Дети кооператива

У Конрада плохо получалось меня успокаивать. Он что-то говорил мне, но не мог подобрать подходящие слова — начинал говорить, что ничего страшного не произошло, но обрывался, сознавая, как это звучит. В итоге он просто повторял мне перестать, одним тоном, как собаке. Мне и самому было неловко, но остановиться я не мог, слезы текли по щекам, и только мне казалось, что все прекратилось, у меня снова заканчивался воздух, я кашлял и опять плакал. Машину трясло под стать моим стенаниям. Бедный Ойген. Я думал, что теперь я не увижу его даже в гробу, даже через заколоченные доски. У меня всего одна его фотография, и он навсегда замер в той же позе, в какой и стоял, поправляя руками съехавшую куртку. На этой фотографии мы вдвоем стоим в Страсбурге. Кажется, я не хотел туда с ним ехать. Думал, что он такой назойливый, он же мне надоест. Конрад явно нервничал. Сначала он сделал петлю по Нойкельну, видимо, не зная куда ехать — я сказал ему, что он может остановить машину возле Гренцаллее, но он меня не послушал, развернулся и поехал в центр. Я не возражал ему и не пытался выйти. Меня можно было бы вести вперед как ошарашенную молнией козу. Вряд ли коза будет сопротивляться. Скоро мне показалось, что я остался в одиночестве, потому что он совсем перестал со мной разговаривать. Но одиночество меня не успокоило. У меня в голове только и было, что эта мысль про фотографию, и мне стало стыдно, что я не могу придумать ничего более достойного, не такая уж хорошая фотография, а у человека жизнь кончилась. За окном сменяли друг друга знакомые пейзажи. Когда едешь на машине, вид у них совсем не тот, что при пешем ходе, какой-то посторонний. Я заметил, как мы выехали из Берлина в сторону Ораниенбурга, потом свернули на грунтовую дорогу, на которой легкую машину затрясло еще сильнее. «Пежо» — хорошая машина, но она клюет при каждом торможении. Меня мутило. Когда мы въехали в лес, я понял, что мне очень неудобно, у меня давно затекли колени и болит голова, и я совсем не понимаю, зачем я здесь и что я сейчас буду делать. Остановились мы у деревянного домика далеко за деревьями. Конрад достал из бардачка связку ключей, вышел, и открыл мне дверь. — Пойдемте со мной. — Зачем? Я был удивлен, что у меня остался голос. Он растерялся: — Не будете же вы в машине сидеть. — Не буду, — никакой разницы для меня не было, мне ничего не хотелось. С усилием я нашел в себе силы к разговору, — Это ваш домик? — Да. Я купил его, чтобы охотиться на природе. — Охотитесь? — Нет. — А охоту вы любите? У меня так и не получилось начать называть его на «ты». Если бы он возразил бы мне хоть один раз, я бы с облегчением переключился. Но он не возражал. — Не особенно, — он пожал плечами. Мне сложно было представить его на охоте. Он выглядел скорее кабинетным персонажем. В доме было не топлено и был очень низкий потолок, такой низкий, что я почти доставал головой до деревяшек. Не зная куда себя деть, я присел на край дивана, почувствовав через брюки колючую рогожу. Все здесь отдавало запустением. Конрад так и продолжал стоять в дверях. Почему-то я снова с ним заговорил: — Ойген сказал мне, что вы любите карты. — Да. Карты и печатные издания. У меня большая коллекция антиквариата дома, — он надолго замолчал, и потом добавил севшим голосом, — Мне очень жаль, что это произошло. Я же ведь тоже с ним дружил. Мне вдруг подумалось, что я совсем ему не верю. — Он говорил, что плохо с вами знаком. — Это неправда. — Где вы познакомились? — В библиотеке. Вы курите? — я сказал, что нет, и он закурил какие-то дорогие сигареты сам, — Я оставил в книге свое объявление. Я часто так делаю, читатель книги заинтересуется объявлением больше, чем читатель газеты. Слипающимися глазами я посмотрел на него: — В какой? — В какой что? — В какой библиотеке? — Учебной библиотеке СС, — он помедлил, долго вглядываясь мне в лицо, как будто у меня был чирей, — Кажется, вы мне не верите. Я развел руками. — Я вас не понимаю. — Почему? — Зачем вы меня сюда привезли? — почему-то я взъелся на него, как будто хотел поймать его за руку на краже. Мое расстройство сменилось раздражением. Даже то, что он стоит на одном месте действовало мне на нервы. Я подумал, что природа не зря обидела его, сделав ему такое надменное лицо. Но он, кажется, моего раздражения не уловил. — Честно говоря, мне больше некуда. Я хотел вас успокоить. — Спасибо. Я уже почти спокоен. Мне стало неловко. Долго злиться я не способен. Пожалуй, он ничего плохого мне не сделал. От холода я так скрючился, что мои колени почти подпирали подбородок, никакого тепла в рогоже не было, а пальто меня уже не грело. Он подошел и присел рядом со мной — я надеялся, что он поймет и предложит затопить, но он спросил: — Скажите, какая цель у вашего клуба? — Разве вы не знаете? — Я так этого и не понял. Кроме того, что это клуб гомосексуалистов. На минуту я задумался. Мне не хотелось обманывать его ответом: — Первоначальная цель клуба себя исчерпала. Он создавался как что-то вроде политического движения. Вроде «Лиги сексуальных реформ». — Вы добились заявленных целей? — Нет. Никаких. Мы бессильно наблюдали. Мне не было стыдно в этом признаваться и я не испытывал никакого разочарования. Честно говоря, клубом я был доволен. Зачем-то я привстал с дивана, но не найдя себе применения, сел назад, сделав вид, что растираю затекшую ногу. — Сейчас мы просто собираемся для собственного развлечения, — я вздохнул, — По крайней мере, было так. Не знаю, соберемся ли еще раз. — Можно сказать, что мы сейчас на собрании? — Нет, — я помотал головой, — Вы можете печку затопить? — Да-да, — он растерянно завертелся, — Сейчас. Видимо, ища дрова, он куда-то ушел, вернулся с лучиной и разным другим мусором, долго копался у печки, как будто не зная, как ее разжигать. Я безвольно смотрел. Надо было встать и помочь. Наконец, загорелся слабый огонь. Отряхивая грязные руки, он снова сел рядом со мной. Что-то в нем переменилось. Я понял, что он хочет со мной разговаривать. Даже голос его поменялся, теперь он говорил прерывисто, как заика: — Ваш друг был не в такой опасности, как ему представлялось. Гиммлер настолько ненавидит гомосексуалистов, что не верит, что они могут оказаться в рядах СС. Поэтому даже если материалы на кого-то окажутся в специальном бюро, до суда СС дело скорей всего не дойдет. — Почему «они»? — Что «они»? Ну, «мы». — Вы довольно забывчивы. Он улыбнулся — кажется, смущенно. — Вы правы. Извините. Я же сказал, что я рассеянный, — этого он мне не говорил, — Никто мне не верит. Думают, что я проверяю чужую память. А я ведь на самом деле.., — он прервал себя на полуслове, — Наверное, я вас утомил. — Нет, — слова не хотели лезть мне в голову, я подумал, что зря затеял разговоры с ним, — Я просто расстроен. — А, да, я понимаю. Кем вы работаете, Макс, я могу это узнать? На минуту мне показалось, что он пьян — когда он только успел. По крайней мере, он говорил как пьяный. — Я инженер. Специалист по очистке воды. — Вы любите свою работу? — Да. Говорят, я хороший инженер. Этот разговор давил на меня все больше и больше. — Знаете, я очень много отдал за то, чтобы получить свою работу. — Это похвально. — Нет, то есть, я этим не горжусь, — ответа с мой стороны не последовало, — Скажите прямо. Я вам надоел? — Нет. Вежливости хватило только на это. Я даже не нашел сил искать оправдание. Слушать его было тяжело. Ему мое молчание, видимо, тоже было в тягость. Он сделал последний выпад: — Я принес вам несчастье. Я хочу выйти из состава членов клуба. — Правила это не запрещают. — Вы же председатель. Вы устанавливаете правила. Это прозвучало так, как будто он хотел меня переубедить. Я пожал плечами: — Я принимаю ваш выход. Он поднялся, я поднялся вслед за ним. Мы торжественно пожали руки. Сцена повеяла комизмом. Мне захотелось поскорее уйти и я робко спросил: — Можно я пойду? — Да-да, конечно. Довезти вас до дома? Он казался мне огорченным. От его предложения я отказался, намереваясь сразу поехать на работу — хотя это было глупо и означало, что я простою два часа на улице. Не знаю, почему я так решил. Мы договорились, что он довезет меня до станции электрички и там я дождусь первого утреннего поезда. Когда мы доехали до станции — под скрип подвески, в полном молчании, потому что мне казалось, мы уже попрощались, — он повернулся ко мне и попросил: — Наклонитесь пожалуйста, — я послушно наклонился и он поцеловал меня в губы. Во рту я почувствовал гадкий сигаретно-этиловый привкус, — Все. Прощайте, Макс. Обещайте, что вы не будете меня никак искать. Я пообещал и вышел. По расписанию поезд отходил в четыре утра. Стоя на темной пустой станции, я с облегчением наблюдал, как «Пежо» отъезжает и разворачивается куда-то в другую сторону.