Журавль в небе

С каждым днём они справляются лучше: скандалы случаются реже, просьбы-требования-мольбы выпустить сходят на нет, и Кихун смиряется, принимая Инхо как данность. Он идеален — всегда был идеален, — послушен, спокоен, будто бы даже счастлив, и Инхо тешит себя надеждой, что у них в самом деле есть шанс на что-то настоящее и светлое. Что-то, для чего не понадобится цепь. Скорее всего, он глубоко заблуждается — он совершенно точно глубоко заблуждается, — но именно наивная вера в то, что для него, чудовища, вопреки закону жанра уготован счастливый финал, заставляет Инхо открывать глаза по утрам. Наивная вера заставляет Инхо искать во взгляде Кихуна, в его словах, улыбках, прикосновениях подтекст. Наивная вера не позволяет Инхо признать неизбежное. Всё это кончится когда-нибудь. Всё это не может длиться вечно. Инхо решает разобраться с вечностью позже, когда иссякнет отпущенное им время, а сейчас он просто ждёт сам не знает чего. Благословения или, возможно, кары небесной. Кихун для него уже и кара, и благословение. Кихун рядом, но ему не принадлежит: мыслями он вне их постели, вне стен их дома, там, где Инхо нет и никогда не было. Невыносимо видеть его так близко и знать, что он недостижим. Но всякое чудовище мечтает о том, чтобы принц пришёл по его душу — спасти, а не убить, — и Инхо хочется закричать Кихуну в лицо: Я достоин твоей любви больше, чем все те жалкие ублюдки, за жизнь которых ты едва не отдал свою жизнь! Неужели ты не понимаешь, Сон Кихун, что я куда более жалок? Спаси меня. Спаси-спаси-спаси. Кихун печально улыбается и смотрит сквозь него. Милый-милый Кихун. Безжалостный. Инхо ни за что от него не откажется. — Кихун, — он зовёт тихо, растягивает гласные, вслушивается в сочетание звуков — то, как исключительно правильно это имя ложится на язык, завораживает: — Ки-иху-у-ун. Шёпот сливается с гулом ветра, пригибающим деревья к земле. За окнами льёт дождь четвёртый день подряд, капли бьют в стёкла, ручьи текут по водостокам, и в таком шуме всегда хорошо спится — зверь знает, что хищник не станет охотиться в непогоду, — но Инхо не может уснуть: ему мерещатся тени в углах, ему мерещится приближающийся час расплаты. Тьме в его душе нипочём гроза. Тусклый свет лампы рисует абажурные узоры на стене. Инхо ищет в их очертаниях ответ на причину своей тревоги, но слышит вопрошающий голос рядом: — Что? Он невольно вздрагивает. — Я думал, ты спишь. Кихун вздыхает, шуршит постельным бельём, поворачивается. Инхо смотрит в его глаза, непроглядно чёрные в сумраке, и ощущает гнетущее давление в груди. — Зачем тогда звал, раз думал, что я сплю? Чтобы попросить о помощи. Инхо качает головой. — Не знаю. Почему он не убил его во сне? У него было столько ночей, столько лет, столько возможностей. Почему Кихун просто не придушил его цепью своего капкана? Потому что это Кихун, и чужая жизнь ему дороже собственной. Даже если речь идёт о жизни Инхо. Даже если справедливая смерть — цена несправедливо отнятой свободы. Даже если Инхо сам желает освободиться. Кихун смотрит пытливо, долго молчит, а потом спрашивает: — Что случилось? Когда именно? Инхо задаёт другой вопрос: — Ты хочешь, чтобы я умер? скажи да скажи да скажи скажи скажи скажи скажи Скажи "да" — и всё станет проще, всё встанет на свои места. Кихун хмурится, произносит почти по слогам: — Я не собираюсь тебя убивать. — Я не о том спросил. Смерть далеко не всегда убийство — умереть можно и поскользнувшись на кафеле в ванной. Кихун это понимает, его взгляд стекленеет, рот сжимается в напряжённую линию, и он мучительно думает, или решается, или подбирает правильные слова. Инхо ждёт, когда ему разорвут сердце. В итоге Кихун ничего не говорит, и сердце остаётся целым, бьётся ровно и тяжело, пока Кихун вдруг не решает вползти на Инхо, как змея на пригорок, нависнуть ястребом, вдавить телом в матрас, обжечь мерцающим в глазах пламенем. Инхо замирает, заключённый в клетку из локтей и колен. Он сглатывает, теряясь в догадках о происходящем: возможно, сейчас с ним случится чудо, или смерть, или что похуже. Но Кихун целует его. Наклоняется, мажет влажным дыханием по губам и целует — глубоко, нежно, трепетно, так, как Инхо не заслуживает. В животе взрывается звезда, её свет течёт сквозь поры, обволакивает, её жар заставляет кровь кипеть — Кихун никогда не целовал первым, и Инхо даже представить не мог, что в добровольном желании Кихуна окажется столько ласки. Откуда она в нём? Откуда в нём ласка для Инхо? Почему он целует его, вместо того чтобы убить? — Что ты делаешь? — спрашивает Инхо, задыхаясь, когда тёплые губы соскальзывают на край челюсти и ниже, к артерии на шее. Дальше — за ворот пижамы. Слишком хорошо. Инхо подставляется под поцелуи, помогает вынуть мелкие пуговицы из петель, притирается телом к телу, млеет, растекается, как сливочное масло под солнцем. Кихун выдыхает в ключицу: — После оргазма легче уснуть. Ох. Может, дело в том, что у них давно не было или сегодня особенный день; может, это всего лишь жалость или что-то большее, о чем Инхо старается не думать. Может, он всего-навсего спит, и если это так, то стоит забыть обо всём, и в руках Кихуна очень просто обо всём забывается. Инхо даже почти ничего не приходится делать: Кихун сам раздевает, сам раздевается, сам готовит его тело для себя, втиснувшись между колен. От заботы в каждом движении пальцев становится и тоскливо, и сладко. Желание стекает по венам в живот, где разрастается пламенем. Кихун не позволяет ему перевернуться, принять привычную позу, прячущую лицо принуждающей к близости стороны. Инхо безмолвно спрашивает, но Кихун не даёт ответа: сохраняя зрительный контакт, он слегка качается, входит, замирает, и Инхо не может сдержать стона. Он вцепляется в плечи Кихуна, словно боится упасть — в глазах напротив разворачивается бездна. — Инхо, — Кихун шепчет, и его шёпот вязким напряжением устремляется в пах. — Ты красивый. Инхо бредит, это точно. Он видит сон, он не в себе. Или же они оба сошли с ума. — Почему ты говоришь это? Кихун смеётся коротко. — Потому что я не слепой. Он больше не ждёт, толкается — сначала едва-едва, а потом всё сильнее, глубже. Кихун не отводит взгляда, будто что-то ищет в Инхо, будто пытается влезть ему под кожу, но он уже там: забил собой мембраны клеток, свернулся ужом за рёбрами, дёргает за ниточки — и кто тут ещё в плену? Инхо в нём вязнет, как мушка в паутине. Предсемя сочится на живот, вздрагивающий на каждом толчке. Инхо ласкает себя, чувствуя накатывающую волну: Кихун в нём, его глаза, его нежность — этого так много, что мир, теперь совершенно бессмысленный, перестаёт существовать. Есть только Инхо и Кихун, только их постель, только их близость. Кихун целует его, когда кончает. Он застывает всем телом, впивается в губы и стонет в рот, достигнув пика. Инхо, распластанный под ним, низведённый жаждой разрешения до набора костей, мяса и нервных импульсов, вдыхает его стон и следом выплёскивается, гнёт спину, вплавляясь грудью в грудь Кихуна. Их сердца и дыхание обретают единый ритм, и долгое мгновение Инхо счастлив, пока не сходит последний оргазменный спазм, пока Кихун не падает рядом на измятую простынь — и теперь они снова порознь. Между бёдер сыро, скользко; влажная кожа, лишённая чужого тепла, покрывается липкой изморозью. Тишина спальни стуком капель поёт об одиночестве — Инхо хочет сжаться и стать пылью, но у него нет сил. Сквозь треск льда он слышит: — Я в душ. И предлагает с отчаянной надеждой: — Сходить с тобой? Кихун печально улыбается и смотрит сквозь него. — Не стоит. Звон цепи заглушает громовой раскат.