Цвет денег

День не предвещает ясной погоды с самого утра. Как и вчера, как и позавчера... Непрекращающийся ливень продолжает властвовать над Сеулом, превращая город в бесконечное бедствие. Тучи, как черные ковры, накрыли половину страны, и дождь уже вот почти неделю не собирается прекращаться. С крыш старых домов в районе Кванакку, трещавших под натиском стихии, медленно стекает вода, оставляя на поверхности коричневые разводы, как следы разбитых надежд. Новая утренняя тень на нижнем этаже не сулит никакого спокойствия. Влага и тревога накрывают его с первых минут пробуждения... Вода уже проникла сквозь картонные стены и потолок в доселе затхлой квартиры. Первый день грозы был мучительным, но в нём хотя бы теплилась надежда: что дождь утихнет и жизнь вернётся в привычное русло. Капли падают тяжелыми, настойчивыми струями, безжалостно приговаривая жителей нижних этажей к медленному, мучительному затоплению. Ки Хун с трудом поднимается с ветхого матраса и расставляет вёдра с бутылками под пятнами на потолке, после того, как выливает ночное содержимое на улицу. Каждое из них — сосуд для грязной воды, которую называют «прекрасным сортом», без капли иронии. Стены дрожат под тяжестью воды, пока сырость разъедает стены, вызывая ощущение скорого разрушения. Внутри всё пронизано холодом — сырость пробирается под кожу, оставляя после себе неприятные мурашки. Тяжёлая, влажная атмосфера заполняет лёгкие и мешает вдохнуть полной грудью. Он никогда не показывает, что переживает внутри, — лишь делает вид, что всё под контролем. Обогреватель, некогда источник тепла, теперь кажется пустым ведром ненависти. Страх отключения электричества, тонкой удавкой сжимает горло... Как же он ненавидит эту безжалостную стихию, которая разрушает всё, что было дорого. Капли, трещины и каждое утро, становящееся всё мрачнее. Ки Хун стоит, окружённый тяжелым, насыщенным гнилью с улиц воздухом. Он опускается на колени перед матрасом, где спит мать, и аккуратно касается её плеча. — Мам. Он ждёт, что она откликнется, но на её морщинистом лице лишь мгновенно мелькает смятение, быстро уходя обратно за грань сознания. Пожилая женщина медленно открывает глаза, её движение такие же слабые, как и все тело, и натягивает на себя изношенное одеяло, что с годами стало её защитой от жестокой реальности. Ткань давно впитала в себе все, что могла, слезы, кровь, забытые надежды. — Мам, — голос тихий, но полный настойчивости. — Дай денег. Я схожу, куплю что-нибудь съестное. Наконец, женщина издаёт звук, похожий на недовольное мычание, словно всё ещё цепляется за остатки сил. — У нас ведь есть лапша. Ки Хун закрывает глаза и поджимает губы. — Она промокла. Мам. Мам. Голод накатывает волной, напоминая о себе сильнее всякой боли. Пошевелившись, с немым призрением к миру, О Маль Сун тихо произносит: — Она не могла промокнуть. — Но чайник не включить, — шепчет он в ответ, — Дали предупреждение об отключении электричества на время дождя. Мам… Я очень хочу есть. Уже два дня ничего не ел… Мам… На мгновение оба замолкают. Внезапно взгляд женщины сосредотачивается на сыне. Если она не предпримет ничего, они оба могут затеряться в этой бездне навсегда. Нехотя, с тяжёлым вздохом, ей приходится поднятся на ноги. Суставы скрипят, когда она идёт к своему тайнику — последнему источнику надежды. Извлекая из вазы свёрток с купюрами, она отсчитывает пятнадцать тысяч вон, затем передаёт их Ки Хуну. — Всего пятнадцать? — вскрикивает охваченный злостью Ки Хун. — Мам, да на это разве что-то купишь? — Купишь, купишь, — уверяет она, аккуратно пряча остатки денег обратно в вазу. Молчаливый крик о помощи остаётся без ответа. Старушка возвращается на матрас и быстро засыпает. Злость и раздражение наполняют сердце Ки Хуна, ведь эта затянувшаяся, сыроватая погода словно бы прибавляет свинцового веса всему вокруг. Капли дождя, падающие с серого неба, — как невидимый упрёк, постоянно шепчущий на ухо: «Ты не заслужил ничего хорошего». Зубы сжаты, дыхание учащено — он решает действовать. Холодный воздух пронзает лицо и тело, и он хватает куртку, расправляя её над головой. Быстрым движением выбегает на улицу, под дождь. Вода быстро пробивает ткань его куртки, словно хочет вонзиться в саму кожу. Но это не останавливает его. Сейчас главное — уйти, найти хоть что-то. Он мчится через дорогу, преодолевая её со скрипом и брызгами, пока не забегает под спасительные навесы родного рынка. Укрыв свои товары под покрывалами, продавцы с тревогой смотрят на темные серые облака, предприимчиво ожидая ещё более ужасных ливней. Ки Хун оглядывается, и в этот момент его желудок начинает эгоистично напоминать о себе, почти разрезая собой другие внутренности. Тогда же в глаза бросается изобилие фруктов и морепродуктов, сверкающих яркими красками, — но купить их невозможно, ведь мокрые брюки и искрящиеся глаза мешают сосредоточиться. Да и денег не особо, чтобы много. Он ловко проскальзывает между ларьками, раздражённый и взволнованный, но тем не менее взгляд все равно останавливается на сочных плодах. Сегодня удача явно на его стороне: дождь отвлекает продавцов, и он успевает стянуть с прилавка несколько виноградин, охлажденных до совершенства, и один крупный, увесистый персик. Покинув рынок, он идёт по узкому переулку, как по тайной тропе. Ступеньки, покрытые водой, требуют от него особой аккуратности, а внутренний голос, борющийся с отчаянием, помогает сохранять равновесие. Шаги уверенно ведут его вниз по крутому склону, несмотря на риск поскользнуться. Внизу, у самой земли, он приближается к единственной двери, что виднеется в конце проёма, будучи почти завуалированной дождём и тенью. Это место кажется оазисом среди ярости природы, и, ощущая ком в горле от волнения и интриги, он достигает её. Ки Хун останавливается на мгновение, и прислушивается к звукам собственного сердцебиения, прежде чем решительно толкнуть дверь. С полным безразличием к тому, что ждёт его за ней, он шагает внутрь. Внутри лицо и тело встречает тепло — уютно, стены из прочного камня надёжно удерживают комнаты в тепле от работающих обогревателей, потому местечко становится настоящим убежищем от холодной стихии. Как только он переступает порог, то сразу слышит резкий крик: «Закрой двери!», и мгновенно захлопывает за собой вход. Промокшая куртка, сползает с плеч к полу, где присоединяется к уже тёплым десяткам аналогичных вещей, брошенных небрежно у порога. Он разувается, оставляя ботинки у скамейки, и входит в помещение. Внутри знакомо, но в то же время что-то ощутимо изменилось. Тёплый свет освещает пространство, но изменения заметны даже в мелочах. На стенах, где прежде висел один-единственный телевизор, теперь мирно сверкают целых три монитора, каждый из которых, в свою очередь, отражает динамичные сцены и азартные ставки. И стены как-то расширились, — убрали перегородку между залом и баром, — теперь, комната вмещает в себя куда больше игроков. — Ооо, — протягивает Юн Дон, привлеченный его появление, — смотрите, кто к нам пожаловал, парни. Резкий и одновременно мнимо дружелюбный мужчина поднимается на ноги и с весёлой ухмылкой бросает свою огромную руку на плечи Ки Хуна, будто приветствует старого друга и одновременно напоминает, что здесь нет места для слабовольных. — Пришёл снова проигрывать? Это хорошее дело, — добавляет он с лёгким налётом юмора, и быстро усаживает Ки Хуна на пол, вместе с остальными, чьё дыхание смешивается с пылью, азартом и глухим волнением. Ритуал начинается: каждый чувствует, что сейчас всё решится, — ставки, ставки, ставки. В центре внимания — пустой листок, белый и безмятежный, но уже превращающийся в магический свиток судьбы. Юн Дон быстро заполняет его, его руки движутся так стремительно, что трудно уследить за движением. Время становится замедленным и напряжение нарастает. Юн Дон продолжает: — Итак, друзья, вот наши фавориты! Номера 11, 23 и 67. коэффициент победы равен 12%. Ощутив напряжение, в комнате раздаётся возбуждённый гомон, смешанный с лёгким беспокойством. Взгляд Юн Дона пробегает по лицам мужчин, которые, подобно стайке птиц, готовятся к взлёту. — Лошади действительно резвые, — с лёгким насмешливым оттенком в голосе говорит один из зрителей. — 11 недавно сбросила своего ездока. Какой фортунный выбор! — Ничего не значит! — перебивает другой, полный азартной злости. — Двадцать тысяч на 23! Этот парень уже выигрывал, так что я верю, он сможет сделать это снова! — Ты, похоже, слишком самоуверен, — подхватывает третий, закинув взгляд на фотографию 39. — Я ставлю на 39, кобыла хорошая, у неё есть шансы. Записывай, тридцать тысяч! — А почему не ставишь больше? — поднимает бровь один из недовольных. — Заткнись. Юн Дон записывай, 39! Убедишься, она ещё всем покажет! — настаивает мужчина с присущей вспыльчивостью. Лист бумажки заполняется, стремительно обретя жизнь под натиском суматошного обсуждения. Юн Дон с напряжённым выражением лица принимает деньги и записывает суммы в колонку с номерами лошадей, его руки работают на автомате — так быстро, что их движения почти теряются в вихре азартных криков. После долгих десяти минут криков, споров и призывов, очередь наконец доходит до Сон Ки Хуна. Находясь на краю выбора, Ки Хун нервно теребит запачканные купюры между пальцев, пока глаза пробегают по расстеленным на полу фотографиям лошадей. Любая хороша. Однако необходима сделать выбор. Но ни разу его интуиция не подсказала ему надёжного победителя. Сердце колотится в ожидании, и вдруг он решает, что нельзя больше тянуть время. Взгляд задерживается на троих фаворитах. — Десять тысяч на 67! — с лёгкой улыбкой произносит Ки Хун. — Отличный выбор! — откликается Юн Дон. Он ловит купюры и быстро пересчитывает их одним жестом. Затем, пробуждается та самая магию скачек: записав имя Сон Ки Хуна в колонку под номером 67, Юн Дон включает телевизоры. С экранов льётся свет, и как только изображения зажигаются — то показывают, как лошади готовятся к старту. Азарт окутывает всех, затыкая уши многоголосым триумфом и ожиданием, предвосхищая момент, когда все ставки уже сделаны и удача не за горами. Даётся сигнал, и напротив зрителей чуть приоткрываются дверцы стартовых ворот, гремит звук старта: лошади вырываются вперёд. В воздухе витает дух азартного соревнования, поднимая адреналин, чем заставляет сердца всех биться быстрее. — Вперёд, 11! — кричит кто-то, толкаясь в толпе. Ки Хун сжимает в руке последние пять тысяч, нервно оглядываясь. Его глаза следят за движением лошади под номером 067, которая уверенно пробивается в середину поля. Он чувствует, как дрожь пробегает по рукам, сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. «Давай, 067!» — сквозь ураган голосов пробивается его внутренний крик, полный надежды и подстёгнутый страхом. Сплошь и рядом сумасшедшая толпа, а из не - идут одни только крики, крики, крики, и все они спиливаются в единый хор. — Смотри на 11! — кричит один из зрителей, поднимая руки вверх, в надежде придавать сил своей любимице. Ки Хун хватается за своё сердце, когда замечает, как кобыла 067 начинает ускоряться. Даже умудряется прорваться сквозь толпу, обогнав соперников. Он прикусывает губу от напряжения, пока в глазах сверкает надежда, но с тревожным чувством подвоха, ведь в скачках всё может повернуться в любой момент. Лошадь всё ближе к финишу, она уже третья… Внезапно — вторая. Потрясённые крики и вздохи окружающих подстёгивают его страсть, и он, не в силах сдержаться, восклицает: — Давай! 67! Толпа сходит с ума, захлёстываемая избытком эмоций. Все поют хором номера своих лошадей, подстрекая их к победе. И вот, на самой последней секунде, когда до финиша остаётся всего несколько последних метров, кобыла 67, визгнув, молниеносно вырывается в лидеры. Ки Хун чувствует, как его мгновенно окутывает эйфория, сердце почти останавливается, когда он осознаёт, что его лошадь только что обогнала соперников. — НА ПОСЛЕДНИХ СЕКУНДАХ… — раздаётся крик. — ПОБЕДА! МОЯ ПОБЕДА! Балансируя на грани безумия, до него не сразу доходит величие успеха — быть одним из трёх, кто поставил на 067. Общая сумма выигрыша теперь превращается в толику счастья: сто пятьдесят тысяч… Если разделить на троих, он получает свои заряженные эмоциями пятьдесят тысяч. Поглощённый адреналином, Ки Хун чувствует, как его захватывает новая волна восторга, и он готов отдаться ей целиком. Юн Дон поднимает голову, искренне, наслаждаясь достигнутым, и спрашивает: — У нас на сегодня ещё три скачки. Кто участвует? Толпа хором отвечает: «Я!».