Сложности перевода

Он был интересный тип, мой сосед. Когда я впервые его увидел, мысленно повесил ярлык: «Ботаник». Ну а что, если у него очки – как донца стеклянных банок? И глаза за ними, за этими толстыми стёклами, как рыбки в аквариуме. И нос – как у совы клюв. И волосы – как воронье гнездо. И свитер грубой вязки. В общем, бабушкина радость, обречённый на вечную девственность тепличный цветочек. Так я решил, когда заселялся. А на следующее утро он расхаживал по кухне в одном полотенце, и оказалось, что без свитера и очков он не помесь совы с домовенком, а натуральный такой викинг: высоченный, мускулистый, рыжий. Глаза у него, правда, и без выпуклости стёкол были большущие и круглые, абсурдно подчёркнутые светлыми ресницами, но это его не портило. Его вообще ничем было не испортить. Цветовая гамма у него была такая неимоверно молочно-мерцающая, потусторонняя. Вот как лунный камень, который вроде бы белый, на просвет голубой, а отливает жёлтым. Так и у него – белая кожа с синеватыми прожилками, серые глаза, а к этому всему белёсо-рыжие волосы и жёлтые веснушки. Я, наверное, пялился. Он открыл холодильник и стал пить прямо из пакета какое-то растительное молоко: то ли овсяное, то ли миндальное, то ли и вовсе гороховое. У него был огромный ассортимент этой гадости в однообразных упаковках: унылая эко-картонка, нарочито кривые шрифты, дурацкий слоган типа ”Wow, no cow!” Вы, наверное, уже представили картинку из рекламы, как это молоко эротично льётся на голую грудь. На самом деле он очень обыденно пил: отвинтил крышку, отхлебнул разок, завинтил, поставил пакет на место. Ни капли не пролил. И повернулся ко мне, спросил что-то на своём прыгучем переливчатом шведском, а я ни хрена не понял и только моргнул с перепугу. Он рассмеялся. Так мы с ним и зажили. Его звали непроизносимо – Yrjö. Я так и не понял, как это транскрибировать, и мысленно окрестил его Юрой, а вслух терзал чужеземные буквы, пытаясь выговорить: «Ирье? Юрьё?» Он смеялся. Я у него был Вьятшеслаав, так что хоть в этом мы были на равных. Иногда он пытался сократить меня до Вьятше, а когда я говорил, что больше привык быть Славой, но согласен быть Слаавом, если ему так проще, он многозначительно умолкал. Немного позже на языковых курсах SFI мне рассказали, что slav – это раб. На выход он носил линзы и зачёсывал волосы аккуратной волной, а в домашней обстановке надевал очки и как-то сразу растрёпывался, обрастал толстым свитером или пушистой флиской, но таким он нравился мне даже больше. Когда знаешь, что таит в себе жеода, уже не получится видеть в ней просто невзрачный камушек. Я был в него безнадёжно влюблён, хотя на любовь у меня не было ни времени, ни сил: я разносил рекламу, вкалывал на стройке и потом из последних сил полз на SFI. Но когда я возвращался в нашу с ним квартиру, меня ждали большущий несуразный диван, GTA и он. И я садился с ним рядом и мечтал о том, чего никогда не будет, и наслаждался тем, что есть. Я украдкой наблюдал, как путаются в его волосах отблески соседской гирлянды и как сияют за толстыми стёклами очков его глаза. Я слушал его дыхание и его южные дифтонги, которые уже почти научился разбирать. Я был счастлив. Я понимал, что у меня нет шансов. Он, разумеется, водил к себе кого-то – я замечал, когда он вне очереди стирал постельное, а в посудомойке появлялись лишние стаканы или кофейные чашки, хотя ни он, ни я кофе не пили, держали его только для гостей. Я понимал и не обижался. На что тут обижаться? Однажды мой контракт на стройке истёк, и день вдруг ополовинился. Я разнёс рекламу, побродил по пустому торговому центру – до десяти утра все магазины были закрыты, кроме одного продуктового – и вернулся домой. Дверь в его спальню была приоткрыта, и в широкую щель я увидел кусок лавки, которая обычно стояла у нас в прихожей. Сейчас к лавке была примотана скотчем какая-то девица, мне были видны только её очень круглая задница и кусок торса. Потом что-то свистнуло, вжухнуло – и девица вскрикнула. Что-то громыхнуло за спиной – это я нечаянно пнул жестяную подставку для зонтиков. Он высунулся из спальни – голый по пояс, невозможно горячий, всклокоченный. Я всегда думал – если я вообще про это думал! – что он трахается в линзах, но он был в очках. И это было в сто раз сексуальнее. В руке он сжимал хлыст, который обычно болтался в той самой подставке, которую я пнул. Он радостно сказал: – Как ты рано! Я больше не спотыкался ни о дифтонги, ни о дурацкую южную картавость. Я молча жрал его глазами. – Я тут как бы… – Он стащил с себя очки и хотел их протереть подолом несуществующей футболки. И неуклюже нацепил их обратно, и кашлянул, и выдохнул: – Послушай… Слаав… У меня язык прилип к гортани. – Чёрт, – сказал он и яростно взъерошил свои патлы. – Что я пытаюсь сказать… Может быть, ты тоже хочешь? Всё вдруг кувыркнулось и встало на свои места. Я был его Слаавом, его рабом, я готов был лежать у него в ногах, если он того пожелает. Хочу ли я? Хочу ли я тоже быть примотанным к лавке, ощущать на своём голом теле дуновение кондиционера, ждать, трепетать, сжиматься за мгновение до удара? – Я хочу. – Непослушные, кое-как прорвавшиеся сквозь акцент и пересохшую глотку слова оцарапали воздух. Никогда ещё я так не стыдился своего убогого произношения. Он просиял и взял меня за руку. – Тебе понравится! Он втащил меня в спальню, подвёл к лавке и всучил хлыст. Я заставил себя сделать то, на что подписался. Я заставил себя улыбнуться и сказать, что было здорово, хоть и немножко неловко. Я всё ещё любил его, моего Yrjö-Ирье-Юрьё-Юру, когда съезжал в конце следующего месяца. Я любил его даже больше, чем раньше. – Не уезжай, – сказал он. – Если надо, я помогу с арендой, пока не найдёшь новую работу. Я долго подбирал слова и наконец сказал: – Надо уехать, пока дыра в сердце не стала совсем большая. Он неловко улыбнулся. Наверное, решил, что я криво перевёл какой-нибудь фразеологизм.