Цветок и нож

      — Что ты будешь делать, когда выйдешь из игры?       Костяшки пальцев, что Кихун держал под водой, вмиг обожгло, хотя кран оставался нетронутым. Долгое время проживший один, он по-прежнему вздрагивал, когда к нему обращались. А сейчас и того хуже. Резко возросшее внимание к его личности на играх посылало мурашки вдоль лопаток и на затылке, а неподдельный интерес некоторых игроков и вовсе приводил к раскопкам того, что намеренно было запрятано поглубже в землю. Кихун успел привыкнуть к бытию призрака, так кто посмел тревожить его могилу?       Основание ладони перекрыло водяной поток легким нажатием на кран. Давно следовало ответить и сменить тему разговора, а лучше — скорее вернуться в спальный зал к остальным. Количество людей в туалете таяло на глазах с приближением отбоя.       — Прости, если спрашиваю слишком личное, — не выдержал молчания собеседник.       — Нет-нет, все в порядке, — поспешил успокоить его Кихун, и наконец оторвав взгляд от белизны раковины, встретил мягкое участие в чертах напротив. Ёниль не давил и не требовал, но смотрел так, что ответить хотелось самому.       — Если честно, я никогда не задумывался, — состроил неумелую улыбку Кихун.       — Совсем нет?       — Совсем.       — Ты так и не рассказал, почему вернулся на игры. Там, — Ёниль указал пальцем вверх, — у тебя есть кто-то? Тебя кто-то ждет?       Кихун направил взор к потолку, будто через множество этажей был способен разглядеть небо. В последний раз такой широтой оно обладало в день его вылета в Америку.       — Пока еще ждет. Наверное.       Ёниль тактично промолчал, не прерывая секунды внутренней свободы, что расцветала в Кихуне в десятках метров под поверхностью земли. Заклейменному номером и связанному по рукам и ногам ролью спасителя, ему допустимо было взять короткую передышку.       — А что будешь делать ты? — вдруг прозвучавшая фраза словно пробудила Ёниля от транса, и тот, приоткрыв губы, не нашелся с ответом сразу.       Кихун хотел было наградить себя пощечиной за самый глупый вопрос из возможных, но собеседник разрешил проблему раньше. Опираясь на стойку возле раковины, Ёниль позволил льющемуся потоку своего голоса обратиться в слова.       — После того как я оплачу лечение и будут проведены необходимые операции, жене потребуется восстановление, — он проговаривал это медленно, и с каждой секундой речь его затухала, — если ребенок родится, нам надо будет начать новую жизнь, а мне — найти работу. В первое время наверняка будет много хлопот.       Густая тьма его глаз, направленная в никуда, застыла. Кихун был почти уверен, что видел, как отмирают на поверхности зрачка последние крошечные блики. Прежде всегда стойкий и уверенный Ёниль будто разом потерял всю надежду, и от одной идеи о том, что тот не вернет ее обратно, заныло под ребрами.       — Тогда нам нужно обернуть следующее голосование в свою пользу.       Сквозь непроницаемую завесу, давным-давно отдалившую его от мира, к Инхо протянулась рука. Он смотрел на нее мгновение, не понимая, каким жестом ответить, пока не сработала старая добрая импровизация. Хлопнув сверху по ладони, он скрепил подбадривающее рукопожатие. Было странно касаться другого человека кожа к коже. Однако Кихун тут же посветлел, и тогда его собственными губами не мог не улыбнуться Ёниль.

***

      Пусть за спиной уже привычно стоит солдат с оружием наготове, Кихун смотрит на все вокруг так, как не смотрел никогда. Со сцены.       Перед ним несколько безликих кроватей и немного засохшей крови, которую прежде персонал разнес ботинками по половине лобби. В сознании без конца жужжит вопрос о том, совпадение ли это, что лужи алого опять впитала в себя постель слева. Спрыгивая с края сцены и угадывая в щелчке сзади снятый предохранитель, Кихун безразлично плетется к кровати напротив. Скоро прибудут остальные работники, так что, возможно, это его последний шанс.       Сквозь маску видно откровенно плохо, поэтому на долю секунды в нем просыпается сочувствие к тем солдатам, которым была поставлена задача подавить их маленькое восстание. Но лишь на долю секунды. Против всяких правил Кихун стаскивает с руки перчатку и присаживается на белое полотно расправленной постели. Когда пальцы, подрагивая, движутся вдоль складок ткани, текстура которой въелась ему на подкорку, учащенное дыхание начинает изнутри биться о маску.       — Что ты делаешь? — звучит от его вечного надзирателя с MP-5. Кихуну требуется немалое самообладание, чтобы сдержать импульс наброситься на того. За то, что опять лезет не в свое дело, за то, что никогда его не поймет, и в конце концов за то, что отвлекает и разлучает с последней ниточкой, ведущей к тому, кем Кихун был раньше. Он молча поворачивает голову к фигуре за спиной.       — Надень перчатку.       — А что, в этом здании остался кто-то не знакомый со мной? — фильтр искажает голос, и Кихун жалеет, что в принципе решил открыть рот.       — Таковы правила.       В дверном проеме позади солдата показываются работники в масках кругов, и Кихун вцепляется в тонкую простыню, будто эта кровать правда принадлежала ему и стояла здесь с игры трёхлетней давности. Он не должен позволить им забрать ни одну из них.       — Какая сентиментальность. Ты был знаком с этим игроком? — вновь подает голос солдат.       — Я сомневаюсь, что данный вопрос входит в список твоих полномочий, — цедит Кихун презренно, уже научившись использовать жесткий регламент организации себе на пользу. Они занимали разные должности, и бо́льшая свобода в нарушении правил, несомненно, была закреплена за ним.       На самом деле ни одна из постелей финалистов не принадлежала тем, кого Кихун успел узнать за недолгое пребывание во второй игре. Под грохот от разборки каркаса соседней кровати он мысленно возвращается в глубокое кожаное кресло. Внутренности тогда почти вышли наружу, но оторвать взор от широкого экрана в метре от себя ему было не по силам. Если бы отвернулся, предал бы того, кто погиб на том же песке три года назад.       Его мельчайшие крупицы цеплялись за липкие пятна на прежде белоснежных рубашках. Соперник, лишившись единственного оружия, уворачивался от неуклюжих, но смертоносных замахов. Тело Кихуна вросло в одноместное кресло, но все его естество задыхалось и гибло на игровом поле. Ему не нужно было даже оборачиваться, чтобы различить черное пятно присутствия ведущего у него за спиной. Подобно айсбергу во мраке ночи, он высился совсем близко и вместе с тем был пугающе спокоен. Кихуну оставалось лишь разбиться о его ледяные пики и тонуть, постепенно набирая в легкие океанскую воду.       — Финалисты сменили одежду, так что по их внешнему виду теперь не различить, к какой команде они относились. Попробуете угадать?       Все метавшийся на экране нож наконец достиг своей цели. Ткань и кожа объединились, проливая в новоявленный разрез темную жидкость. Горло раненого разодрал крик.       Кихун не мог смириться с собственной убежденностью в том, что на этом все и закончится. Головокружение наступало волнами, пока воображение рисовало на том же поле Ёниля. У него был шанс. Против психопата, движения которого резки и непредсказуемы, он бы смог поставить отточенность навыков, ум и поразительное самообладание. Ему шла роль победителя так же, как он сам ощущал Ёниля неотделимой частью игры, почти родственной ей. Сомкнув веки, Кихун выговорил бесцветным голосом: — Как получилось, что с правилами, допускающими прекращение всего и выход с деньгами, игроки достигли финала?       — Вы отказываетесь угадывать или все столь очевидно, что вы не видите необходимым озвучивать ответ?       Сглатывая рвущуюся в слова желчь, Кихун промолчал. Взгляд скакнул к экрану, когда зябкую тишину прорезал новый вопль. Вооруженный игрок не дошел до победной зоны, решив вместо этого всадить нож в руку проигравшего. А затем, выдирая оттуда с трудом, повторить удар зеркально. Лежащий барахтался на песке, придавленный громоздким телом, пока солдат безучастно наблюдал за сценой с пистолетом наготове. Бесконечно долго молчал ведущий.       — Поэтому? — проронил Кихун, закрывая ладонью бегущий из глаз бисер. Прозрачный и нанизанный на ниточки ресниц. Кровь красила и красила песок, чужие рыдания Кихун слышал уже внутри черепной коробки.       — Оба игрока относились к тем, кто выбрал продолжать игру, еще до момента вашего выбывания. Перед финалом действительно должно было состояться голосование, но один из участников не позволил дожить до него тем, кто был готов уйти.       По той же причине, по которой сейчас он превращал бывшего союзника в рваную плоть без возможности определить личность. В любом случае, ни одному выбывшему из этих игр подобная процедура не понадобится.       — Это еще ничего не значит, — впиваясь ногтями в подлокотник, цедил Кихун. Победитель определен, и это не он, однако в груди до сих пор бьется сердце. Неужели жизнь после игр существует взаправду? Иначе такого не может быть.       — Пока я жив, я способен доказать обратное.       Дрожь губ превращалась в дрожь повсеместную, и Кихун наклонился вперед, чтобы скрыть искаженные черты лица.       — Вы правы, — отозвался ведущий благосклонно, — Впереди много игр, чтобы попытаться.

***

      Стены в этом месте были из картона, что играло Кихуну на руку, ведь его слуха касались все ближайшие перемещения, и вместе с тем усложняло потенциальное использование оружия. Огнестрельным могли распоряжаться только треугольники, но те подчинялись людям в масках с квадратами. К тому же пистолет был у ведущего. О последнем требовалось добыть гораздо больше информации и определить, что Кихун мог противопоставить ему, а чего следовало ожидать в ответ.       За ходом прошедшей игры он не следил, те несколько дней затянули его в тяжелое и беспокойное забвение, которое все же было милосерднее реальности, и просмотр финала по инициативе ведущего стал единственным разом, когда Кихун покинул свою комнату на столь долгое время. Конечно, никто из них не выжил. Часть товарищей он потерял в перестрелке, остальные — те, что послабее — либо выбыли в очередной игре, либо оказались жестоко убиты ночью. Сюрреалистичная картинка представала перед ним каждый раз, когда он оказывался в ванной с насыщенной черной плиткой и случайно ловил свое отражение в зеркале. Завершение игр не вернуло его домой, или же в подобие дома, которое он соорудил в паранойе и стойкой жажде мести. Вот он, Кихун, прямо напротив него, в незнакомой ему майке, с рваной раной от пули на предплечье, короткой стрижкой и глубокими кругами подле век. Мышцы всего тела стягивало в напряжении, в необходимости бежать куда угодно, только подальше от этого человека. Кихун скрывался в комнате, отказывался от еды, чтобы не затягивать с собственным существованием, душил себя отсутствием кислорода под чрезмерно комфортным одеялом, чтобы в конце пути, так или иначе, вспомнить, зачем он остался жив.       Тогда у него впервые появился повод надеть маску и ступить в просторный лифт с человеком, ненависть к которому прожигала сердце, вопреки любым разумным доводам.       Сегодняшним утром ситуации следовало повториться, и Кихун жевал постный холодный завтрак, собираясь с силами и настраивая мозг на нужную волну. За несколько случившихся разговоров он выяснил катастрофически мало: слабо влияющие на дело факты об устройстве отдельных игр, иерархию персонала, которую со своим опытом он и сам давно понял, путь от зоны управления до лобби. Пока они спускались по лестнице, фиолетовые пролеты в глазах Кихуна приобретали зловещие очертания. Ведущий шел впереди и выглядел столь расслабленно, будто успел бы вытащить пистолет, если человек за его спиной вдруг возжелал бы придушить его в том же коридоре, в котором тот убил его ближайшего друга. Кихун сдержался, лишь благодаря призрачному присутствию того, кто в разы яснее видел цель при принятии сложных решений.       Что-то убеждало ведущего в его бездействии, хотя тот явно не доверял своему преемнику ни доступ к закрытым зонам, ни важные даты, ни оружие, чтобы защитить себя посреди кучи солдат. Организации Кихун требовался живым, но с работниками слишком расслабляться не стоило — никто не знает, что при виде него может взбрести в голову треугольнику, возможно, одному из тех, в кого прежде игроки направили целый дождь пуль. С другой стороны, у них могла быть полезная информация, взамен которой Кихуну, по правде, дать пока было нечего. Мысли метались между двумя вариантами — попытаться разузнать что-то как можно скорее или залечь на дно, втираясь в доверие, и постепенно расширить свои полномочия. Сейчас Кихун походил в большей степени на гостя, нежели на одного из организаторов. Гостя, с которым к тому же обращались, как со случайно забредшей во двор собакой.       После приема пищи Кихун натягивает немного тугие перчатки, забирается в черный комбинезон и закрывает неизменно утомленное лицо маской. Стрелка стучит по назначенному времени, но, щелкая дверью, Кихун не находит в узком коридоре своего соседа. Опоздание такого пунктуального и чуть ли не по линейке выверенного человека маловероятно, однако, временно стягивая маску, он принимается бродить по комнате с экраном. Кресло куда-то пропало. Углы у потолка пустеют без камер, что вызывает контрастное, в сравнении с другими помещениями, ощущение безопасности. На этом этаже Кихун не нашел еще ни одно средство, которое могло бы серьезно помешать исполнению задуманного. Разве что стационарный телефон, но при желании оповестить других ведущему будет проще достать рацию, что он регулярно держит при себе.       Никто не появляется и через десять минут, так что Кихун, слегка встревоженный внезапными изменениями, возвращает на место маску и заходит в лифт в одиночку. С окончанием игр количество работников ощутимо убыло, он не до конца осознавал, что входит в обязанности оставшихся, но командный пункт встречает его вместе с единственным из них — кем-то вроде заместителя главы, квадратом в таком же комбинезоне, как у него самого. Его характеристики должны быть просто ужасными, если вместо него на роль следующего ведущего выбрали Кихуна.       — Доброе утро. Вам просили передать: ведущий отбыл по срочным делам, поэтому сегодня он не сможет вас проинструктировать, — и квадрат отворачивается к своей стойке, будто совершенно забывая о другом человеке в комнате. Кихун на секунду теряет дар речи. Охранник приставлен к нему только вне встреч с ведущим, но сейчас нет ни того, ни другого, да и квадрату, судя по всему, нет никакого дела до того, чем займется в свободное время местный нахлебник. В памяти всплывает правило, запрещающее заговаривать без спроса со старшими по должности, так что Кихун, влепленный во всю иерархию поверх, бельмом на глазу, молча шагает к лифту, ведущему в зону управления. Все, что про него можно будет сказать позже, так это то, что ему с трудом дается определение собственного положения.       Такой день — либо невероятная удача, либо глубочайшая западня. Коридоры, лестницы, повороты сменяют друг друга, пока Кихун без чрезмерной спешки движется к месту, где происходила основная часть перестрелки. Камеры там еще не успели заменить, так что слепая зона, где он сможет выдохнуть и подумать, ему обеспечена. Свобода перемещений отзывается в легких детским восторгом, и пара грузных выдохов звучат, почти как смешки. Мурашки на плечах торопят, и выдерживать прогулочный темп становится сложнее. Главное — не встретить треугольника. У каждого из них за пазухой припрятано навязчивое желание приставить к его лицу оружейный ствол.       Дверь из зоны управления скользит вбок. Кихун теряется в пестроте цветов, что захватывает все его внимание. Розовые, желтые и зелено-голубые пролеты, двери и окна причудливой формы — они простираются отсюда до самого низа, спутанные в единый лабиринт. Ему никак не удается привыкнуть к атмосфере этого места, а со спуском обещает становиться только хуже. Как затерянные сундуки, дно хранит несметное число воспоминаний, касаться которых Кихун опасался — они не оставляли поверхностных ожогов, пламя забиралось в органы и разгоралось там.       Вместе с взволнованным сердцебиением его ведет, тело само оседает к колонне, края которой изувечены пулями. На полу все еще видны следы бетонной крошки. Руки тянутся сдернуть маску и вздохнуть полной грудью, как вдруг где-то совсем близко хлопает дверь. Кихун дергается, вжимаясь в колонну, но почти мгновенно принимается собирать себя с пола. Шаги приводят к нему двух солдат, конечно же, с оружием наперевес. При виде Кихуна без сопровождения те застывают в узком коридоре.       — Эй! Ты разве должен тут находиться в одиночку? — подает голос один, пока второй хватается за пистолет-пулемет.       — Главный в командном пункте меня пропустил, — актер из Кихуна никудышный, так что тот выдает самый минимум, но все-таки правду. Солдаты комично переглядываются, что с масками и капюшонами имеет еще меньше смысла, но ему сейчас не до смеха, с кожи сходит седьмой пот, а голова кипит в попытке придумать хоть какой-то способ пройти дальше без последствий.       — Ты же бывший игрок? — слышит Кихун и приходит в замешательство. Оружие по-прежнему направлено на него, но один из работников бегло осматривает сломанные камеры, а второй задает ему вопрос с очевиднейшим ответом. Молчание между ними затягивается.       — Я видел тебя на играх. Ты тот, что пытался все прекратить, да? Какой там был номер…       — 456, — встревает другой.       — Точно. Ты ведь здесь, потому что ведущий покинул остров?       Недоброе предчувствие закрадывается под ребра. В голосе солдата призыв, предложение к сотрудничеству, но в голове ни одной идеи, зачем персоналу могло потребоваться его содействие.       — Мы тоже слегка нарушили правила… — признается тот, что стоит ближе, — мы можем помочь друг другу. Тут легко потеряться, а нам все пути знакомы.       За маской не видно, но в голос прорывается нервная улыбка. Боится, что Кихун их сдаст? С каждой секундой одностороннего диалога морщины меж его бровей становятся лишь отчетливее.       — С чего бы мне вам верить? Помнится, совсем недавно вы убивали без доли жалости таких, как я.       Солдат колеблется, и тогда осуществление дипломатической миссии берет на себя тот, что стоит позади него.       — Мы продаем органы погибших здесь. Несколько наших перебил ведущий в игре трехлетней давности, потому что они привлекли к делу игрока с медицинским образованием, а в обмен на помощь с операциями предоставляли ему подсказки для игр. С тех пор руководство выводит нас, как крыс. Но эти органы могут спасти чьи-то жизни. Это придает хотя бы каплю значения стольким бессмысленным смертям.       Не выдерживая, Кихун впечатывает кулак в колонну.       — Хотите сказать, поэтому вы выступаете против ведущего? — привычная злость раздирает связки, — Не прикрывайтесь высокими ценностями, когда действуете ради коммерческой выгоды. Не смейте! На вас, на таких, как вы, держится эта система. Если бы вам действительно было дело до бессмысленных смертей, вы бы не устроились сюда работать.       Кихун застывает, когда до ушей доносится раздраженный смешок.       — Ты думаешь, откажись мы, они не смогли бы найти нам замену? — вскидывает руки второй солдат, — Другие здесь просто бы выполняли свои обязанности, пока мы, рискуя жизнями, пытаемся сохранить хотя бы что-то, хотя бы самую малость. Хочешь сказать, ты сделал для этих людей больше?       Дыхание перехватывает, вынуждая Кихуна вновь опереться на колонну. Страх сидит уже в глотке, а глаза щиплет от одной мысли о том, куда может завести подобный диалог. Второй солдат отталкивает товарища и подходит к Кихуну: — Послушай. Одному тебе тут не справиться. Но если ты пойдешь с нами, мы покажем то, что даст тебе шанс донести обо всем происходящем людям снаружи, — он покрутил указательным пальцем вокруг себя, — 456, мы знаем, как выбраться отсюда.       Все тело сковано, а в голове — полнейшая неразбериха, но нечеловеческим усилием Кихун заставляет себя выпрямиться, взглянуть на этот призрачный шанс в лице двух торговцев органами и проговорить сквозь зубы: — Я пойду с вами.

***

      Чтобы не вызывать подозрений на камерах, один из солдат встает впереди, а второй замыкает процессию, тыча оружием в спину Кихуна, расположившегося по центру, и имитируя конвой. Путь ведет их вниз, и он напрягает все ресурсы мозга, чтобы каждый поворот и каждая дверь оказались запечатлены в памяти. На очередной длинной лестнице Кихун сбрасывает капюшон и отстегивает ремешок маски.       — Ты что делаешь? — напрягается солдат сзади.       — Как вы ходите в этом целыми днями? — шипит Кихун в раздражении, нетерпеливо стягивая с волос эластичную ткань, — Дышать же невозможно, и не видно, куда идешь.       — Без маски ты — труп. В отличие от тебя, нам за ее отсутствие действительно мгновенно пускают пулю в лоб, — бесцветно отвечает тот.       Когда стены теряют привычную яркость, трое останавливаются перед закрытой дверью.       — Тут нужна твоя маска, — сообщает первый. Холод проникает под кожу, но Кихун прикусывает язык — одного из своих главных врагов — и вытаскивает сложенный предмет из кармана. Маска поверх лица, и он занимает место под считывающим датчиком, как делал около недели назад во время восстания. Тогда в направлении треугольных фигур он спускал курок, сейчас — стоит с ними бок о бок. Дверь послушно сдвигается, отказываясь внимать его невразумительной внутренней мольбе.       Как можно выбраться на поверхность, шагая только глубже в жерло этой адской машины? Тусклое помещение с рядом печей окружает их, приводя все системы организма Кихуна в режим готовности. Животная паника разгоняет кровь, но он почему-то чувствует, что бледнеет. Работник перед ним останавливается.       — Это… — приоткрывает потрескавшиеся губы Кихун и не может закончить фразу.       — Крематорий, — нерешительно начинает первый, — одна из печей здесь…       Договорить не успевает. Локоть Кихуна врезается под ребра солдату за спиной. Удар выходит до ужаса слабым, так что он не придумывает ничего лучше, чем дернуть за ремень на плече, уводя оружие за спину. Сбоку щелкает предохранитель, и, утягивая солдата вперед за капюшон, Кихун ныряет за него. В челюсть мгновенно прилетает, но и сквозь вспышку боли рука тянется к поясу. Живот смиренно сносит удары, хватка Кихуна крепка, так что, пошатываясь, они лишь врезаются в стену.       — Не стреляй! — выпаливает солдат, оглушая противника, что вспарывает пальцами застежку кобуры на поясе и тут же заряжает новоприобретённый пистолет. Прижимая работника за шею, он приставляет дуло к его виску, и рана на предплечье дает о себе знать. Воздух вырывается из легких, как из насоса, от осознания, что он только что сотворил.       — Не дергайся, иначе я выстрелю, — бормочет он, запыхавшись, и без того трясущемуся солдату, что стоит в паре метров, направив на него оружие.       Они оказываются по разные стороны крематория — Кихун с заложником и дверцей печи у поясницы и его напуганный товарищ у противоположной стены со слабо мерцающими лампами. Поведение его совсем не напоминает бывалого торговца органами, скорее, молодого парня, только-только окунувшегося в мир здешних ужасов. Но оттого он не несет меньшей опасности — в панике его действия рискуют потерять всякую логику. В животе затягивается узел от мысли, что, не прими он превентивные меры, мог оказаться в подобной ситуации с решеткой на лице.       — Стрелять нельзя, — повторяет с нажимом заложник и медленно поднимает ладони вверх.       — Вы за кого меня принимаете? — вмешивается Кихун, — Почему мы в крематории?!       — Он половину наших положил, — доносится искажённый плач другого через динамик, пока тот наводится на руку Кихуна.       — Сдохнуть захотел?! Если выстрелишь, живым точно не выйдешь.       — Что здесь происходит? Отвечайте сейчас же!       Закрываясь чужим телом, Кихун судорожно перебирает варианты, что набросал за время ходьбы. Если они, правда, нарушители порядка и знают, где выход, ничто не мешает им пристрелить Кихуна, забрать маску и сбежать. Если нет, то кто они и зачем привели его сюда? Стрелять в него могло запретить лишь слово ведущего, хотя здесь эти двое могли нуждаться друг в друге и бояться, что открытие огня повлечет смерть одного из них. Нежданно весь мысленный шум перекрывает осознание, подобное кошмару.       — На кого вы работаете? — севшим голосом произносит Кихун и пропускает момент, когда чужая рука заламывает запястье. Он взвывает от боли, и удар головой впечатывает его в кирпичную кладку. Расстановка сил меняется с чудовищной скоростью, опрокидывая Кихуна на пол и выбивая из пальцев единственное, что давало ему шанс выйти из ситуации победителем. Пистолет, крутясь вокруг своей оси, откатывается от места драки на несколько метров.       — Быстро, сюда! — рычит солдат над ним, пока всем телом придавливает его к бетонному полу. Вырваться никак не получается, и Кихун уже предсказывает удар прикладом, что вырубит его через пару секунд, а в сердце даже ни капли уверенности, что позже он проснется вновь. Еще мгновение он задыхается пылью или пеплом, застилающими пол, пока время не останавливается совсем. Крематорий непроглядным туманом накрывает тишина. Ни движения, ни шороха.       Кихун силится поднять взгляд, и, когда ему это удается, сердце проваливается в желудок. Закрывая собой полотно света, текущее из коридора, грубо высеченной статуей пред ним возникает ведущий. Прямая осанка, голова в профиль и отблескивающий холодным светом пистолет, направленный на молодого солдата.       — Оружие на пол.       Тот вновь колеблется, встречаясь взглядом с товарищем, и Кихун понимает почему, хочет кричать, лишь бы тот не расставался с единственным средством защиты, но звенящая пустота в голове лишила его способности подбирать слова.       — Клади, — нервозно отзывается второй и сам скидывает с шеи ремень.       Тогда раздается первый выстрел. Рука наконец выходит из захвата, освобождая воспаленный разум от боли, но, когда следом что-то грузно валится на его спину, Кихун рвано кричит.       Его паника сливается с неконтролируемыми рыданиями другого работника, которого мгновением позже лишает голоса второй выстрел. Сердце заходится в пляске смерти, пока дрожа всем телом, Кихун выползает из-под мертвого солдата. Стертая кровь остается на штанинах комбинезона. Слезы идут непроизвольно, но глаза не покидают трупа и цепляются за рацию на поясе, кнопка передачи которой перемотана изолентой. Он хочет достать ее и убедиться, что это не жестокая шутка разума, но протянутая рука возникает перед лицом раньше. Кихун отшатывается от нее, как от огня, вжимаясь во внешнюю стену печи.       — Работники обязаны контролировать ваши перемещения, но применение физической силы доступно только при оказании сопротивления, — едва заметная насмешка проскальзывает в его речь, отчего слова режут поверх старых ран неторопливо, смакуя причиненную боль, — Вы оказывали сопротивление, Кихун?