Дети кооператива

Наш маленький клуб собирается раз в месяц, в первых числах. Это расстраивает меня, потому что раньше мы собирались каждую неделю — но мы сейчас находимся не в лучшем положении. Многие члены клуба на военной службе или в эмиграции. Остались только те, кто слишком удачлив для первого и недостаточно удачлив для второго — по крайней мере, так выражается другой член клуба, Одо. Довольно высокопарно. Может быть, так кажется мне как человеку не очень благородного происхождения. Клуб заседает с тридцать четвертого года. Я — не первый его председатель. До меня эту должность, надо сказать, скорее символическую, занимал человек более достойный. Сейчас его уже нет с нами. Моя же кандидатура была компромиссной, меня выбрали, потому что я не успел поругаться ни с кем из членов клуба. Я бы хотел верить — потому что я слишком добрый. Но на самом деле я просто боюсь ссор. Кроме меня председателем мог бы стать Руди, самый богатый член клуба и обычный спонсор нашего предприятия. Но от предложения он отказался. Сказал, что у меня это лучше получится. Спасибо. Я стараюсь достойно нести этот вымпел. Как председатель я наделен правом решающего голоса. Голосовать приходится нечасто: когда мы принимаем новых членов и когда вводим новые правила. Все остальные вопросы решаются дружеским согласием. Мы могли бы называться тайным обществом, но я предпочитаю думать, что мы — кружок по интересам навроде «ассоциации гребли» и «друзей дикой природы» (я раньше видел «друзей» каждый раз, когда ходил бегать в Тиргартен, они копались по кустам и вытаскивали оттуда мусор — боюсь представить, чего там навидались эти приличные дети). Мой друг Ойген настаивает, что цель клуба исключительно развлекательная: выпивать и разговаривать, танцевать под пластинки оркестра Гудмана. Пускай. С недавнего времени я хожу на встречи клуба вместе с ним. Мы живем недалеко. Встречи каждый раз проходят в разном месте — обычно кто-то из членов клуба приглашает к себе домой, добровольно, или насильно — через жеребьевку, потому что устраивать у себя большую компанию в наше время не очень-то удобно. Я сейчас живу в общежитии, поэтому меня эта участь временно избегает. После попадания бомбы с «Галифакса» от моей старой квартиры остались одни головешки. Благо мне удалось найти комнату на замену, правда, с туалетом в конце коридора и ванной на нижнем этаже — но в остальном хорошую. Ее портит только станция «Гренцаллее» прямо под домом. Новая встреча должна была состояться в доме у Руди. Он хозяин большого особняка в Штеглице (где еще может жить такой человек), поэтому собираться у него всегда приятно. Тем более нас должно быть мало. Всего в клубе несколько десятков человек, я считаю всех их действующими членами клуба, но я полагал, что действительно явится человек пять. Ойген предложил меня подбросить. Водит он плохо. Я нехотя согласился — и когда в назначенный час вышел из дома, увидел стоящий на тротуаре «Вуазен». Рядом с ним Ойген разговаривал с каким-то юношей: он опирался ладонью на капот и что-то живо объяснял. При виде меня юноша тут же ретировался. Довольный Ойген продолжил расхваливать «Вуазен» уже мне: — Признаться, мужчин во мне больше всего привлекает эта машина. Ни на секунду не жалею, что купил. Я с трудом втиснулся на переднее сиденье. — Мне было бы спокойнее ходить пешком, — я внимательно посмотрел на Ойгена, тот скорчил гримасу отвращения к моим пешеходным наклонностям, — Если что-то случится, мы просто разбежимся, и нас никто не опознает. — Ты себя видел? — он зло рассмеялся, но тут же извинился, — Я имею в виду, тебя несложно опознать. Ты же лошадь, обращенная в человеческое тело. Я не обижался. Выгляжу я действительно оригинально. Правда, с лошадьми я знаком плохо, меня с ними роднит разве что длинное лицо. Но я не позволил Ойгену отвлечь себя от основной мысли: — Нам надо соблюдать конспирацию. — Ненавижу конспирацию. Мне предлагали работать в службе безопасности. Думаешь, я бы согласился? Я непонимающе посмотрел на него. — Получается, ты не согласился. А при чем тут это? — Если бы мне это нравилось, я бы этим занимался и без тебя. Я пожал плечами. — Это универсальный принцип. Как скажешь. Мне следовало бы настаивать на своем, если бы я только умел это делать, потому что Ойген был неправ, а я беспокоился за него, потому что вред, который может нанести такая неправота, несоизмерим. Когда мы проезжали через Кройцберг — Ойген таким образом делал крюк через полгорода — машина остановилась. Ойген выехал прямо на трамвайные пути и резко дернул рукоятку тормоза. Уже готовясь услышать полицейский свисток и увидеть выписанный штраф, я огляделся, но увидел только, как от трамвайной остановки отделяется и идет к нам человек низкого роста. На нем было неброское серое пальто. Лицо у него тоже было непримечательное, разве что надменные брови маячили единственной отличительной чертой. Я подумал, что у него с конспирацией все должно быть отлично. Ойген показал на него мне и я вежливо спросил: — Это твой друг? Он кивнул. Дверь машины открылась, мое лицо обдул холодный ветер. Он быстро залез. Ойген тронулся. С точки зрения конспирации хороший маневр. Личность этого человека заочно меня очаровала — потому что он относился к конспирации серьезно. Уже когда машина отъехала, я поздоровался: — Как вас зовут? — Конрад. Вообще-то я и так знал, как его зовут. И знал, что мы его так подберем. В жесте любезности я скрючился и протянул ему руку через сиденье: — А я Макс. Ойген очень хорошо о вас отзывался. Он говорил, что вы любите радиотехнику. Это ваша профессия? Конрад кивнул. Все мои скромные знания по радиотехнике были почерпнуты из приложения к газете «Функшау» и я решил не развивать тему: — Рассказать вам про правила клуба? — он снова кивнул, — Мы собираемся каждый месяц. Ни один член клуба не рассказывает, кто еще состоит в клубе. Рассказать про себя можно — но только если вы собираетесь пригласить вашего собеседника в клуб. У нас нет кассы, или членских взносов, но мы должны помогать друг другу, все вместе и каждый каждому. Когда вас будут принимать члены в клуба, вам полагается стоять. После вам дадут небольшое задание. Не пугайтесь — получилось не особенно складно и я переспросил, — Вы все поняли? Опять кивок. Заметив недовольный взгляд Ойгена в зеркале, я повернулся к нему. — Ты так укоризненно на меня смотришь. Он усмехнулся. — Он очень неразговорчивый человек. Можешь к нему не приставать. Мне стало обидно, как будто я был лишен права быть хотя бы дружелюбным. Я снова повернулся к Конраду: — Это правда? Тот кивнул. Сделав над собой усилие, я больше к нему не приставал. На машине мы доехали до Штеглица. Ворота были открыты, но Ойген все-таки послушал мои наставления и оставил машину чуть поодаль, а дальше до дома мы пошли пешком. Входную дверь мне открыл Вилли — за его спиной в гостиной я заметил скучающего Одо. Больше никого не было. Одо не сдвинулся с места, он оставался в кресле у окна, отвернувшись от нас вполоборота. Мне подумалось, что так и полагается сидеть человеку с несчастливой судьбой. Я спросил у Вилли: —А где Руди? — Он звонил и сказал, что не придет. — Не придет к себе домой? — Ты же знаешь, он человек занятой, — Вилли вопросительно посмотрел на меня, хотя он был осведомлен гораздо больше моего, — Он очень извинялся… У меня все равно есть ключи… Я согласительно махнул рукой. Судьба у Вилли была тоже не особенно счастливая, но он воспринимал это более стоически, разве что много извинялся. Одо же был разбит как «Бисмарк». В наших и без того скудных рядах образовалась просека. Нас могло бы быть гораздо больше, но с моей стороны я сделал все возможное — и я решил, что процедура все равно должна быть соблюдена. У Руди была большая барная стойка и мы сели вокруг нее — только Конрад остался стоять. Пользуясь правом председателя я заговорил: — Я хочу представить вам кандидата в члены клуба. Это Конрад. Его кандидатуру выдвигает Ойген. Я уже несколько знаком с ним, он радист, — в отношении этого немногословного человека это было все, что я мог сказать. На самом деле и это я знал только со слов Ойгена. Но допытывать было не в моих принципах, — Ввиду очень настойчивой рекомендации прошу принять его без испытания. С ним заговорил только Вилли — человек вежливый. Одо зло зыркал глазами из своего угла. Что-то ему не нравилось, впрочем, ему мало что нравилось. — Я рад вас видеть. Нас так мало… Что привело вас сюда, Конрад? У вас очень красивое имя, — на это он получил односложный ответ, — Мне кажется, вы человек нелюдимый, это правда? Вас беспокоит общество? Конрад сказал, что «нет» — я сделал вывод, что это относится к обществу. На следующие вопросы он отвечал так же «да» – «нет», и один раз расщедрился до «так захотелось». Разговор не клеился. Какой может быть разговор. До того молчавший Одо, за которым я так пристально следил, резко поднялся и указал пальцем на новоприбывшего. — А я знаю, кто это. Нечего ломать комедию. Никакой он не радист. И хватит молчать. Конрад не повел и бровью. У него оставалось все то же застывшее выражение лица. — По профессии я действительно радист, — это была первая фраза, которую он сказал при мне. Вилли удивленно посмотрел на Одо. — Кто же этот человек? — Это группенфюрер СС Конрад Зеле. Бывший полномочный представитель в Дании. В зале повисло неприятное молчание — нет, молчание стало неприятно мне самому. Молодчиков в черной форме никто особенно не любил — даже несмотря на то, что уже пару лет как их переодели в серую, «как у всех» — я тоже одно время носил похожую форму, хотя я человек абсолютно гражданский. Но все-таки в них было что-то неприятное. Я посмотрел на маленького Конрада и попытался представить его в погонах группенфюрера. Выглядело неубедительно. Заметив, что никто ничего не собирается говорить, Одо сам кинулся на Ойгена: — Ты оппортунист. Зачем ты его сюда притащил? Порадовать начальника? — Отцепись, он мне не начальник, — Ойген с недавнего времени тоже состоял в СС (он оправдывался необходимостью) и я подозревал, что подлинный гнев Одо направлен именно на него, потому что выгнать Ойгена было уже нельзя. Пунцовый, Одо пошел на него как бык на корриде. — Посмотри на него? Ему можно доверять? У него лицо как по Ломброзо. Мне не нравится иметь дело с такими людьми. Одо негодовал — припертый к стенке Ойген защищался. Настоящая битва. — Это не для тебя все сделано, — Одо был заметно выше и сильнее, а спортом Ойген никогда не увлекался, и такой напор обнажил его беспомощное состояние, — Тебе-то можно доверять? Макс, сотвори что-нибудь с ним. Внемля этой просьбе, я подошел и укоризненно постучал ладонью по его разгоряченной голове. Было впору их растаскивать, но немного поругавшись, они разошлись сами. Позиции Одо были морально крепче. О положении своего друга Ойген ничего мне не говорил. Если молчание способно обмануть, я был обманут. Но я захотел укорить Одо: — Ты занимаешься постыдными вещами. Сейчас проголосуем. — Проголосуем. Кто против?, — в ответ на свой вопрос Одо издевательски вскинул руку вверх. За ним потянулся Вилли, — Это все? Кто за? Руку поднял только Ойген. Я молчал. Честно говоря, я колебался. Вилли это заметил: — Что скажешь, Макс? Воздержаться было бы глупо. Воздержаться — значит голосовать «против». Если бы я хотел, я мог бы найти смелость проголосовать по-настоящему. Две минуты я думал. И я поднял руку «за». Мое решение может показаться странным, но я обещал прошлому председателю, что не буду обращать внимание ни на происхождение, ни на положение. Правда, про СС там речь не шла, но я трактовал понятие «положение» широко. Вилли, кажется, рассердился на меня. — Нас мало. Если бы Руди пришел, твой голос бы потерял решающих статус. Я пожал плечами. — Кворум у нас не предусмотрен. — На твоей совести, — Одо погрозил мне пальцем. Благо, лезть в драку он уже не собирался. Мне хотелось его успокоить — а может быть, успокоить самого себя: — Правила есть правила. Есть только одно основание для вступления в клуб. Одо насмешливо захихикал: — А если бы пришел Гиммлер? — Я бы рассмотрел его кандидатуру. Впрочем, я не думаю, что Гиммлер сюда явится. Последовала еще одна пауза, во время которой никто не знал, что делать. Ойген застегивал и расстегивал запонки. Конрад так и стоял, пригвожденный к полу. Только у Вилли нашлись силы к примирению: — Вы приняты, Конрад. Хоть скажите что-нибудь для приличия. — Спасибо. Все опять замолчали. Несколько неловко себя чувствуя, я завертел головой туда-сюда. В окно я мельком увидел силуэт проплывающей машины. Если прислушаться, можно было услышать звук тормозов. — Руди вернулся, — Вилли радостно вздохнул. Я тоже подумал, что он может нас растормошить. — Будем переголосовывать? Никак не в состоянии уняться, Одо показал на Конрада — и я заметил, что Конрад смотрит не в сторону машины — он смотрит в окно на противоположной стене. Но что там было, я рассмотреть не успел. Через секунду кто-то начал дергать ручку двери. Значит, это не хозяин. Я встал. Раздался стук. Настойчивый стук. А потом — незнакомый голос из-за двери: — Откройте, полиция. Это было не во сне. Случилось то, чего я так боялся. Я подумал, что мне надо срочно взять ситуацию в свои руки. Я буду вести переговоры. Нет причин паниковать. Хорошо, что машина стоит не во дворе. Мы не делаем ничего подозрительного. Мы просто в гостях. Неужели я не могу быстрее всех открыть дверь и объясниться. Пока не случилось худшее. Но первым к двери подошел не я, а Конрад. Он обернулся и обвел всех присутствующих пальцем. Одо внезапно перестал краснеть и побледнел. Голос у него зазвучал удивительно спокойно: — Сейчас все слушают меня. К окнам никто не подходит. Я с ними поговорю. И он открыл.