Цвет денег

Почти под утро он выходит из комнаты Ки Хуна, имея при себе прилив странного удовлетворения. Шагая по коридору обратно в кабинет, он так же замечает Кон Ю, направляющегося прямиком в медицинский отсек. Они не произносят ни слова, лишь обмениваются взглядами. Кон Ю бросает многозначительный взгляд, полный скрытых смыслов, в то время как Ин Хо сохраняет невозмутимость за защитными линзами маски. Тем не менее, это не мешает ему растянуть губы в едва заметной улыбке. Если младший наконец-то решил поддаться искушению и немного развлечься, то Ин Хо не собирается как-либо противиться. Кто он такой, чтобы вмешиваться? Напротив, Ин Хо радуется изменениям, происходящим с Кон Ю — пробуждению его самолюбия, пусть и в малых дозах. Пусть веселится, пока есть возможность. Он видит зачатки чего-то нового и поразительного. И хотя Ин Хо не может знать наверняка, что именно задумал Кон Ю, его все же наполняет любопытство и предвкушение. Только вот, одно Ин Хо знает наверняка, с абсолютной уверенностью, что стоит почувствовать себя хоть немного хорошо, как всё тут же пресекается грузом отчетов или внезапно возникшими проблемами. И, как назло, проблемы не заставляют себя долго ждать, их даже несколько. Четыре человека, трое из которых из охраны, и один игрок… Рапорт солдата, детально описывающий их нечестные махинации, раскрывает всю подноготную картину. В целом, Ин Хо абсолютно безразлично, что происходит с телами игроков после испытаний. Разделка на органы или некрофилия — это не его дело, он не собирается опускаться до разбирательств о судьбе отбросов. Но то, что игроку предоставлялась информация о предстоящих играх, позволившая заранее подготовиться и выбрать тактику… Плюсом ко всему, докторишка делился знаниями со своей командой, прокладывая тем самым себе и им дорогу к финалу… Вот что Ин Хо не может вынести. Это — прямая измена, удар в спину всему игровому процессу, его отлаженной системе. Жаль только, что все четверо мертвы, застреленные при попытке к бегству. Иначе их участь была бы намного хуже, чем просто пуля из автомата. С другой стороны, их тела теперь послужат прекрасным холстом для его маленького гения и ценителя искусства. Он уже предвкушает, как будет использовать эти «материалы». Ведь смерть — это всего лишь начало для тех, кто понимает истинную красоту.

Я часто слышала, что любовь слепа и безумна, но даже не предполагала, что из-за неё мы зачастую перестаем быть самими собой, лишаясь разума и воли. Потеря любви подобна смерти, и мы любой ценой цепляемся за жизнь. Нет на свете греха страшнее, чем предательство любви, это все равно, что бросить бедняка умирать от голода.

«Джоконда Белли»

«Воскрешение Королевы»

***

Его отпустили практически сразу после пробуждения. В голове легкое головокружение, а в боку неприятное спазмирующее ощущение пульсации, отдающее в живот. Попытка подсмотреть под футболку оборачивается резкой, пронзительной болью, на долю секунды парализующей все тело. Интерес к ране тут же пропадает.

«Пройдите за нами, игрок 456,» — раздается в дверях голос солдата.

Стиснув зубы, и преодолев боль, Ки Хун поднимается с койки. Каждое из движений отзывается ноющей пульсацией в боку, и в голове набегом стучит. Но не отступая от цели, он медленно, держась за все, что попадается под руку, продвигается вперед. Голова раскалывается после сна. Вчерашнее происшествие кажется настоящим кошмаром, болезненной фантазией, порожденной усталым мозгом. Он пытается вспомнить хоть что-то, но в памяти царит туман. Ни единой детали, ничего, кроме предчувствия ужаса и надвигающейся опасности. Только одно короткое воспоминание вспыхивает перед глазами, как молния, — лицо разъяренного мужчины, готового нанести удар. Если бы не Сан Ву… Если бы не его ярость, прервавшая атаку, кто знает, хоронили бы его сейчас? Мысль об этом холодит кровь. Он жив только благодаря Сан Ву. — Подождите, — просит Ки Хун. Вся стайка комбинезонов, как послушное стадо, останавливается. Каждый, подчиняясь единому порыву, оборачивается к Ки Хуну. — Мне нужно… в туалет, — выдавливает он, пытаясь подавить комок в горле. — У вас 10 минут, — сухо отрезает один из солдат. — Спасибо, — с усилием кланяется Ки Хун, стараясь не выдавать волнения. Двое солдат сопровождают его к туалету и загоняют внутрь, оставшись непосредственно снаружи охранять вход. Рядом с ними замерли еще двое других в комбинезонах, явно не предназначенных для Ки Хуна. Внутри, в душном и затхлом помещении, его зрачки моментально расширяются от теплого ощущения, охватившего тело при виде знакомой фигуры. Сердце начинает биться чаще. Интерес и тревога переплетаются, когда он видит Сан Ву. — Чхо… — тихо произносит Ки Хун, делая шаг к другу. Невероятное желание обнять Сан Ву, прижаться к нему и заплакать в плечо, охватывает 456-го. Но он сразу же останавливает себя, когда замечает, что состояние Сан Ву не позволяет ему выразить свои чувства столь пылко. Голова обвязана бинтом, а часть белой ткани на затылке уже приобрела розоватый оттенок, намекая на недавнюю травму. Ки Хун склоняется над раковиной, наблюдая за Сан Ву. Тот, будто вовсе не замечая присутствия, сосредоточенно прочищает рот двумя пальцами. Сплёвывает, потом снова набирает из синтезатора мыло и продолжает тщательно мыть язык, десна и зубы, пока его не охватывает приступ кашля. — Эй… что с тобой? — с тревогой спрашивает Ки Хун, осторожно приближаясь к нему. — Тошнит? Зачем же мыло… Закончив свой ритуал очищения, 218-й лишь тихо шипит несколько ругательств сквозь зубы. Выпрямившись, он принимается вытирать губы рукавом куртки, не обращая внимания на Ки Хуна. — Как твоя голова? Как руки? Можно посмотреть? — Нет, — немного нервно отвечает Сан Ву. — Потом. Не сейчас. — Тебе плохо? Давай попросим вернуть нас обратно? — Нет. — Что значит «нет»? Ты едва на ногах стоишь, у тебя рана кровоточит… — продолжает 456-й, беспокоясь о состоянии друга. — У тебя тоже, — подмечает Сан Ву, слегка улыбаясь. — У меня? Оба замечают крошечное красное пятнышко на белой майке. В обычный день они, возможно, разозлились бы и потребовали оказать срочную медицинскую помощь, но сейчас, на ум не приходит ничего лучше, как рассмеяться, минуя спазмы в голове и раненых частях тела. Больно? Ну и что! Это доказательство того, что они живы! — О, я так рад, — вырывается у Ки Хуна, — что ты жив, — вместе с быстрыми объятиями, — я так за тебя переживал. — Ничего страшного, — мокрая и пахнущая лавандой ладонь приземляется ему на плечо. — Как видишь, я жив. — Так. Подожди. Не по собственному желанию, но Ки Хун отстраняется и быстро забегает в кабинку туалета. — Всю ночь мечтал об этом. Сан Ву искренне смеется, держась за голову от столь неожиданного откровения. В памяти всплывают приглушенные звуки уютного дома госпожи О Маль Сун. Этот простой, но теплый миг наполняет его легкостью, словно он вернулся в давно забытую обитель. — Сколько же в тебе воды? — с насмешкой спрашивает Сан Ву, облокотившись о стену. Немного смутившись, он не знает, как реагировать — но это скорее приятное смущение, ведь Ки Хун всегда был источником неожиданных ситуаций. В тот же момент острый привкус горечи во рту побуждает его проглотить слюну, вызывав легкое беспокойство. — Извините, господин, что мои почки от стресса стали плохо работать, — доносится из-за стенок кабинки. 456-й не разучился шутить, и это вызывает у Сан Ву улыбку. Последний не может не оценить юмор, даже в столь непростой ситуации. — Ага, только вот почки твои, а как мы оба знаем, трудолюбием ты не отличаешься, — полный доброй иронии отвечает Сан Ву. Слишком долго оставаться в такой ситуации — тоже своеобразное испытание. — Ой, ой, ой, — с легкой издевкой отвечает Ки Хун, выходя из кабинки. Он кивает и добавляет: — Не будь ты ранен, дал бы тебе подзатыльник. Когда оба мужчины, завершив свои «операции», подходят к двери, их движения становятся синхронными. Они одновременно берутся за ручку двери и открывают ее. Оставшийся путь проходится в тишине.

«Проходите»

Сохранив вежливую холодность, солдаты распахивают двери и подталкивают игроков вперед, толкая их в спины кончиками автоматов. — Полегче, — рявкает Сан Ву, ступив первым. — Ничего, — торопливо успокаивает Ки Хун. — Спасибо. Они проходят вдоль стены, ощущая на себе пронизывающие взгляды. Раненые «коллеги» уже сидят на своих койках, их лица выражают смесь жалости и сожаления. Но в большинстве глаз, как обычно, читается лишь одно: «Жаль, что не сдохли». Уже давно пора привыкнуть к тому, что на этой игре никто не рад твоему выживанию. — Вы пропустили подсчет, — ровно произносит Сэ Бек. — Осталось тридцать три игрока. — Кошмар, — дрожащим голосом выдыхает Ки Хун в попытке присесть. Али тут же подскакивает, чтобы помочь и господину 456-му, и 218-му удобно устроиться на матрасах. — Шестьдесят три человека погибли… — Шестьдесят три! И не на игре, а здесь, в этой скотобойне! — выкрикивает Ки Хун, и сразу хватается за бок. Руки Сан Ву быстро прижимают больной участок, начав успокаивающе массировать участок через футболку и бинты. — Они знали, на что идут, — спокойно возражает 218-й. — Это рано или поздно должно было случиться. — Согласна, — кивает Сэ Бек. — И я, — поднимает руку Ми Нё. — Не хочется, но и я тоже, — чуть жалостливее отвечает Али. — Когда людей долго держат вместе, особенно злых, это называется стравливание, — неожиданно поясняет господин Иль Нама. — Такую тактику часто применяют на собачьих боях. Сначала собак злят, избивают палками, а потом загоняют в вольеры на несколько часов, чтобы они пропитались ненавистью друг к другу. А потом клетки открывают, и зрелище становится куда более захватывающим. — Вы хотите сказать, что эта резня была не случайной? — переспрашивает Ми Нё. — Дура? — шипит Сэ Бек. — Нам дали вилки… а потом забрали. Но забрали ведь после случившегося. — Подумай, — добавляет Сан Ву, — зачем они позволили нам оставить вилки? — Прошу, не обзывайте госпожу… — Али, помолчи… Где ты был, когда на нас напали? Лицо Али искажается в странной гримасе, нос морщится, брови хмурятся. — Я был с господином Иль Намом. — А нужен был здесь, нам! — Господина нужно было защитить. — Не нужно, — огрызается Ми Нё. — Мы могли аккуратно лишиться слабого звена.

Крыс нужно уничтожать, а не затевать с ними грызню «Эрих Мария Ремарк»

«Триумфальная арка»

Сэ Бек реагирует молниеносно и резко дергает Ми Нё за длинные волосы, останавливая её говорливость весьма болезненным жестом. Пусть господин и старик, но он спас им жизни во время игры в канаты… Может старик им не нужен, но внутренний стержень, привитый родителями, не позволяет допустить, чтобы остальные продолжили насмехаться над Иль Намом, по крайней мере до тех пор, пока не будут квиты: жизнью за жизнь. — Вы, кстати, пропустили завтрак, ребятки, — пробуждается тихий голос старика. — Оу… Ну, ничего, Господин, я не голоден, — отвечает Ки Хун. Как только руки Сан Ву перестают массировать бок и отстраняются, 456-й переводит взгляд и благодарно кивает. Ненавязчивый точечный массаж действительно немного сумел снизить уровень стресса, позволив размыть границу между болью и облегчением. «Спасибо школьному кружку медсестер», — проносится у него в голове, потому как именно в данный кружок забегал Сан Ву, дабы помогать Венлинг. — Тридцать три, — снова произносит Али, сжимая голову руками. Из-под пальцев звучит глубокий вздох, — Всего за час мы потеряли столько людей… Не знаю, сколько придется провести в храме, чтобы отпеть все эти бедные души, — его голос глух и полон печали. — А какой религии ты придерживаешься? Ты говорил, но я… прости, забыл… Индуизм? — Да. — Ооо, — выдает с интересом Ки Хун, нежно приобняв Сан Ву за плечи. — А мы вот буддисты! — Вы верите в бога? — с неким скептицизмом спрашивает Сэ Бек. — Представь, — пренебрежительно произносит 218-й. — Поверить не могу, — иронично смеется Ми Нё. — Сколько верующих… Эй, дедок, а ты… веришь в кого-то? — обращается она к Иль Наму, с интонацией, наполненной легким поддразниванием, но в то же время не лишённой искреннего интереса. — А-а? — Бэ… — с некоторым недовольством закатывает глаза Ми Нё, — религия имеется? — Я… раньше был протестантом, — смущенно отвечает собеседник. — Ого! — в один голос восклицают буквально все присутствующие, наполняясь удивлением. — Католик? — с любопытством переспрашивает Али, пытаясь понять религиозные взгляды господина. — Не совсем, — объясняет Сан Ву, при этом медленно потирая виски,. — Это одно из ответвлений христианства. Протестантизм отличается от католицизма и православия тем, что человек верит не в описанную сущность Бога как в верховного смотрителя, а в саму возможность обращения к Нему. Это акцент на личной вере в свою собственную душу и ее связь с Божественным. — Да ты прям головастик! — с насмешкой замечает Ми Нё, пытаясь поймать вектор обсуждения. — Наша личная википедия. — Просто в школе хорошо учился. — Что сказал? Намекаешь, что мы здесь все тупые? — резким тоном отвечает Ми Нё, ощущая необходимость отстоять «честное» имя. — Я не переводил слова на всех, — реагирует Сан Ву, поднимая руки в защитном жесте. — Значит, это я тупая? — И этого тоже не говорил. — Лучше, — вкрадчиво произносит Ки Хун, перебивая нарастающее напряжение, — давайте вместо ссоры обсудим что-нибудь иное. Например, тему религии. Господин, — обращается он к старику, — почему вы говорили, что «раньше» были протестантом, а сейчас? Старик на мгновение замолкает. Затем хмыкает, расплывшись в улыбке: — Я перестал верить, — наконец произносит он, — в тот момент, когда в мои руки попал автомат. Все присутствующие, кажется, одновременно погружаются в размышления, не в силах отвести взгляд Иль Нама. — Когда меня призвали, — произносится с лёгким дрожанием в голосе, — я искренне верил в Бога. Мой дедушка с раннего детства привил мне основы протестантизма, он же сам был глубоко верующим человеком, как и бабушка. Они оба приняли эту веру ещё в тридцатых годах, когда посетили Швейцарию. Вы знаете, после Первой мировой войны на нашу страну обрушились тяжелые испытания. Моя семья переживала трудные времена и стремилась сохранить образ жизни и веру. Дедушка открывал новую фирму... — Что за фирма? — неожиданно шепчет Сэ бек Ки Хуну на ухо. — Дедушка господина занимался реставрацией зданий, — отвечает Ки Хун тихо, стремясь не нарушить хрупкий баланс рассказа. — Вы ещё тогда к нам не присоединились. — А-а-а… понятнo, — тихо отмечает девушка и поворачивает голову обратно, вновь сосредотачиваясь на рассказе. Старик делает паузу, осторожно взвешивая каждое слово, и продолжает, его голос становится более глубоким и обремененным переживаниями. — Я любил думать, что моя вера — это нечто большее, чем просто набор ритуалов. Она была частью нашей семьи, частью нашей жизни. Но война, — он вздыхает, — она приучает тебя смотреть на мир другими глазами. Когда ты берёшь в руки оружие, ты понимаешь, насколько хрупка жизнь. Все те слова о милосердии и любви… Чушь. Милосердие не спасло мою семью. Я помог одному северному солдату… Взамен, получил…в-вот, — и приподнимает футболку, оголяя часть живота, где на коже, сквозь морщинки, виднеется десяток маленьких шрамов, — это от осколков гранаты…знаете, — Старик поднимает голову, — такие учат делать каждого ребенка в Северной части…растяжка. Я тогда вернулся домой, но дома не было…здание, где жил я и мои родные было очищено солдатами северной страны…никого не оставили в живых… Глаза Ки Хуна щиплет от скопившейся слезной влаги, и он, будучи в поисках успокоения, тихо втягивает в себя воздух. — Я все еще помню лицо жены…такое…пустое… У нее был открыт рот, и не хватало двух зубов…предполагаю, из-за того, что они были золотыми, их ей выдрали, или выбили… Я помог солдату, хотя должен был его убить…и поплатился за это жизнями членов всей семьи… Такой вот урок, дети… — Это очень печальная история, — тихо сообщает Сан Ву, слабо подрагивая от едва сдерживаемых эмоций. Немного поразмыслив о том, стоит ли делиться собственным опытом, 218-й все-таки принимает решение: — Прекрасно Вас понимаю, господин. — Ох, сынок, я так не думаю. — Мои родители так же были убиты из-за теракта в девяностом году, — голос остаётся спокойным, хотя сердце пронизывает игла боли. Он не может избежать воспоминания, что так долго терзает душу, и все равно продолжает рассказ: — Тогда подложили бомбы под центральный мост… В этот момент острая боль внезапно пронзает его затылок, словно кто-то невидимый надавливает на мозг, вынуждая зажмуриться от невыносимого дискомфорта и почувствовать как кратковременная пульсация злобно отзывается эхом в его памяти. — И… ммм… они тогда ехали… — с трудом продолжает Сан Ву, стараясь не позволять страданиям овладеть им целиком. Каждое слово как будто вырывается из него с тяжелым грузом, принося с собой тень утраты и печали. — Сынок, сынок, — качает головой старик, — не кори себя… Чувствуя нарастающее давление неловкости за себя и свой народ, Сэ бек решает отстраниться от разговора, от этих страстных слов, за которые, кажется, всему ее народу предназначена казнь. Она быстро смещает свое тело, встаёт и направляется к верхней койке, стараясь избегать любых взглядов, которые, казалось, пронзают всю ее насквозь. В этом стремлении скрыться от окружающих она чувствует, как тепло доверия и понимания сменяется холодом изоляции. Каждый шаг к своей койке становится попыткой найти укрытие, хотя бы на мгновение, от страха быть осужденной только за то, что она из тех, чей народ когда-то нанес огромный удар. Они еще немного болтают, обмениваясь простыми, но теплыми историями из жизни. Ничего выдающегося… Однако, среди уединения, Ки Хун ощущает лёгкое беспокойство, зародившееся еще при рассказе Господина… Сэ Бек среагировала на обе истории…и весьма не оптимистично. Скорее всего в ней скрываются гораздо более глубокие эмоции и переживания, чем он мог бы предположить. Когда все участники начинают подниматься и выстраиваться в очередь за обедом, Ки Хун решает поступить иначе и направляется в противоположную сторону. Благодаря высокому росту он с легкостью дотягивается до, свисающей с койки, руки 067-й. Пальцы мягко касаются холодной кожи, и та слегка вздрагивает. — Эй… — Что надо? — из-под одеяла появляются две черные бусинки глаз, в которых одновременно играют недоумение и лёгкая злость. — Пойдем за обедом, — уверенно предлагает Ки Хун с теплой улыбкой на лице. Сэ Бек вздыхает и, скривившись, отвечает: — Не голодна. Слова звучат вяло, но Ки Хун не отступает. Внутри все больше растёт убеждение, что ей определённо нужно поесть. Он наклоняется чуть ближе, чтобы лучше рассмотреть её лицо. — А мне кажется, — продолжает 456-й, — что тебе все же нужно поесть. Если не пойдешь, тогда я просто отдам тебе свою порцию. — Не стоит. — Ребенок, — требование становится чуть строже, — давай, не капризничай. Если ты не выйдешь, я включу авторитет взрослого. Нам предстоит ещё много испытаний, а ты собираешься всё это делать на голодный желудок? И так худая…совсем сил не останется. Сэ Бек фыркает, её голос холоден, но в нём также откликается совсем маленькая нотка нежности: — Ты прям как мама. Ки Хун не может удержаться от усмешки. — А ты маленькая заноза, но я ведь не обзываюсь, — шутит он в ответ, подмигивая ей. Она стонет от недовольства, но спустя мгновение одеяло начинает подниматься, и, наконец, Сэ Бек с неохотой спрыгивает на пол. Невольно Ки Хун замечает, как забавно выглядит их разница в росте — он, словно могучий дуб, а она, как хрупкий цветок, которому нужно немного дополнительной заботы. — Поможешь на ступеньках? — Куда я денусь.