Вместе

Сэм видит, что с Дином что-то не так. Он не рассказывает про Ад, а каждый раз, когда Сэм спрашивает, отшучивается. Но однажды после очередного вопроса брата старший срывается и с перекошенным агрессией лицом орет: — Я в порядке! Тут же он сам выглядит испуганным этой вспышкой. Неловко проводит дрожащей ладонью по волосам, пристыженно прячет взгляд. И молчит. Сэм тоже ничего не говорит. Но уверяется в обратном: Дин не в порядке. Дин настолько далеко от в порядке, насколько это вообще возможно. С тех пор младший приглядывает за братом, отмечая все мелочи. Про Ад они больше не говорят. А Дин все это время тонет в Аду. Он будто бы и никогда не выбирался оттуда. Ночью он видит разорванные, окровавленные тела. Слышит крики и скрежет зубов. Звук, с которым рвутся мышцы и сухожилия. Чувствует запах горелой плоти, пепла и ржавого металла. Просыпается он в холодном поту. И убеждает себя, что он больше не там, хотя на самом деле Ад крепко держит его, не желая отпускать. Дин не может смотреть на свое тело. Ему каждый раз мерещатся те сквозные раны, толщиной в руку, ожоги, гематомы и вывернутые под неправильным углом конечности. А когда он бросает даже мимолетный взгляд на пальцы, к горлу подступает тошнота. Но хуже всего этого — быть рядом с Сэмом. Тот так и льнет, постоянно обнимает, заботиться и смотрит так преданно и восторженно, что становится невыносимо. От каждого даже случайного касания Дину больно. Душу выворачивает наизнанку от вины, страха, отвращения к самому себе и бессильной ярости. Дин чувствует себя испачканным. Он омерзителен сам себе. А невинный и чистый Сэм этого словно не замечает. И обижается, когда Дин молчит, уходит, уклоняется от физического контакта и ведет себя так, как если бы мелкий провинился в чем-то серьезном. А Дин просто не может, не может, не может ему сказать! От этого он ощущает себя еще более ничтожным, слабым и бесчестным. Круг замыкается.

***

Дин стоит, облокотившись на капот Импалы и глядя куда-то вдаль. Он слышит размеренное дыхание Сэма за своей спиной. После того, как они спасли Анну и каким-то чудом в очередной раз выжили, после слов Аластора, старший чувствует необходимость объясниться. Не оборачиваясь, роняет короткое и обреченное: — Я знаю, что ты его слышал. Сэм вздрагивает всем телом, словно проснувшись, и несмело уточняет: — Кого? — Аластара. Как он сказал, что я подавал большие надежды, - слова тяжелые, словно валуны. — Я слышал его, - подтверждает младший и замолкает так, будто это конец разговора. — И что? Тебе не любопытно? - спрашивает Дин, внутренне съежившись от страха ответа. — Дин, мне чертовски любопытно, — вздыхая, произносит Сэм. — Но ты не говоришь про Ад, и я не настаиваю. Старший не знает, что именно заставляет его продолжить. Но в этот момент подобно воде, скопившейся за плотиной и наконец снесшей барьер, эмоции вырываются на волю потоком такой силы, что остановить его не представляется возможным. И тогда Дин говорит. По капле выпуская то, что так старательно прятал. Все внутри восстает против, каждое слово ломает кости, но Винчестер не останавливается. — Это было не четыре месяца, знаешь. — Что? — Сэм надеется, что его голос не дрожит, но предчувствие уже разбегается мурашками по телу. — Здесь прошло четыре месяца. Но там, внизу, время идет по-другому. Это было больше похоже на сорок лет. Сэм напрягается, от расслабленной позы не остается и следа. Он затаивает дыхание и пытается не шевелиться. — Они меня резали и рвали, так, что ты… Голос у старшего срывается, но он упорно продолжает говорить рублеными предложениями: — До тех пор, пока от меня не оставалось ничего. А затем, как по волшебству, я снова становился целым. Чтобы они могли начать сначала. А Аластар, в конце каждого дня — каждого! — приходил ко мне и делал предложение. Он прекратит мои пытки, если я сам начну делать то же самое. Пытать. И каждый раз я говорил ему засунуть себе свое предложение куда подальше. Каждый день на протяжении тридцати лет. Нить напряжения, натянувшаяся между братьям, рвется. Самое страшное теперь сказано и услышано. Сэм вновь обретает возможность двигаться. Дин кажется такими хрупкими, что, притягивая его к себе, младший боится сломать его одним неверным движением. Но Дин становится мягким в руках брата, прижимается в ответ так близко, как только может, закидывает свои руки на плечи Сэма, а головой утыкается в его плечо. Дин плачет и сквозь всхлипы шепчет: — Но потом я просто не смог, Сэмми, не смог и стал пытать. Господи, я разрывал их на куски. И потерял даже счет этим душам. Вещам, которые делал с ними. — Дин… Ты держался целых тридцать лет. Это дольше, чем кто-либо смог бы... — Но это всегда со мной. Я хотел бы ничего не чувствовать, Сэмми. Ни одной чертовой вещи. Они долго молча стоят в обнимку. До тех пор, пока у Дина не кончаются слезы. Тогда он отстраняется, заглядывает мелкому в глаза. И видит там море эмоций. В глубине крупицы страха — но не его, Дина, а за него. Благодарность. И много, много принятия. Винчестеры стоят глаза в глаза. Сэм все еще сжимает ладони брата в своих и чувствует, как они вспотевают, слышит, как учащается сердцебиение старшего в такт его собственному. И чуть-чуть придвигается, самую малость наклонив голову. Дин делает тоже самое, отмечая подрагивающие и враз заледеневшие пальцы брата. Медленно-медленно, по миллиметру… Губы у Дина теплые и мягкие. У Сэма — искусанные в кровь. Дин осторожно ведет языком по верхней губе мелкого, затем по нижней, словно зализывая ранки. Сэм прикрывает глаза и неуверенно отвечает, очень нежно и едва касаясь целуя Дина в самый уголок губ.

***

На утро они не говорят. Дин ведет себя так, словно ничего не произошло. Также, как во все разы до этого. И Сэм молчит. Никаким образом не выдавая обиду и разочарование. Дин видит просящие, наполненные болью взгляды. И они вынимают из него душу, иглами входя под кожу. Он не понимает, что с ним не так. Почему он вновь делает это? Он ведь давно сказал себе, что никогда не будет показывать этих неправильных, кривых чувств. Не тронет Сэмми. А потом он стал замечать, как тот тянется к нему. Как смотрит. Как касается. Это всегда было сложно и запутанно. Как и вся их проклятая жизнь.