Дети кооператива

Каждый день я выхожу бегать на лыжах. «Бегать» — это громко сказано, потому что я остался без ноги. Это довольно печальная история, но я ограничусь упоминанием, что я отморозил стопу, а врачи, опасаясь гангрены, отхватили мне всю ногу по колено. К металлическому протезу, который мне удалось достать, я пока не привык. Он натирает мне мозоли. Я все еще живу в Берлине — в его западной части. Мой обычный лыжный маршрут остался практически без изменений, хотя теперь я иногда заезжаю на заброшенный Штаакен. Пустую взлетную полосу используют все кому не лень, а вот до земли вокруг никому дела нет, и там я единственный лыжник. Сейчас, правда, я катаюсь почти по голой траве. На фронт я так и не попал. Меня спасла моя редкая гражданская специальность. Из-за нее я никогда не переживал, что потеряю бронь и отправлюсь рыть окопы, даже когда другие ломали себе ноги и имитировали слепоту, я был спокоен. Мне так же удалось остаться беспартийным, меня обошли стороной почетные награды и звания, и в анкете по денацификации на все вопросы я уверенно ответил: «нет». Конец войны я встретил в тюремной камере. Во мне заподозрили изменника родине. Мне повезло, что это произошло, когда на фронте все было еще не так плохо, иначе меня бы расстреляли прямо на месте, как это иногда бывало. В свое оправдание скажу, что родине я никогда не изменял, и даже с составом обвинений в свой адрес толком не знаком. Кроме меня из членов нашего клуба до конца войны практически никто не дожил. Письма от Вилли Биргеля я перестал получать в конце сорок третьего года — адреса проживания я не менял, общежитие оставалось нетронутым до самого последнего дня (а я, кроме своих тюремных дней, постоянно был там), и отправь он мне письмо, я бы его получил. Сначала я думал, что он мог попасть в плен. Теперь я полагаю, что он все-таки умер: большинство пленных уже покинули страну Советов, остались только самые невезучие. А Вилли был везучим парнем. Те несколько человек, кто пережил войну, кто нашел меня, не держит на меня зла, и продолжает со мной общение, больше никогда не собирались на встречи. Может, эти встречи несли на себе печать тяжелого и печального времени. Может, слишком неприятно было бы увидеть пустые стулья. Я и сам, признаться, не пошел бы, даже если бы меня позвали. Я уже слишком старый для нового такого предприятия. Морально устарелый. Короче, конспиратора из меня больше не выйдет. У меня кончились силы. Оказалось, они были конечные. Моя жизнь устроена по довольно скучному распорядку. Я работаю по сменам — две смены, потом два дня отдыха. Вечером веду записи в дневнике, или читаю журналы, к литературе я не очень восприимчив. Ем обычно в кафе — оказалось, я не такой уж бедный человек, чем была вызвана моя прошлая бедность, я до сих пор не могу понять. В выходные хожу в гости или в кино. В воскресенье хожу в церковь. А рано утром я бегаю на лыжах. В один из своих забегов, я заметил человека на скамейке. Я узнал его по заношенному пальто, но и в целом его маленькая фигурка осталась мне знакомой, хоть и с момента последней встречи он заметно поседел и осунулся — это был мой недолгий приятель Конрад. Я запомнил его надолго, потому что он был единственным, кто вышел из клуба добровольно. Изображая разные знаки узнавания, я подъехал к нему. — Это вы? — с моей стороны это был странный вопрос, но он согласительно кивнул, — Не думал, что вы все еще в Германии. — А где я должен быть? Очевидный ответ застрял у меня на языке, но я сказал другое: — В Южной Америке. Не знаю… Разве вы не боитесь суда? — Я уже свое отсидел. Меня амнистировали. Под амнистию попали и люди, отметившиеся посильнее него. Удивления я не испытал. Я попытался отстегнуть лыжу и сесть рядом с ним, но вместе с лыжей отстегнулась и нога. Мне пришлось нелепо ковыряться, пытаясь пристегнуть ее назад. — Не пугайтесь, это бывает. Сейчас я обратно пристегну. Хорошо, что с вами ничего не случилось. Я иногда думал, как у вас дела. — Спасибо, — он сказал это невпопад и потом надолго замолчал, — Вы на меня не сердитесь? — За что? — я подумал, что я груб, а он не захочет отвечать на мой вопрос, — Нет, не сержусь. — Я рад это слышать. Я хочу вам кое-в чем признаться. — Признавайтесь. — На самом деле я знаю, что случилось с вашим другом Рудольфом. Почему в нашу первую встречу нас посетила полиция, — он снова сделал паузу, видимо это была его характерная черта, — Сосед увидел его через окно и вызвал полицию. Он лежал с огнестрельным ранением. — Почему никто об этом так и не узнал? — Я позаботился, чтобы это никак не расследовали. Тело просто похоронили, а полиция никаких рапортов не составляла. Я внимательно осмотрел его лицо. Оно было непроницаемо, у него оставался такой же надменный вид, как и прежде. Его признание вызвало во мне странные чувства. Я спросил: — Зачем вы это сделали? Он пожал плечами. — Я и сам не знаю. Я подумал, так будет лучше. — Он сделал это сам? — Этого я тоже не знаю. Я не специалист по огнестрельным ранениям. — Теперь уже не узнать, — я подумал, что много чего я узнать уже не смогу. Облечь свои мысли в слова у меня не получалось. Было что-то смутное. Жизнь бы пошла другим путем, если бы не он. Был ли я на него за это зол? Я не мог ответить. Мы сидели на скамейке и смотрели в одну сторону, как будто за плешивыми деревьями было что разглядывать. Когда прошло минут пять, я поднялся, еще раз поправил ногу, и повернулся к нему (он продолжал смотреть туда же): — Хотите, прогуляйтесь со мной. Вам никуда не надо? — Нет, я весь день тут. Я здесь работаю. — Кем же? — Дворником. Почему-то мне стало весело, как бывает весело от нервного потрясения, и, совсем непроизвольно, я засмеялся. Но не над дворниками. Я уважаю дворников.