перед ним бесстрастной статуей, требует уйти с места преступления, а получив вызывающее «пошел на хуй», тащит его по асфальту за воротник своей же куртки, а Леон… Леон исключительно занят — ловит выпадающие из карманов упаковки и счастливо бормочет: — Тайленол… валиум… реланиум… кодеин… морфин! — А слабительного нет? Просрешься и успокоишься, — оскорбительно спокойно звучало над головой. — Впрочем, ты не жрешь, поэтому и срать тебе нечем… Леон матерился, цеплялся ногами и руками за бордюры, гидрант и даже канализационный люк. — Хотя говна в тебе предостаточно, как я смотрю, — добавил Джек после особенно смачного оскорбления. Впрочем, даже железные нервы майора Краузера имеют предел прочности, и дома, внимательно выслушав поток мата и попреков, он молча хватает Леона за шею и тащит в ванную. Помыть рот с мылом — не пустая угроза в устах майора Краузера.        Они, конечно, подрались. Они дрались на улице, у подъезда и на лестнице. Они дрались в дверях квартиры и на перекрестке, когда Леон внезапно устал от преследующей его молчаливой тени. Повезло, что они не попались копам. Причина? Возможно, Леон слишком дурно выглядел — обросший, небритый, грязный и вонючий алко-наркот, а Джек Краузер — просто крепкий парень-работяга, сделавший взволнованной публике успокаивающий жест — я сильный и большой, вы же видите. Я справлюсь. Да, майор Краузер всегда и со всем справляется, в отличие от ненавидящей себя изломанной куклы. — Молодежь в наше время… — слышит бывший агент Кеннеди, отличник каждого курса в полицейской академии, который так мечтал защищать простых людей — таких, как очевидцы их возни на узкой улочке даунтауна. Майор Краузер хватает его за плечо и встряхивает. Никто из зрителей не заступается за воняющего перегаром полубомжа в тряпках не по размеру. Зачем? Майор Краузер выглядит солидно и надежно. Одет неброско, но качественно. Его джинсы идеально выглажены, как и рубашка с закатанными рукавами, обнажающими могучие предплечья. Волосы майора Краузера аккуратно зачесаны назад, скулы чисто выбриты, а еще от него приятно пахнет классическим парфюмом. Этот большой мужчина — наверняка бывший военный, а сейчас — человек достойного, честного физического труда, в отличие от сомнительной помятой личности, болтающейся под его рукой. — Сорвался, — поясняет майор Краузер порядочным людям. — Бывает. Раздаются охи и ахи. — Это мой племянник. Ахи становятся громче. — Я его на коленях качал, а выросло… Леон начинает истерично хихикать под нос и сдается до их следующей драки.        Он и сегодня криво усмехается под маской, погруженный в воспоминания и одновременно — зорко отслеживает происходящее внизу. Здание комплекса скрипит, воет и умирает, как и все живое в нем.        — Удар с правой плох, — равнодушно констатирует Джек. Дракой это назвать было сложно. Леон бросался мелкой шавкой на скалу, а Джек лишь блокировал удары и развлекал себя редкой пощечиной по изможденному лицу своего, блядь, луч-ше-го уче-ни-ка. — Твой дружок сломал мне запястье, — шипел Леон. Если бы он не был так увлечен отвращением к грязи на душе и теле, он бы заметил полыхнувшую багровую тьму на дне звериных глаз. Спустя годы его запястье под тактической перчаткой обмотано эластичным бинтом. Перелом давно не беспокоит, но с майором Краузером лучше не спорить, поэтому собираясь на вылазку Леон послушно протягивает руку и Джек деловито обматывает его запястье по всем правилам спортивной медицины.        Леон наконец вспоминает о желании сдаться властям. Он тащит протестующее против любого движения тело к полицейскому участку города, название которого постоянно выпадает из памяти. Простое утилитарное здание, так не похожее на помпезный дворец — могильник его мечты в Раккун-сити. Ноги дурно держат его и Леон прислоняется к столбу уличного освещения рядом с входом. — Я — Леон С. Кеннеди. Бывший специальный агент DSO. Меня нет в ваших базах на розыск, но поверьте, меня ищут… — он наверняка похож на помешанного, с этой больной улыбкой и ввалившимися в орбиты глазами. Он разговаривает сам с собой. Тренируется. — Я могу вам дать телефон президента Грэм… — он кусает губы, чтобы не рассмеяться в голос. Боже. Ханниган пыталась его остановить, группа поддержки вставала стеной, а он вернулся, повинуясь мистическому зову, чтобы… … потерять себя…        — Началось, — он медленно переводит пустой взгляд в сторону. — Похолодает, будут таскаться сюда, чтобы переночевать на халяву в камере… Это про Леона. Два копа. Говорит старший, пропитанный здоровым цинизмом профессии, крепкий мужик. Рядом — молодой лейтенант. Круглые глаза, губки бантиком, пушистые рыжеватые волосы. О, даже розовые щечки. Пупсик. Похож на милого щенка. — Я! Я хороший мальчик! — стучим хвостом по полу и тыкаемся мокрым носом в первого встречного. Когда блестящие глаза, полные сочувствия, останавливаются на его потрепанной фигуре, Леон отлепляется от столба и уходит, ошарашенный приступом внезапной ненависти к чистому юному лицу и ебаной наивности во взгляде. Он проходит и мимо мэрии, и мимо муниципалитета, ни разу не обернувшись. Епу плевать, плывет ли за ним его Немезида. Вечер он встречает в городском парке, под очередным столбом освещения. Этот город уютный и тихий, но и в нем есть своя тайная жизнь. Бездомные. Шлюхи. Наркоманы. Леон мало чем отличается от публики, оккупировавшей каждый куст и скамейку. Днем здесь гуляют мамочки с колясками, а сейчас — настало время порока. Он с вялым интересом следит за торопливой суетой — люди приходят, уходят, уединяются в полутьме и вновь появляются, умиротворенные и пустые, с суженными зрачками или опухшими губами. У каждого свой кайф. Нервная рябь пробегает по разномастной толпе разрисованных шлюх. Два клиента. Хорошо одеты. Богаты. Но уличные обитатели отворачиваются, качают головами, прячутся друг за друга. Понятно. Те неприятные клиенты, после которых выползаешь с разорванной жопой или сломанным носом, лишенный остатков достоинства, и тратишь мятые баксы, что засунули тебе в воспаленную дырку на лекарства и наркотики в попытке забыть. А Леону… ему нужно вспомнить.        — А он ничего… отмыть и… — женский голос доносится до него сквозь вату. — Новенький… Он не сразу замечает две пары ног напротив. Опасная парочка стоит перед его скрюченной фигурой. Глаза скрыты темными очками, это вечером-то? Благовоспитанная чета в поисках изощренных удовольствий — в поисках того, с кем можно сделать запретные вещи, которых не найдешь на порнхаб. Люди с идеальной репутацией — ходят в церковь и всегда готовы прийти на помощь соседу. У них отменное барбекю и они не пьют ничего, крепче пива. Леон изучал подобный типаж еще в академии, а профессиональное чутье спецагента кричит дурниной, что эти двое — чертовы садисты.        — Вам нужна помощь? — интересуется дама завязшим в ушах приторным тоном. Этакая мамочка, внезапно обретшая потерянного отпрыска. Мужчина молча стоит рядом, но Леон уверен, что скрытые под темными очками глаза просканировали каждый дюйм его потрепанного тела. Окрестные шлюхи, пасущиеся в поисках клиентов, делают страшные глаза. Хоть Леон и чужак, но на дне жизни тоже есть такая штука, как взаимопомощь. Вертлявый парень с синюшным лицом качает головой и делает четкий жест — не связывайся с этими. Леон и сам чует, сквозь яд, туманящий голову, что эта пара — едва ли не страшнее монстров из испанской деревни. А еще Леон уверен, что у этого мужчины ледяные руки, прикосновение которых будет отзываться дрожью отвращения еще годы. Он думает, что у этих людей наверняка есть подвал с звукозоляцией, а еще — что он, Леон, выглядит находкой. Он очевидно новичок на улицах. Он дезориентирован, обдолбан и одинок. Его никто не будет искать. Он вспоминает металлическое эхо: — Я соскучился, Леон. Поиграем? — и сглатывает горькую слюну. Еще немного, и он начнет блевать. — Да, мадам… пожалуй, мне нужна помощь… — слышит он чей-то сиплый голос. Неужели это он? Парочка переглядывается. Накрашенные темно-красным губы женщины изгибаются плотоядной улыбкой. Она уже все решила, но ее спутник хочет подробностей. Мужчина присаживается на корточки и дергает его за плечо, заставляя показать лицо. Леон щурит покрасневшие глаза и видит перед собой ухоженного мужчину чуть за сорок. У него гладкое бледное лицо и тонкие губы. Директор небольшой компании, привыкший работать сам на себя. Возможно, бывший чиновник. Уверен в себе, спокоен и лишен раздражающих мелочей, типа морали или совести. Тело сжимается в муторном отвращении, ведь кажется, что рука на плече холодна, как лед. Леон видит себя со стороны — растерянное переломанное существо с впалыми щеками и острыми плечами. Типичная жертва обстоятельств, утерявшая волю к сопротивлению. Идеальный вариант. Он кивает и качает головой в нужных местах в ответ на вкрадчивые вопросы. …нет, родственников нет, да, дома нет, конечно, он совершенно свободен и сегодня, и завтра и через месяц… — Мы с женой занимаемся благотворительностью. Спасаем заблудшие души, — мужчина даже не пытается скрыть иронию в голосе. Он профессионально вкрадчив и внимателен — настолько, что перед глазами встает идеально стриженная лужайка на заднем дворе, под дерном которой мирно спят предыдущие бродяжки, с которыми наигрались. Мужчина не спешит убирать руку с плеча, а в больном сознании Леона мелькают перекошенные лица, стонущие искривленными ртами. Сладострастие, порок и смерть, души или тела, неважно. — Вы голодны? — женщина добавляет в голос четко отмеренную материнскую заботу. Леон стискивает зубы — может быть, если он пойдет с этими людьми, он вспомнит? Вспомнит то, что с ним делал кукловод с ледяными руками, а потом забудет, изувеченный новыми монстрами? — Я не хочу есть… — шепчет он. — Я бы выпил… чего-нибудь… Быстрые переглядывания. Едва скрытая алчность. Удовлетворение. Агент Кеннеди, или офицер Кеннеди, или просто — мальчишка из католической школы, воспитанный в благочестии и моногамии, еще не умер в нем. Страшно. Мерзко. Гадко. Леон смотрит на дорогую, обтянутую свиной кожей, флягу перед носом. Он практически уверен, что в коллекционном виски намешано какое-то дерьмо, что окончательно лишит его разума. Его доведут до того шикарного внедорожника с заляпанными грязью номерами, привезут в уютный дом, вымоют, побреют и расчешут как животное, а потом… Он будет грязным. И будет помнить — всё до каждой мелочи. Он не будет терзаться незнанием. Не будет заглядывать в бездонный провал изуродованной памяти. Он будет чувствовать все. И на этот раз он будет сопротивляться из последних сил, а не сидеть безмозглой куклой… он… он… Он начинает задыхаться. Реальность делает перед глазами полный круг и останавливается той же флягой перед носом. — Глоточек, — уговаривает его женщина, пришептывая, как ребенку. Ей явно нравится сюсюкать и тянуть губы уточкой. Тонкая пергаментная кожа. Походы к косметологу по расписанию. Броская дизайнерская ювелирка. У нее наверняка нет детей и она вполне способна поиграть с ним — с помощью мужа, конечно. Что-то из тех извращенных штучек с манежами для взрослых, с металлическими прутьями, с пустышкой во рту, смирительной пижамкой с кошачьими мордочками, полной эпиляцией тела и абсолютной беспомощностью жертвы в руках палачей. Зови меня мамочка, дорогой. — А потом баиньки, малыш… Они совсем не стесняются. Облизывают губы, улыбаются и ждут. Его дрожащие пальцы цепляются за фляжку. — Тссс… — мужчина ухмыляется ему в лицо. Сам скручивает крышку фляги. — Открой ротик. — Ам-м, — смеется женщина и нечто в глубине его души кричит в агонии. Он слышал это «а-ам» от Джека, и его руки были теплыми и заботливыми. А еще он слышал это «а-ам» от кукловода с ледяными пальцами, терзавшими его тело. И он ничего не сделал. Просто спрятался. Грязь. Он откидывает голову назад и прикрывает глаза.        — Сьебались, — рычит низкий голос над ухом. Трусливое облегчение и детская злость. Ну, конечно. Майор Краузер пожаловал. Короткая перепалка. Парочка растворяется в воздухе, убегая в темноту опустившейся на город ночи, а Леон одним рывком поднят на дрожащие ноги. — Смотрел. Думал. Ждал, — голос Джека чудится почти расстроенным. — Чего… ждал… — вяло интересуется Леон у широкой спины, ведь его волокут за собой как ссаного кота. — Ждал, когда в тебе проснется инстинкт самосохранения. Через пару десятков метров Джек добавляет с горечью, которую Леон не желает слышать: — Повезло, что твоя энергия разрушения направлена исключительно на тебя самого, — и устало опущенные мощные плечи Леон тоже не хочет замечать. — Иначе весь мир сгорел бы от одного твоего выдоха. — А ты у нас докторскую степень по философии получил? — кусается Леон, но поздно. Его накрывает отходняк. Зубы стучат, а грязная футболка напитывается холодным потом. Словно он девочка-школьница, которая потащилась на вечеринку в клуб, вопреки родительскому запрету. Там ее напоили и чуть не отъебали, лишив драгоценной девственности, но строгий папа нашел и спас свое чадо. Впереди — наказание и безопасность.        Через час он разбитой кучей закидывается в ванную. — Мойся, — очень тихо и медленно говорит Джек. — От тебя воняет. Леон тупо смотрит, как голые предплечья темнеют черным узором вен. Плага. Джек действительно взбешен и ему становится страшно и… приятно. Приятно видеть сжатые кулаки у носа и скулы ходуном. Приятно смотреть в потемневшие от ярости глаза. Джек отворачивается. Выдыхает. Кидает через плечо: — Ты больше не выйдешь из дома. — Дома? — в Леоне вновь поднимает голос ебучий демон, который жаждет уничтожить опостылевшее тело, ведь он чувствует, нет, просто знает, что майор Краузер едва сдерживает себя. — У меня нет дома. Я… Ответом ему служит хлопок двери. — Я просто грязное дерьмо… — шепчет Леон. Он пугается своего отражения. Неужели хоть кто-то может позариться на это?        Он выползает из ванной через час, покрытый красными пятнами от кипятка и порезанным от бритья лицом. Сколько длилось его падение? Судя по щетине-бороде… месяц? Боже. Его едва держат ноги. Он делает шаг, другой, и вдруг застывает посередине комнаты. Майор Краузер действительно стал большим уютным мужчиной. Джек в одних трусах — в этих свободных шортах с забавными пуговицами на ширинке, ведь «в боксерах преют яйца» — и вообще «боксеры для педиков». Или для принцесс, на чьи обтянутые ягодицы желает посмотреть майор Краузер. Джек полусидит в кровати, раскинув мощные бедра, и читает книгу. Обычный вечерок для работяги, что хочет отвлечься от дневных забот. Уютно. Тепло. Спокойно. Леон медленно поворачивает голову вправо и видит в дверном проеме край стола. Тарелку, накрытую запотевшей крышкой, чтобы еда не остыла. Эта тарелка — для Леона. Сегодня, вчера и каждый день. Джек готовил на двоих, а после выкидывал свой труд в помойку, ведь Леон не считал нужным замечать… И футболка с трусами, в которую он влез, пошатываясь, в ванной, оставлены для него Джеком. Чисто выглаженные и тщательно сложенные. Его размер. Значит, Джек нашел время и купил. Нашел время, как и для уборки помойки, которую развел Леон — бутылки, пустые блистеры от таблеток, грязная одежда, даже лужа блевоты на полу, ведь Леон не уверен, что каждый раз вытирал за собой.        Он делает первый шаг, не чувствуя голой ступней пол. Еще один. И еще. Если бы Джек упрекнул его хотя бы взглядом, Леон убежал бы, не вынеся своей грязи. Но Джек не отводит взгляд от книги и дает рассмотреть и седину в волосах, и усталость, спрятанную в тенях под глазами, и продольную морщину меж бровей. Еще шаг. Обугленное собственной радиацией существо приползло к единственному, что осталось в жизни.        Он не знает, отчего выбрал такую позу. Он хотел прильнуть к горячему телу и утонуть в чувстве безопасности, как и всегда. И в то же время — он грязный и не хочет вымазать Джека. Он скручивается поперек кровати, подтягивает колени к груди, а его пустая голова устраивается на мощном бедре. Под щекой — теплая кожа, перед глазами — вздувшиеся продольные мышцы и колено, обтянутое шрамированной кожей. Он нервно вытирает вспотевшую ладонь о свое бедро, словно желает избавиться от невидимой грязи, и его дрожащие пальцы, украдкой, ложатся на это колено, так больно ломавшее его тело — давлением между лопаток и коротким ударом в живот. Он дремлет, убаюканный мерным движением твердых пальцев в волосах, а когда прикосновение исчезает — лениво открывает глаза и слышит шорох страницы. Плевать, что он выглядит как заблудшее животное, прильнувшее к ноге хозяина. — Что читаешь? — его голос скрипит, как ржавая петля. — «История войн», — конечно, а что еще может читать майор Джек Краузер? — Раздел о англо-бурских войнах… Его разум пуст настолько, что Леон совершенно не представляет — ни время, ни место, ни причины. Просто война. — С картинками? — зачем-то спрашивает он, фыркнув в теплую кожу. Словно ребенок, не понимающий увлечения взрослого. Что интересного в книжке, если там нет красивых рисунков на разворот? Возможно, Джеку пришла в голову та же ассоциация. — С картинками, — отвечает строго. — И даже со стишками, принцесса. — М-м-м… Странный стих, отрывистый и колючий, подумает любой, кто не маршировал часами на плацу под палящим солнцем, или не делал марш-бросок колонной пехоты через бесконечную пустыню. Джек читает тихо, но в густом хриплом голосе Леон узнает знакомые нотки. Первый месяц майор лично выходил и гонял его по военной базе, ведь новичок никак не мог научиться маршировать в ногу с отрядом. — День — ночь — день — ночь — мы идём по Африке.       День — ночь — день — ночь — всё по той же Африке. * Джек читает, как детскую считалочку, невесомо отбивая ритм по его плечу. Немного иронии, немного грусти — да, майор скучает по армии. — Пыль — пыль — пыль — пыль — от шагающих сапог. Сейчас у них нет сапог, лишь берцы, но они оба — такие же солдаты, как и миллионы до них. Леон прикрывает глаза, убаюканный этим чеканным, как шаг отряда, стихом. Хриплый голос Джека не теряет горькой иронии, когда детская считалочка превращается в страшную сказку. — Ты — ты — ты — ты — пробуй думать о другом,        Бог — мой — дай сил — обезуметь не совсем. Леон не думает и давно забыл о просьбах к богу. Бог глух, слеп и далек. — Я-шел-сквозь-ад — шесть недель, и я клянусь,       Там-нет-ни-тьмы — ни жаровен, ни чертей,       Но-пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог,       …И отпуска нет на войне. — И отпуска нет на войне, — повторяет он, и каждая миссия сливается в его сознании в одну бесконечную войну. Он сам воюет с собой, но именно сейчас его сознание отдыхает. — Би-и-ип, — он жмурится, когда Джек легким движением нажимает ему на кончик носа. Спустя минуты он наконец собирается с мыслями. Это тяжело, ведь они с Джеком — все так же — не мастера в разговорах. — Джек… прости… я… — твердые пальцы прижимаются к его губам, избавляя от мучительной необходимости насиловать самое себя, пытаясь вместить в плоские слова болезнь. Он благодарно целует мозолистую кожу. Джек понимает его. — Давай спать, принцесса. Он, конечно, не выздоровел. Невидимая грязь на теле не позволяет ему прижаться к Джеку под бок, и ночь они проводят по разным сторонам кровати.        Леон болеет еще недели. Нет, он не пьет и не жрет таблетки, но это не значит, что он здоров. Просто болезнь лукавит и прячется. Фаза буйного помешательства сменилась душевным оцепенением. Ступор. Леон уверен, что любое самостоятельное действие приведет к очередной беде. Он наверняка сделает что-то безрассудное и неприятное Джеку, поэтому предпочитает ничего не делать без приказа Джека. К тому же, любой поступок может вновь пробудить и запустить цепочку воспоминаний, которые его уничтожат окончательно. Поэтому его личная воля прикинулась мертвой, как перепуганная мышь. Он лежал бы, не вставая с кровати, если бы не майор Краузер. — В ванную, Леон, — его тело послушно поднимается и тащится в ванную мыться. — Завтрак, Леон, — у него нет аппетита, но он заставляет себя есть, ведь так сказал Джек. — Одевайся, — он одевается и они идут — в парк, в магазин или в маленький кинотеатр на углу. Леон не запомнил ни единого фильма, просмотренного тогда. У них совсем нет секса. Вечером Леон позволяет себе улечься головой на твердый живот или на бедро. Джек читает ему отрывки из книги, которые Леон тоже не запоминает, медленно гладит волосы, а после — он отползает на край кровати, скручивается клубком и падает в черноту. Джек, конечно, пытался приласкать его. Леон и не думал сопротивляться, просто его тело совсем не слушалось хозяина. Он каменел, когда сухие губы прижимались к его шее. Он пытался быть хорошим мальчиком, ложился на спину и раздвигал ноги. Его пальцы сжимались когтями, едва не прорывая простынь, глаза стекленели, а дыхание становилось рваным и поверхностным, как у агонизирующего животного. Грязь. Грязь. Грязь. Он грязный. Он… Даже если бы Джек игнорировал эти симптомы болезни, Леон — мужчина, и отсутствие минимальной реакции на ласки не скроешь. Джек качал головой и оставлял его в покое, хмурясь в ответ на задыхающееся «прости» минутами позже.        Возможно, терпение и молчание Джека помогли ему. Если бы Джек повысил голос, взял свое силой или оскорбительно сочувственным тоном предложил обратиться к психотерапевту «проработать проблему» — он сорвался бы вновь. То, что работает с нормальными людьми, для него подобно яду. Но Джек молчал и терпел, и Леон выздоровел. Нет, не до конца. Тот многодневный срыв до сих пор догоняет его афтершоками — эхом металлического голоса и ледяными руками, дурными снами, алкосрывами, перепадами настроения — но спустя годы это всего лишь очередной шрам, ноющий в дурную погоду. Леон не знает, что толкнуло его тогда, очередным молчаливым вечером, к действию. Возможно, он посчитал, что так — он не измажет Джека своей грязью. Возможно, захотел отблагодарить за терпение своим унижением. Но он медленно, крадучись, словно вор, не имеющий права на действие, устроился между раскинутых бедер. Хватило бы одного взгляда или вопроса, чтобы спугнуть его, но Джек всегда чувствовал, когда бездействие будет лучшим мотиватором. Он не изменил позы и не опустил книгу, когда дрожащие пальцы Леона коснулись нижнего белья, повозились с этими чертовыми пуговками на ширинке и достали тяжелый член, дернувшийся от его неумелых прикосновений. Он почувствовал слабое удивление, когда после игры языком и губами член моментально налился кровью и затвердел у него во рту. Его хотят? До сих пор? Несмотря на грязь, Джек… Он вздрогнул, когда тяжелая ладонь надавила на его затылок, заставив взять член так глубоко, как он никогда не делал. Джек очевидно почувствовал его желание через их мистическую болезненную связь. Мольбу об унижении. — Это не эскимо, шлюха. Это член. И он должен быть в твоем горле. И он был в горле, глубоко, так, что Леон задыхался и хрипел, одурманенный терпким мускусным вкусом и своим унижением, ведь он слышал, сквозь свои хрипы шелест страниц — Джек отпускал его волосы и листал книгу, словно Леон и есть — скучная, просто физиологически необходимая для мужчины, шлюха. Только удобное горло, сжимающееся вокруг сочащейся головки, и ничего более. Таких ставят раком и ебут, поглядывая в телевизор, щелкая пультом, когда начинается реклама. Он почувствовал, впервые за дни, слабое возбуждение, которое не уничтожило эхо голоса кукловода и его ледяные прикосновения, оставившие слой грязи на его теле. Он едва не задохнулся, когда член дернулся в его горле. Грубая ладонь прижала его голову так, что он уткнулся в твердый лобок носом и был вынужден глотать горячую сперму, хныкая и всхлипывая от облегчения. — Убери за собой, — он с благодарностью подчинился, вылизав остатки спермы и слюны со обмякшего ствола. Наверное, надо было встать и почистить зубы, но ему никто не приказал это сделать, поэтому он привычно свернулся в клубок на краю кровати, нервно сглатывая вязкую слюну с нитями спермы. Как и положено грязной, использованной шлюхе. Он задремал под шелест страниц, согретый тихим унизительным возбуждением, больше не физическим, а душевным. А спустя час или два к его спине прижалось горячее тело. И он не убежал. Позволил обнять себя и получил толчок в обтянутую трусами задницу. — Начитались, сэр? — пробормотал едва слышно. Джек шумно выдохнул ему в шею. Ткнулся в щеку, раздувая ноздри — довольный, что от Леона пахнет им. — Да, новичок. Последняя глава была очень интересной, — он вздрагивает, пронзенный уколом боли от быстрого укуса в шею. Его слабое местечко, одно из многих, о которых знает Джек. А может, его вкусы в сексе и слабые места, прикосновения к которым заставляют томно прикрыть глаза, — все это сформировано майором Краузером под себя, так же, как боевые навыки и характер. — А что мне упирается в зад, сэр? — Джек действительно хочет его спустя столь короткое время? — Это эпилог, принцесса.        Это было больно. Леон сопротивлялся в обострении болезни. Он вдруг увидел ладонь с длинными пальцами, затянутую в черную перчатку. Увидел белую кожу, когда перчатку медленно стянули перед его пустым взглядом. Лед. Ледяные, отвратительные прикосновения — будто он не человек, кукла, но он и был куклой, не достойной иного — лишь бездушных, изучающих пальцев, которые… …он почти вспомнил. — Сейчас мы снова поиграем, Леон. — Это не игра, Леон, — металлический голос вытесняется другим, хриплым и низким, полным голода. Джек выкручивает его запястья, легко перехватывая в свою ладонь, и хватает за подбородок. Его пальцы обжигают. Леон видит метание черных змей под кожей и потемневший взгляд, подсвеченный багрянцем плаги. — Можешь кричать или плакать, — зверем выдыхает Джек в губы, — ты свободен в выборе. И коротко смеется — оцени шутку, новичок. Да, ты свободен — но лишь в этом. Возможно, Леон действительно плакал или кричал — слава богу, он не помнит точно, — когда его тело было безжалостно взломано толстыми пальцами. Джек недолго готовил его, отвлекаясь на короткую борьбу с потерявшими силу руками Леона. — Не смей… не смей… я… …грязный… — Поздно, принцесса, — Джек впивается в его потные бедра и дергает на себя. — Мой член уже в твоей узкой… — тянущая боль между ягодиц, ведь они давно не занимались анальным сексом. Толчок. — мокрой… — сквозь туман Леон начинает слышать постыдные влажные звуки и задыхается от запаха смазки. — глубокой… — Джек натягивает его на себя одним рывком, выбивающим воздух из легких. — горячей… — а член Джека в его заднице чудился раскаленным. Этот жар изгнал остатки болезни из его души. — жадной заднице, — он сдается. Не сопротивляется, не матерится — позволяет насиловать себя и даже не понимает, в какой момент из его нетронутого члена начинает сочиться сперма в мучительно долгом, неправильном оргазме. — Джек… Джек… — шепчет он спустя минуты, пряча лицо в крепкое плечо. Сейчас — действительно грязный. Заплаканное лицо, потное тело, разбитая задница, текущая спермой и смазкой. Он и засыпает таким, грязным, под тихое и необходимое «ш-ш-ш, все хорошо, принцесса». Все хорошо. Конечно, в их жизни не всегда все хорошо, но по крайней мере — проблем с сексом у них нет и сейчас, спустя пять лет. Ебемся как деремся, — как-то бросил ему Джек, после очередной ссоры, которая закончилась, конечно, сексом — у стола, среди разбитой посуды и перевернутых стульев. Наверное, если бы они не трахались, они давно убили бы друг друга.        — А после этой миссии твоя задница точно пострадает, Кеннеди, — едва слышно бормочет Леон под нос. Выстрелы становятся ближе. Время. Он откладывает бинокль в сторону. Он уже невооруженным глазом может видеть бегущих мужчин. BSAA. Джек ненавидит BSAA. Это и есть одна из причин дурного настроения командира сегодня. — Это брат Клэр, — час назад он встал перед перед Джеком стеной. Майор долго смотрел на него сузившимися глазами и издевательски медленно отвел гранатомет в сторону. Сейчас этот гранатомет лежит рядом с Леоном и ждет своего часа. — Ты видел эту бабу пару суток — десять лет назад, — отчеканил Джек, презрительно изогнув губы, но Леон знает — Крису Редфилду ничто не угрожает. По крайней мере если Леон рядом с майором Краузером. А он — всегда рядом. Как бы не рычал на него Джек — он бережет свою принцессу. Еще одна причина плохого настроения — сам Леон. — Вернемся, — Джек оттаскивает его от двух гражданских, которых Леон увел с линии огня и запихнул в относительно безопасный отсек комплекса, наказав забаррикадировать двери и не выходить, пока все не стихнет. — Будешь стоять на перекрестке и переводить каждую старуху через дорогу, — Леон получает подзатыльник и скрипит зубами. Твою мать, ему уже за тридцать, но Джек обращается с ним как с нашкодившим подростком. — Если тебе так хочется заниматься благотворительностью. Почему его попытки спасти хоть кого-то раздражают майора, понятно. Время. Задание. И лишняя опасность, которой подвергает себя Леон. А вот BSAA… Спустя неделю или две после его условного выздоровления Леон замечает, что майор Краузер к чему-то готовится. Переговоры. Переписка с десятком людей. И эта манера… Леон знает эти повадки еще с учебки. Джек сидит, закинув ноги на шаткий столик, грызет ручку, и хмурится. Пишет что-то на клочках бумаги. Сжигает исписанную бумагу в пепельнице. Вновь — схемы, значки, расчеты. Карта — Леон успевает подглядеть, что местность, размеченная загадочными точками, находится где-то в Африке. День — ночь — день — ночь — мы идём по Африке… — Сделай генеральную уборку в кухне, Леон, — Джек, конечно, замечает его быстрый взгляд, и отсылает копошиться в идеально вылизанной кухне. Леон, конечно, подчиняется. Его все еще потряхивает от недавнего срыва и он искренне считает, что не имеет права спрашивать Джека о чем-то. Достаточно того, что о нем заботятся каждый день. И каждую ночь. Он чувствует себя по-хорошему выебанным и физически, и морально, купается в приятной усталости и молчит. Одним утром его разбудило хриплое рычание. Треск дерева — Джек швырнул стул о стену. Звон разбитой бутылки. Он видит Джека — или монстра, рвущегося сквозь человеческую оболочку. Видит почерневшие радужки и багровые белки. Видит вздувшиеся вены, пульсирующие черным ядом плаги. Видит блестящие в кривом оскале зубы. Главное — он чувствует опаляющий жар ненависти, словно стоит рядом с реактором, готовым взорваться в любой момент. Он тихо подходит к столу и читает с экрана. Новости. Альберт Вескер мертв. Экселла Джионе мертва. BSAA отлично отработало. Герой истории — капитан Кристофер Редфилд. — Ебаная сука, — рычит Джек, и Леон все понимает. Он думает, что Джек сейчас похож на голодного медведя, из-под носа которого волки утащили добычу. И если Джек так зол на BSAA, то что он чувствовал к Вескеру? Эта ярость опаляет его оголенные нервы. Он ничего не сказал и не спросил — неужели из-за меня ты так ненавидел этого человека? Неужели тебе действительно так — не все равно на меня? Неужели ты, как и я, болен чувством, о котором они никогда не говорили друг другу? Он лишь положил ладонь на дергающееся в мелких спазмах плечо, готовое взорваться острыми гранями плаги, и сказал: — Неважно. Забудь про него, Джек, — и металлический голос, и ледяные руки, измазавшие своей стерильностью его тело, стали действительно мелочью, очередным эпизодом кошмарных снов, которых так много в его жизни.        Он вскидывает гранатомет на плечо, тщательно проверяет упор колена о цементный пол, выдыхает и настраивает оптику. Да. Вот и третья причина дурного настроения майора Краузера. Эта женщина. Она все так же быстра и легка на ногу, и Леон вновь удивляется, смущенным мальчишкой, как Ада может бегать на этих несусветных каблуках. Крис и напарник не стреляют — хотят взять беглянку живой? Леон уверен, что Ада здесь по очередному дерьмовому дельцу — запах денег, адреналин и вечный бег. Впрочем, Леон и сам недалеко ушел. Он дает себе лишь долю секунды всмотреться через прицел в бледное фарфоровое лицо. Она изменилась? Наверное, но все такая же — неяркая, но экзотичная красавица с гибким телом и загадочным раскосым взглядом. Жаль, что у него совсем нет времени посмотреть на нее, как нет времени подумать о том, как причудливо сплетены их судьбы, ведь их жизнь развела по разным дорогам, но встречаются, спустя годы, связанные невидными нитями — Леон, Ада, незнакомый-знакомый брат Клэр… Выстрел. Он ухватил момент и выстрелил, четко поймав возможность — между беглянкой и преследователями. Металлическая лестница на спиной Ады падает вниз раскуроченным куском металла. Крис и напарник останавливаются — наверняка, матерятся, оглядываются в поисках иного пути, но поздно. Ада темным призраком исчезает в темноте. Леон ведет плечом, знакомо занывшим от отдачи, и делает шутливый жест пальцами. V. Возможно, она видит его сейчас, прячась во тьме этажа напротив. А потом… Потом он смотрит на свои ботинки, мелькнувшие перед носом. Его хватают за шкирку и пронзительно долгую секунду его тело парит в невесомости, а потом с грохотом падает на цементный пол. Конечно. Джек. Леон почувствовал его приближение, но не мог отвлечься от выстрела и рисковать жизнями людей. Теперь он лежит, пойманный с поличным, на полу, а над ним пламенеет яростью Джек. Майор Краузер вне себя. Леон видит окаменевшее лицо, раздувающиеся ноздри и скривившийся в хищном оскале рот. Джек молчит, лишь обтянутая бронежилетом грудь ходит волной. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Леон просто ждет, не пытаясь подняться, ведь он знает — при первой попытке тяжелый ботинок с рифленой подошвой ударит его в грудь, да так и останется, прижимать к земле и давить до хруста в ребрах. Наконец шторм стихает. На время, конечно. Когда они вернутся, Леон будет наказан. — Она постарела, — бросает ему сквозь зубы Джек. Разве? Леон не заметил. Постарел ли Джек? Он тоже не знает. Светлые волосы ярче отливают сединой, ястребиный нос стал острее, четче видны морщины к вискам и на лбу, но… Джек все так же силен, беспощаден и жесток, а еще — чугунно заботлив и надежнее ебучего железобетона, на котором сейчас лежит Леон. Постарел ли он сам? — Я бы хотел сказать, что ты повзрослел, Леон, — как-то сказал ему Джек. — Но ты все такой же мальчишка. И Леон знает, что это нравится майору. Он облизывает пересохшие губы и спрашивает легким тоном, трусливо прячась за извечной иронией: — Ревнуете, майор Краузер? Молчание.              Спустя час, когда они выскользнули из зараженной области, между патрулями федералов, оперативниками BSAA и кордонами национальной гвардии, Леон слышит короткое и резкое: — Да. Он откидывается на сиденье и прикрывает глаза, блаженно жмурясь от приятной тяжести горячей руки на колене. Лицо Джека, подсвеченное всполохами огня за спиной, неподвижно, как чеканный профиль воина на стертой монете исчезнувшего царства. Иногда Леон думает, что он сам — исчез, как простой солдат древней армии, что полегла в сражении тысячу лет назад. От него остался лишь выскобленный животными и бактериями череп с проломом на виске и пустота, полная иллюзорного звона мечей и криков. Его имя не узнают археологи, в его честь не ставят помпезные статуи, да и сама война, что бушует за его пустыми глазницами, давно стерлась в людской памяти, песок впитал кровь, растворил его тело и унес его в темную глубину безвременья. — Да, — настойчиво повторяет низкий голос. — Мы едем. Товар у нас.              …И отпуска нет на войне…        Джек косится на него пронзительным взглядом и цедит, сквозь зубы, чуть ли не кислотой, но спрашивает: — Что будешь жрать на ужин? Леон знает, что этот вопрос — не прощение, и что он будет слышать злое рычание в ухо: — Я жду, Леон. Жду, когда ты покажешь мне то самое личико — и он будет смотреть на ненавистную им, но любимую Джеком фотографию сломанного мальчика в грязной полицейской форме. Это фото, любовно заламинированное, всегда стоит на тумбе у их кровати, с правой стороны — там, где спит Джек. — Я как ты, — утомленно шепчет он, уткнувшись лбом в широкое плечо. Может, Джеку и не придется выбивать-выебывать из него «то самое личико». Леон действительно устал. — Потерпи, принцесса, — не то чтобы Джек смягчился, но плечи приятно расслабляются под тяжелой рукой, и Леон знает, что может немного подремать, прижавшись к груди, на которой навсегда остался тончайший шрам от клинка, над сердцем, к мерному стуку которого чутко прислушивается Леон, очнувшись в очередном кошмаре на рассвете. — Скоро будем дома, — Джек укутывает его своей курткой и делает музыку в магнитоле тише. Спокойно и уютно. Как все эти, полные одного молчания на двоих, годы.