Дети кооператива

Каждые выходные я бегаю на лыжах. Это зимой. Летом лыжи мне заменяет бег трусцой или велосипед. Замена эта расстраивает меня, потому что лыжи гораздо лучше. Мой обычный маршрут начинается у олимпийского стадиона и заканчивается в Целендорфе. Потом я снимаю лыжи и еду домой на электричке. Получается километров пятнадцать. Прямо так, с лыжами в чехле, я приехал к Ойгену. Будь я чуть сообразительнее, то догадался бы зайти домой и оставить их там. Ойген возмутился: — Ты опять наследил? У меня здесь не общежитие. Квартира у него действительно была получше. Но и лыжи я не на улице нашел. Это настоящие австрийские лыжи «Кнейсль». Пройдя в комнату, которую ближе всего можно было бы описать словом «кабинет», я заметил, что он повесил новую карту. Это было его главное увлечение —может быть, сравнимое только с машиной —глубинной целью его коллекционирования был поиск потерянной карты мира Урбано Монти, но он довольствовался и обычным антиквариатом. На карте туманными линиями рисовался какой-то африканский полуостров. Я из вежливости спросил: — Какой это век? — он пустился в длинные объяснения, и я дожидался, пока он не сделает паузу, чтобы сказать, — Я бы хотел обсудить с тобой то, что произошло вчера. — А что произошло? Все в порядке. У него был развязный голос, мне показалось, что он с утра пьяный. — А полиция? — Полиция уехала. После недолгого разговора с Конрадом — разговор был на улице, и я ничего из него не слышал — полицейские ушли. Мы быстро оделись, сели в машину Ойгена и молча уехали. Куда делся сам Конрад, я не знаю. Мысли о произошедшем не давали мне покоя весь вечер и все утро, даже на лыжах. — Тебе не интересно, почему она вообще приезжала? И что случилось с Руди? — Знаешь, я не задаю себе вопросы, ответы на которые не хочу услышать, —он встал с софы, которую занимал до этого, и внезапно подошел ко мне очень близко. Мои подозрения в том, что он пьян подтвердились, — Потанцуем? Мне пришлось нехотя согласиться. Настроения танцевать у меня не было, но он был очень вздорный, когда выпьет, а я ждал момента поговорить с ним честно, поэтому был готов потакать и соглашаться. Патефон играл «Однажды майской ночью», только не оригинал из фильма, а какое-то заунывное исполнение. Меня тащила только настойчивость Ойгена, потому что танцевать я не умею — он наступал мне на носки, хватал меня то за руки, то за талию, показывая, что он не настроен разговаривать. Но я все пытался его пронять: — Ты бессердечный человек. Тебе даже не интересно, где твой друг? — Наверное, поехал отдыхать в Локарно. А полиция ошиблась адресом. Он зло засмеялся, кажется, над моей наивностью. За «Майской ночью» заиграл другой шлягер, а я все настаивал: — Конрад не поможет это выяснить? — Он может помочь. Ты сам-то звонил Руди? — я кивнул, я звонил из автомата, бесполезно, никто не снял трубку,— Но я думаю, можно только ждать, пока он сам объявится. А лучше сразу смириться с неизбежным. Ничего неизбежного я здесь не видел. От меня снова пытались отмахнуться, прикрываясь наигранным цинизмом. Я заметил, что он пытается пролезть пальцами мне под ремень и покачал головой: — Не хочу. — Как знаешь. Мы продолжили танцевать, пока у меня не закружилась голова и я не попросил сесть на софу. Через минуту кончилась пластинка. Он сел напротив меня и принял драматическую соблазнительную позу. Я снова покачал головой: — Эротизм — это враг разума. — Ты всегда можешь сказать «нет». — Я уже говорил «нет». Как долго оно может действовать? Мне стало грустно, что я ничего здесь не добьюсь. Я уже задумал уйти, и застать его завтра, когда он будет трезвый, но мои мытарства прервал телефонный звонок. Ойген нехотя поднялся и взял трубку: — Я слушаю. По разговору я понял, что на том конце говорит Одо — из-за него Ойген сразу разозлился, они возобновили вчерашнее препирательство. Одо как и я требовал ответов, но тоже их не получил. С ним обошлись гораздо грубее, чем со мной — хотя суть осталась прежней. Ойген не знает, что произошло, и знать не хочет. Пока он говорил, я сделал осторожное замечание: — Говорить по телефону это против конспирации. Но он демонстративно заговорил громче: — Мой друг Макс говорит, что нам нельзя обсуждать это по телефону. Может, зайдешь ко мне? Адрес ты знаешь? Надеясь на какую-то реакцию, он торжественно посмотрел на меня, но я только вздохнул: — Зря ты так. Когда я узнал, что Одо собирается внять этому призыву и приехать, я решил остаться. Конечно, это тоже было против конспирации. Если честно, мне не хотелось оставлять их один на один. Это бы привело к триумфу грубой силы. После звонка Ойген бросил попытки меня соблазнить. Оставшееся время мы проговорили про его карты. Их было слишком много, чтобы все повесить под стекло, поэтому большинство лежали в чемодане с множеством секций, одна секция — одна карта, проложенная вощеной бумагой, обязательно в развернутом виде. Самым старым картам было с пятьсот лет (если верить на слово), к каждой у него была приготовлена история происхождения. Чаще попадались морские карты и я представлял, что мы два мореплавателя над навигационной книгой. Одо пришел только через два часа. Он был немытый, небритый, и не похоже, что все это время он потратил, готовясь к визиту. Предвкушая новый конфликт, я загодя попытался его загладить и вышел к Одо сам. Но успокоить Одо у меня не получилось, он полыхал: — Где он? Хватит его выгораживать, — потом его гнев обратился и на меня, — Перегородил все своими лыжами. Обида подкатила к моему горлу. Я попытался объяснить Одо, что я человек незаинтересованный, и просто не хочу, чтобы свершилось насилие, но меня отвлек голос Ойгена из комнаты. — Хочет поговорить со мной, пускай говорит. — Хотел тебе в глаза посмотреть, — двигаясь с небывалым напором, он пошел в комнату, и я пошел за ним, — А тебе не кажется странным, что сразу за появлением твоего приятеля, группенфюрера СС, появилась полиция? Откуда ты его вообще знаешь? — Могу задать тебе тот же вопрос. Ойген пожал плечами. Он вернулся на софу, и лежал на ней как змея, делая вид, что появление Одо его ничуть не трогает. Театральности ему было не занимать, ему впору было рассматривать какую-нибудь книжку, но он ее не взял, и ему пришлось смотреть на свои ногти. Так как Одо был человеком благородным, и не мог поднять безоружного, встряхнуть его и начать бить, ему пришлось несколько поутихнуть, он был все еще злой, но скорее ядовитой гадкой злобой. — В газете видел. Другой вопрос останется без ответа? — Твои претензии необоснованны. Ему незачем быть мелким полицейским шпиком. И незачем было бы звонить в полицию, если бы он хотел отправить отдыхать в Дахау кого-то из нас, — Ойген сделал паузу, — Я ответил? — Нет. Полицейским шпиком может оказаться человек любого положения, еще и не такого могут заставить стучать. — Конечно, ты-то знаешь. — Я им не был, — это было действительно подло, Одо рассвирепел, и я подумал, что он все-таки ударит Ойгена, — Я сидел! Потому что не захотел быть осведомителем! Может ты тогда попросишь своего приятеля проверить мое имя в полицейской картотеке? Наверное, ему не составит это труда. Хрустнув шеей, Ойген потянулся, еще больше напоминая змею. — Что же вам всем от него надо… Вы же его видите в первый раз в жизни… Но я попрошу проверить. Проверит. Больше ничего толкового Одо не сказал, перейдя на оскорбления Ойгена, его внешнего вида, его недостаточного образования, и моей беспомощности в разрешении конфликтов. За короткое время Одо сильно изменился, и изменился не в лучшую сторону. Но несмотря на испорченный характер, я все еще считаю его человеком высокой морали — и я думаю, обвинения в стукачестве его искренне задели. Мне всегда казалось, что его злость это попытка сделать хорошую мину при плохой игре. Закончив с оскорблениями, он хлопнул дверью. Уже на выходе из дома, под аркой, я догнал его. — Одо, Одо! Постой! Я провожу тебя! — он шел молча, но позволил мне присоединиться, я посчитал, что это хороший знак — Не злись на него так. Если мы все переругаемся, лучше не станет. У меня не было никакого представления, куда мы идем и где он живет, но спросить я боялся. Так бодро он шел. Мне хотелось сказать, что ничего уже не исправишь, и потраченное время — а Одо почти год провел в тюрьме по сто семьдесят пятой статье за содомию, и вышел только два месяца назад — уже не вернешь, но это прозвучало бы слишком пессимистично. — Все ты хочешь примирить меня с ним. — Я очень хочу всех примирить. — Как я могу примириться с людьми в форме? — он стал говорить тише, даже он не был лишен осторожности, хотя и вокруг нас никого не было,— Они меня мучили. Не находишь, что это мешает примирению? Я ответил строчкой из Матфея: — Если вы будете любить только любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? Он парировал мне отрывком из Иезекииля: — И поступят с тобой яростно, отрежут у тебя нос и уши, а остальное твое от меча падет. Это будет сделано с тобою за блудодейство твое, — потом он помолчал, давая мне оценить его знания закона божьего, — Брось свою душеспасительную лабуду. Моя жизнь кончена. Это из-за них. Никого я прощать не собираюсь. А если бы и простил, лучше бы эти люди все равно не стали. Отвечать я не стал. Молча мы шли куда-то, мне казалось, на север — вскоре пошел дождь и я подумал, что вовремя я поехал кататься на лыжах утром. Я вообще много что успел обдумать. Мы остановились возле шестиэтажного дома совсем напротив аэропорта, и я спросил у Одо: — Ты здесь живешь? — Вроде того. — Не так уж плохо, — раньше он отказывался говорить, где он живет, даже запутал меня один раз и заставил искать в другом районе, — Хочешь, зайду к тебе? — Не надо, — он замолчал и внезапно спросил, — А ты тоже думаешь, что я осведомитель? Мне совсем не хотелось так думать, но я сказал правду: — Я понимаю, почему Ойген тебя в этом обвиняет. Потому что там, где другой человек мог бы отправиться в концлагерь, ты получил всего десять месяцев тюремного заключения. Сам он бы, например, вообще получил бы смертную казнь за эту статью. — Почему смертную казнь? — Новый декрет Гиммлера для членов СС, — я знал, что он скажет, и добавил, — Между прочим, я узнал про это из незаинтересованного источника. Одо удивленно посмотрел на меня. Кажется, ему казалось, что я вру — лишний раз убеждать его я не стал, потому что много раз пытаются втолковать одно и то же только когда лгут. Мы как-то вяло попрощались, он пожал мне руку, чего обычно никогда не делал, и потрепал меня за рукав куртки. На этом мы расстались. Отойдя от дома, я не сразу пошел восвояси, а остался подождать, потому что мне захотелось узнать, в каком окне зажжется свет. Было уже достаточно темно, но еще недостаточно поздно для светомаскировки. Но света я нигде не увидел. Вместо этого, я смотрел, как через мансардное окно на крышу поднялся человек и, сильно оттолкнувшись, спрыгнул вниз. Я сразу понял, кто это.