Журавль в небе

В общем и целом Инхо счастлив. Поначалу ему страшно даже допустить эту мысль, но как только он видит, что их маленький мир именно такой, каким должен быть, что-то щёлкает в груди, как кость в суставе, и становится легче дышать. Всё остаётся прежним и в то же время преображается, вкус усиливается, цвета обретают оттенки, и в груди селится стая неугомонных птиц — они поют, когда Инхо ловит на себе задумчивый мягкий взгляд. Кихун теперь чаще смеётся и чаще целует сам. Пробует новые рецепты, набирает вес, решает отпустить волосы — он признаётся, что из Инхо никудышный парикмахер, но Инхо в свою очередь не смеет признаться, что отросшие волосы Кихуна, вьющиеся, наспех собранные в небрежный пучок, ему до смешного нравятся. Ему нравится проводить по ним ладонью, ощущая шёлковое скольжение между пальцев. Ему нравится, как Кихун встряхивает головой, стаскивает зубами чёрную резинку с запястья, вскидывает руки и парой ловких движений завязывает короткий хвост на затылке. Его футболка задирается, обнажая полоску кожи на животе. Инхо прикипает к ней взглядом, чувствуя, как пересыхает горло. И это катастрофа. То, что Кихун делает с ним, — катастрофа. Инхо теряет контроль над собой, над ситуацией: она захватывает его водоворотом и тащит в канализацию. Он захлёбывается. Он никогда не думал, что счастье может причинять боль, но когда Кихун вдруг, оторвавшись от разделочной доски, протягивает ему дольку груши, когда он кладёт её прямо в рот, касается сладкими пальцами кончика языка и после тепло улыбается, — тогда Инхо приходит в ужас. Инхо слишком хорошо знает жизнь, и он слишком часто лишался важного. Кихун — важнейший. С его улыбкой и пальцами, с волосами в пучке, с запястьями тонкими, с морщинками в уголках глаз — Инхо сойдёт с ума, если всё это перестанет ему принадлежать. Инхо уже сходит с ума. Он смотрит на тело, закутанное в одеяло, и страх выворачивает ему рёбра: однажды всё закончится, Кихун найдёт способ покинуть его — и он останется один. Снова один после всего того, что они пережили, брошенный гнить в опустевшем доме. Его счастье настолько хрупкое, что Инхо боится дышать, и кислорода мало, и разум мутится, и он впервые жалеет о том, что сотворил годы и годы назад, жалеет, что присвоил Кихуна себе: он не имел права, не заслужил, и лучше бы Инхо никогда не обладал им, чем узнал однажды, что это такое — потерять его. Инхо не выносит и мысли о разлуке: он счастлив и своё счастье ненавидит. Цепь Кихуна затягивается удавкой, пока Кихун прижимается к боку, поджав ноги и уставившись в экран телевизора. Повинуясь болезненному порыву, не дождавшись финальных титров, он вскакивает с дивана и уносится в кабинет на первом этаже. Кихун возмущается за спиной, но Инхо волнуют только стол, нижний ящик, второе дно, на дне ключ, оказавшийся там пять или, может быть, шесть лет назад. Инхо опускается на колени перед недоумевающим Кихуном, не чувствуя пальцев, с небьющимся сердцем, и не сразу попадает в скважину замка. С коротким щелчком рушится карточный домик его радужных фантазий, и он остаётся с реальностью один на один: есть Инхо с руками по локоть в крови — и есть Кихун, способный выбирать. — Что ты делаешь? — в голосе Кихуна дребезжит тревога: неужели он его до сих пор боится? Инхо облизывает сухие губы. — Документы и деньги в сейфе, — он снимает с щиколотки браслет, хмурится — цепь звенит колоколом в пульсирующих висках. — Сейф в кабинете. Код замка: 457. — Что это значит? Что время пришло. Что сил не осталось. Что ожидание казни страшнее самой казни, и Инхо готов собственноручно занести меч. Он наконец поднимает глаза на Кихуна. — Это значит, что ты свободен, — Кихун вскидывает брови, не верит — да как можно верить ему, боже! Инхо обещает искренне: — Если ты уйдёшь, клянусь, я не стану тебя искать. Что-то мелькает в лице напротив — радость или боль? — на короткое мгновение так, что не разобрать, и сразу сменяется растерянностью. Кихун с трудом толкает слюну в горло. — Хочешь, чтобы я ушёл? Невозможный. Он встревожен — и, наверное, это хороший знак. Инхо выдыхает: — Больше всего на свете не хочу, — и утыкается лбом в колени Кихуна, гадая, не оттолкнет ли тот, можно ли теперь его касаться и не глупо ли это — воображать, будто бы когда-либо было можно. Но Кихун не отталкивает: он кладёт ладони на плечи, пальцами скользит к волосам, целует в макушку. — Тогда пойдём спать. В первую секунду Инхо не понимает смысла слов, но после едва не плачет, благодарный безмерно. Они идут спать тем вечером и в последующие. Они завтракают, готовят, смотрят фильмы, занимаются сексом, гуляют в лесу, ездят по магазинам, говорят, говорят, говорят, будто не было между ними крови, смертей и цепи, будто в кожу Кихуна не въелся след от браслета. И кажется, что всё в прошлом. Кажется, что они справились. Но однажды Инхо просыпается оттого, что их постель наполовину пуста. Он слышит, как захлопывается дверь внизу, видит вывернутые наизнанку шкафы и чувствует холодное прикосновение лезвия к шее. Записка, оставленная на подушке, умоляет единственной строкой: Пожалуйста, не ищи меня. Инхо не ищет — он поклялся. Но он ждёт, даже если придётся ждать вечность. Сердцу не больно — его нет больше, — зато пустота в груди невыносимо ноет, особенно по ночам, особенно в дождливые дни. Инхо знает, что заслужил. Его журавль снова обрёл небо.