Цветок и нож

      Кихун лишается пистолета так же спешно, как обретает его. Никакой уверенности, что он осмелился бы на выстрел, но в груди сидело стойкое желание перевернуть шахматную доску вверх тормашками, нацелиться на ведущего и взглянуть на его реакцию. Другие солдаты, только и ждавшие приказа, забарабанили сапогами у входа в крематорий. Но последний рывок к откатившемуся пистолету пресекли не они, а меткий удар в солнечное сплетение, за секунду отдаливший его от цели на сотни километров. Боль вспыхнула, уронив его на пол небрежно, как смятый тетрадный лист, и Кихун ужаснулся собственной неспособности дышать. Зрение затапливал розовый, но все это было очень далеким, чрезвычайно второстепенным в сравнении с заклинившим механизмом легких.       Полноценный вдох удается ему через мучительные минуты, и тут же грубая сила хватает под мышки и тащит сквозь мелькающую в глазах череду этажей. Кихун не помнит себя от боли. Постаревшего на десять лет, его бросают на кресло, кожу которого он едва узнает под пальцами, но внимание привлекает врезанный в привычную реальность стул, точно как в его комнате. Глаза слипаются от наваждения, будто его наконец оставили в покое, пока кожи вокруг не становится слишком много.       — Вам было достаточно дать ответ.       Как ошпаренный, Кихун распахивает веки. Черная перчатка обволакивает щеку и придерживает голову, от утомления так и грозящую свалиться на плечо. Большой палец на шероховатой ссадине, украсившей его челюсть в недавней схватке, и давит. Терпкая мука расплывается под чужим касанием. Кихун дергается, отталкивая руку и прикалывая взгляд к маске. Однако ведущий молча занимает место напротив. За его спиной — гнетущая гладь выключенного экрана, но Кихун, кажется, впервые видит того сидя, что вызывает в мыслях диссонанс. Надо задать вопрос или бросить что-то колкое.       — Судя по всему, вы действительно оказывали сопротивление, — опережает его ведущий. Корпус слегка наклонен к нему, но в располагающей позе Кихун зрит лишь приторный обман. В кровоток вновь проникает запал.       — Ты убил их и только сейчас тебе стало интересно? — вспоминает Кихун, как шептал прерывисто, сидя на полу крематория, пока ошалелая улыбка сама ползла на лицо.       — Вы неправильно поняли. Я выношу приговор не им, а вам.       Заметив, что ни ответить, ни воспользоваться помощью Кихун не намерен, ведущий убрал руку и отстранился, чтобы по рации отдать команду прибраться. Благо, трупы не придется далеко нести. От ползущей к нему лужи крови Кихуна скручивало, но в паре метров — пистолет. Глупостью было считать, будто ведущий позволит попасть тому в его руки.       Во всей этой ситуации было что-то решительно неправильно, и Кихун ненавидел себя сильнее с каждой секундой, проведенной за попыткой сложить картину воедино. Слова вертелись на языке, но нужные не находились.       — Так это у вас делается? — хрипит он, ерзая на кресле, чтобы усесться прямо при нахождении в ноющем и расхлябанном теле, — Я оказывал сопротивление, потому что твои парни увели меня невесть куда, а при мне, как ты мог заметить, ни одного средства защиты. Но это не давало тебе право стрелять, не обмолвившись с ними и словом.       — У каждой работы свои риски. Поверьте, они были уведомлены о возможности подобного исхода, — в голосе ведущего ни капли сомнения, что лишь бросает Кихуна в холодный пот.       — Похоже, верить тебе — это все, что мне остается. От них мы больше ничего не узнаем.       — Выходит, что так.       Святая невинность. Желваки играют, и Кихун вдруг осознает, что на всем верхнем этаже их только двое. Жажда затеять грязную драку накатывает с новой силой.       — В их смертях не было смысла, — совершает следующую попытку он.       — Как и во многих других. Если человек спотыкается и попадает под машину на проезжей части, много ли в такой смерти смысла? Что не дает вам покоя, Кихун?       — Их смерти — не печальная случайность, это убийство, которого можно было избежать, но ты все равно застрелил их. Зачем?!       Закидывая ногу на ногу, ведущий отклоняется на спинку стула, и создается впечатление, будто тот вот-вот вытащит из кармана сигареты. Кихун сглатывает скопившуюся во рту слюну. Черт подери, как же хочется курить.       — Вы вновь говорите о своем и пропускаете мимо ушей вопросы, которые задаю я, — качает головой ведущий, вводя Кихуна в ступор, — таким путем конструктивный диалог нам не выстроить. Что не дает вам покоя в смертях людей, которых вы не знали и часа? Вы испытываете к ним жалость? Сочувствие? Вы защищаете их, как своих товарищей, но мне стоит напомнить вам, что они являются солдатами, которые работали здесь по собственной воле и ликвидировали выбывших из игр, спасти которых прежде было вашей целью. Вы недовольны тем, что их в конечном счете постигла та же участь?       Шестеренки в голове крутятся без устали, но, впервые решив дать ведущему обратную связь, Кихун приходит к осознанию, что сказать ему нечего. Плотная пустота, словно он затерялся в тумане, окружает поле мысли. Он обессиленно хранит безмолвие, пока на горизонте не зажигается крохотное пламя. Тяжелый взгляд ложится на маску перед собой.       — Я не выношу того, что ты и подобные тебе лишаете других жизни с такой легкостью, будто она ничего не стоит.       Между ними протягивается пауза, во время которой Кихун изучает нервирующее постоянство чужой пантомимики.       — Как же вы тогда выносите себя?       Ответ, выдирающий из легких презрительный смешок. Брови лезут на лоб в непонимании, но странная скованность в сердце задерживает спешащие сорваться с губ слова.       — Стоимость жизни на играх — 100 миллионов вон. Многим деньги показались гораздо ценнее жизни не только чужой, но и собственной. Что угодно способно потерять ценность, если его затмит нечто большее, имеющее огромную субъективную значимость. Вам ли не знать, Кихун? — ведущий слегка наклоняет голову, и речь его замедляется, уделяя внимания каждому произнесенному слову — План вашего восстания не имел бы шанса на осуществление без необходимой жертвы. Разве вы не распорядились чужими жизнями ради высшей цели? Или испытываемые вами муки совести ставят вас на ступень выше, в сравнении со мной и другими работниками на играх?       Вцепившись в комбинезон, Кихун не может поднять взгляд с полос засохшей крови на нем. Пошевели ногой — и та осыплется на пол мелкой крошкой. Но, похоже, сейчас ему не сдвинуться. Тело не по размеру и залито холодом насквозь, точно неподъемным бетоном.       — Это не то же самое, — с трудом заставляет себя говорить Кихун, ощущая, как лицо искажается в злобе.       — Разве? Вы, как и мы, сочли, что жизни этих людей достаточно несущественны, чтобы их можно было отбросить на пути к желаемой цели.       — Они не были несущественными, — мотает головой Кихун, срываясь, — у меня просто не было другого выбора!       — Если бы Чжонбэ был одним из тех людей, вы бы тоже бросили его умирать?       Кихун вскакивает с кресла, сжимая кулаки до боли. Больше не до попыток скрыть свои намерения. Отчасти он даже рад тому, что ведущий может видеть, как сильно он жаждет заставить его замолчать и как мало ему осталось на самом деле. Фраза, произнесенная с той же беззаботностью, с которой сегодня были убиты двое, прорезает насквозь, а затем выскальзывает из его плоти, оставляя зияющую дыру. Кихун так долго бежал от этого имени, чтобы оно прозвучало из чужих уст и резонировало до ужаса точно с тем, что он когда-то сам говорил старому другу.       «Если бы я был на том мосту, ты бы тоже толкнул?» — раздражает перепонки эхо, и Кихун закрывает уши, словно ребенок, слепо веря, что это избавит его и от ненавистного голоса, и от груза ответственности.       — Вы не желаете жертвовать ни собой, ни вашими близкими, но незнакомые люди вполне подходят на данную роль, — продолжает ведущий, приподняв голову, — вы вернулись в игру, чтобы доказать мне, что игроки достойны спасения и их жизни обладают неотъемлемой ценностью, но в попытке остановить насилие применили его. Позволили людям, желавшим покинуть игру, быть убитыми другой командой, и своими руками убили множество сотрудников во время восстания. Чем же вы отличаетесь от нас?       — Поэтому ты убил его?! — влетает кулак в экран сбоку от головы ведущего, пока Кихун нависает над ним с шумным, просачивающимся сквозь зубы дыханием. Горе в обличье зверя рвется наружу и блестит в распахнутых глазах искрами. Ему никогда прежде не доводилось оказаться к ведущему настолько близко, но, когда в прорезях маски он различает бездны темных зрачков, угол чужого каблука рубит по ноге, и даже в сапогах Кихун подскакивает от боли и неожиданности. Отогнавший его, как назойливую муху, ведущий поднимается и усаживает собеседника обратно в кресло. Позволить это — все равно что проглотить гордость.       — Мне никак не удается удержать ваше внимание. Вы везучий человек, Кихун, однако удача не может быть на вашей стороне вечно, особенно, когда вы распоряжаетесь ее плодами так, — личное замечание, в ответ на которое Кихун мечтает плюнуть ему в лицо, жаль, то закрыто, и в тусклом освещении он едва ли способен разглядеть что-то за маской.       — У меня есть кое-что для вас, — и ведущий скрывается за одной из дверей коридора, оставляя его наедине с отбитыми пальцами и мерзкой думой, что занимает освободившийся стул и вскоре обращается в бледный силуэт Сэбёк. Она не была исключительно хорошим человеком, но что-то проводило четкую границу между ней и многими другими на играх, кого Кихун успел узнать. Было время, когда их дуэт восстал против всего мира: против Сану, что не мог допустить потери выигрышных денег, и ведущего, толкающего их к точке невозврата, и гостей, смеявшихся с нелепости их смертей. Это время прошло, но не потому что Сэбёк оставила его пустую реальность, покрытую тонкой изморозью. Это он предал ее, но упрямо не желал в это верить. Как предал Сану, но тот, наверное, и вовсе не был на их стороне. Кихун горько усмехается тишине, поддавшись иронии ситуации. Что они забыли здесь втроем?       Приближающиеся шаги роняют уголки губ, и привычное напряжение меж бровей возвращается на место. В руках ведущего две идентичные рации, но одна, если приглядеться, новее, и именно ее тот протягивает Кихуну.       — Сегодня мне стала очевидна нестабильность вашего положения, и я не смею винить вас за требование средств самозащиты, однако на данный момент я не могу предоставить вам оружие. Иной вариант заключается в использовании раций. Если у вас что-то приключится, я рекомендую связаться со мной, — он крутит колесико, пристально вглядываясь в цифры на нем, — Переключитесь на четвертый канал. На нем будем только мы.       Кихун косится на него, замерев с прибором в ладони.       — Обязательно свяжусь, когда во мне понаделают дыр. Надеюсь, ты придешь, чтобы провести реанимацию.       Уставившись друг на друга, они обмениваются едким безмолвием, и ведущий закрывает глаза на лишнюю грубость, но металлическим голосом произносит: — Вы поступились принципами, чтобы попасть сюда. Используйте с умом свой героический выигрыш.       Недоумение почти выпадает в черты, и Кихун спешно клонит голову, имитируя живой интерес к полученной рации. Двойственные сигналы, отделанные с мастерством насмешки. Ведущий выдернул его из игры, чтобы сделать своим преемником, но не похоже, что их моральный спор, затеянный еще два года назад, достиг логического завершения. Право, неужто он позволит ему изменить концепцию игр до неузнаваемости?       — Еще чуть-чуть, и я начну подозревать, что в тайне ты за меня болеешь, — губы трогает кривая улыбка, хотя ни о каком веселье речи быть не может. Ответ на подобное Кихун, очевидно, не заслуживает, так что вскоре остается один без капли понимания, на что отвести остаток дня. От истощенного вздоха грудную клетку ломит с новой силой. Пропитанные чадом легкие не забыты — в них до сих пор теплеет ненависть.

***

      Сожжение двух тел в отвыкшем от работы крематории знаменует начало эры, в которой Кихуна перестает донимать охранник. Повышение? На столе тесной комнаты он обнаруживает сводки данных о прошлых играх и их участниках, но некоторые годы пропущены, и это не может не вызвать интереса. Правда, закономерности в отсутствующих документах нащупать не удается — Кихун оставляет это дело на потом и изучает имеющееся. В среднем побеждают мужчины в зрелости, не слишком юные, без жизненного опыта, но и не слишком дряхлые, чтобы не суметь разогнуться на одном из испытаний; средней или крепкой комплекции и со сложными выражениями лиц на фотографиях. В очередной раз он убеждается в уникальности победы собственной. Он, дурак и трус, остался до самого конца по счастливому стечению обстоятельств. Их команда едва ли походила на представшие пред ним образы из досье.       Долгая дрема ведет его за руку к завтрашнему дню — сном это не назовешь, одни кошмарные видения сменяются другими, Кихун вскакивает в холодном поту и тянется дрожащими пальцами к стакану воды на прикроватной тумбе. Как только ночь, абсолютно неотличимая от утра, истекает, он несется из спальни прочь. Бесцельно бродить по помещениям с играми не приятнее, но теперь он хотя бы может позволить себе одиночество, стойкое тем пуще в местах, которые предназначались для целой толпы игроков. В лифте маска оставляет лицо, ведь по возвращении Кихун ожидает увидеть на столе очередной незамысловатый обед из риса с овощами. Вместо него комнату омрачает ведущий и делает ее враз чужой. Нелепо, что Кихун успел воспринять здесь что-то, как свое.       Экран раздваивается, открывая врата не то в Тартар, не то на Олимп — при любом раскладе увиденное не могло уместиться в воображении. Спустя коридор хрустальная подвесная люстра освещает перед двумя помещение, которое невозможно охватить взглядом. Прежде прямая линия губ идет волной. Они на парадной лестнице, что стелется к площадке ниже, в самую глубь экзотики, где современные диваны уживаются с пышной растительностью. Целый сад из экземпляров, названий которых Кихун не знал. Ясно одно — за каждый предмет перед ним кто-то выложил из кармана немаленькие суммы.       — Здесь располагается зал для просмотра игр, комнаты VIP-гостей по коридору слева от лестницы. Трансляция с камер выводится на шторы, — повествует ведущий, пока они медленно, даже чересчур, шагают по лестнице. Клубящееся в животе отвращение находит свою причину.       — Что за шторами? — произносит Кихун и во взмахе чужой руки читает приглашение узнать самому. Петляя между диванов — путешественник, затерявшийся в джунглях, — он достигает гофры плотных штор. Нырок за них упирает его в стекло, за которым густейшая чернота. На поверхности лишь отражение его собственного лица и стойкое пятно ведущего чуть позади.       — Сейчас, к сожалению, нет освещения. Однако в год вашей игры здесь находился стеклянный мост.       Взгляд упорно процеживает мглу, жаждет ухватить хотя бы легкие очертания смертоносных конструкций, а затем устремляется в зал. Пока они гибли, здесь могло быть пиршество, какого свет не видывал. Растворенная в тошноте злость подкатывает к горлу, но пальцы до белых костяшек сжимают край шторы. В его сознании стереотипные образы богачей занимают свободные места в зале, в нескольких жалких метрах от моста, падение с которого расшибало подобных им в бесформенную массу. Работники отскребали их, как лишнюю головную боль. Однажды ведущий сравнил игры со скачками, и эти слова врезались в память гораздо лучше голоса, произносившего их. Находясь здесь, Кихун явственно ощущает пропасть между людьми по разные стороны от стекла, так что немудрено, если гости в самом деле не равняли себе тех, за чьими смертями наблюдали.       — Зачем было разбивать оставшиеся плиты?       — Вам известен ответ. За тем же, за чем игрокам выдается холодное оружие. Вы задаете вопросы о том, что осталось в прошлом. От этого никакого проку. Эффективнее будет мыслить и искать информацию о том, с чем вам вскоре придется иметь дело.       Кихун не удостаивает его и взглядом, шагает к клумбе, где, помимо петляющих стеблей и листьев с человеческую голову, виднеются даже древесные стволы.       — Ты же тут главный после смерти О Ильнама? Тебя наняли так же, как меня?       — Вы правы лишь отчасти.       Он замирает в ожидании подробностей, но ведущий не изменяет своей краткости. Споткнувшись о чужой размытый ответ, Кихун сетует на идею задать два вопроса подряд. Из информации у него одни лишь невесомые подозрения.       — Почему именно я?       Молчание затягивается, будто собеседнику требуется дополнительное время на выманивание мыслей из нор сознания.       — Думаю, игры будут понятной аналогией для вас, — в конце концов собирается тот, вынуждая Кихуна обернуться, — Я лишь даю вам шанс. Вам либо удастся воспользоваться им, либо вы встретитесь с последствиями ваших предыдущих решений. Все-таки вы выбыли из игры, Кихун.       — Помимо меня, есть другие победители, если вы отсеиваете так, — косится он на прорези маски в надежде подловить на запинке или оговорке.       — Поверьте, вы единственный, кто решил вернуться.       Речь, однако, кристально чистый ручей. Складное произношение без изъяна и нерушимое спокойствие в чужом монолите, которым Кихун, хоть убей, не верит. Чтобы сбросить застоявшееся напряжение, он вновь обращается к зонтику пальмовых листьев.       — Получается, ты уже третий год самостоятельно обслуживаешь гостей?       — Четвертый. В ваш год О Ильнам поручил заботу о гостях мне и отсутствовал даже после выбывания из игры.       Морщина залегает меж бровей от воспоминаний с их последней встречи. Представить его кганбу среди гостей, на одном из диванов, почему-то до сих пор оказывается затруднительно.       — Они приходят сюда без личной охраны и оружия?       — Не пытайтесь им навредить.       — Ты сказал думать о будущем, — глушит смешок Кихун, — В таком случае… Ты никогда не хотел их пристрелить? В отличие от гостей, ты постоянно носишь пистолет с собой.       Привычная надменность вдруг оставляет голос ведущего, и тот произносит бескомпромиссно: — Эти люди — спонсоры игр.       — Я не спрашивал про игры! — вспыхивает Кихун, будто четырьмя словами тот сорвал коросту на все никак не заживающей ранке. Оборот, и вот он уже стремительно шагает к собеседнику, упирая тому в грудь указательный палец.       — Ты… Именно ты. Хотя бы раз задумывался о том, чтобы пристрелить их?       Тот не сопротивляется, но Кихун чувствует рукой неравномерные подъемы и падения грудной клетки, будто в этом запаянном наглухо костюме ведется борьба. Чужие пальцы змеями оборачиваются вокруг запястья и отводят его. Хватка каменная, когда из-под маски ведущего доносится: — Не раз.       Неверие ложится светлыми пятнами на лицо. Через кривое зеркало динамика он различает в голосе неприязнь и перенимает ее, делит, как ребенок — любимые игрушки на площадке. В сплетении рук то, что ведущий, кажется, отрывает от сердца. Единение непроизносимого. Среди плывущих мимо воспоминаний Кихун впервые видит в гранях маски человека, которого он способен понять.       Кольцо пальцев размыкается, безразлично бросая конечность вниз. Ведущий не дожидается вербальной реакции.       — Я покажу вам гостевые комнаты. Пройдемте.       Со свойственной ему беспощадностью он не дает и шанса на осмысление свалившегося на Кихуна груза.

***

      Время крупица за крупицей близилось к отбою. Оказалось, то же правило присутствует и у персонала, но исследовательской, азартной части его не терпелось узнать, как поступит ведущий, если он не явится к назначенному времени. Среди всех площадок Кихун избрал гигантский шатер с круглой движущейся платформой по центру. Здесь они играли в «Третий лишний», и здесь он не потерял ни одного из своих товарищей. Упрятав в карман ненавистную маску, он следом решает стянуть и перчатки, но из-за маленького размера те стали его второй кожей. В самом деле, если мерки были сняты еще до начала игры и вся одежда сидела, как влитая, неужели было сложно приготовить и подходящие перчатки? Вялое чертыхание не приносит эффекта, и Кихун шагает по окружности, цепляя разноцветные двери одну за другой и впитывая сквозь пальцы тошнотворный ужас. Такому перчатки не помеха.       Дверь держалась открытой неизмеримо долго, пока Кихун сканировал зал в поисках Ёниля. За две секунды до истечения таймера его уже насильно утягивали внутрь. Он помнит, с каким облегчением упали плечи, когда среди множества голосов он ухватил оклик Ёниля, пережившего очередной раунд. Чжонбэ пытался что-то сказать о нём после окончания игры. Шаг на платформу — и воображение рисует чуть больше сотни человек, мерцающую красным двойку на табло, Ёниля, что выбирает напарником Чжонбэ, и собственную дезориентацию. Разгадки нет. Прислоняясь к оси карусели спиной, он медленно съезжает на пол. Рация, висящая на разгрузочном поясе, впивается в поясницу. Минуту Кихун терпит, а после рука вслепую выуживает прибор из-за спины. Тут же память подкидывает едва заметную перевязь изолентой.       — Двуличная мразь… — кормит оголодавшую тишину зала Кихун. Наверняка, тот целиком слышал его разговоры с солдатами. Но убить тех, кто так преданно и артистично играл присвоенную роль, лишь чтобы сохранить проверку преемника в тайне от него — расточительство. Трое могут хранить секрет, если двое из них мертвы. Сделав пару долгих вдохов и выдохов, Кихун вновь устремляет взгляд к кнопке на боковине рации. Отбой был объявлен, однако никакой реакции на нарушение не последовало. Без четкого плана он зажимает кнопку, ждет пару секунд и подносит рацию ко рту.       — Прием.       Веки слипаются, утомленные ожиданием ответа. Ребристый барельеф черной пластмассы ковыряют пальцы.       — Слушаю, — глубокий голос в тонком шипении. По-прежнему искаженный.       — За время, пока ты надевал маску, я потерял огромное количество крови. Боюсь, если ты решишь вырядиться в костюм, тебе придется искать нового преемника.       Кнопка возвращается в исходную позицию. Молчание столь выразительное, что тихий смех встряхивает плечи. С каких пор он стал так часто улыбаться? Рация скрипит.       — Вы подняли меня из постели, чтобы шутить?       Меж разноцветных полос шатра Кихун выслеживает расположение камер.       — У вас все схвачено. Где ты был, когда двое солдат провели меня через весь комплекс прямиком в адское пекло? Явно не в отлучке. Или на камерах тогда были помехи?       — Что изменится, если вы узнаете?       Раздражение будоражит впадающий в сонливость мозг. Кихун вдруг осознаёт, что они гораздо чаще говорят с использованием средств связи, чем лично. Звонок в аэропорту и коммуникация сейчас. В динамике рации голос ведущего в разы привычнее.       — Ты винишь меня в том, что я игнорирую твои вопросы, но посмотри на себя, — кнопка удержана, и Кихун подбирает слова, нервно кусая губу, — Я спросил: «Кто ты?» Когда-нибудь я удостоюсь ответа?       — Сохранение анонимности — неотъемлемое правило при организации и проведении игр, — Кихун скалится и порывается перебить его, но успевает опомниться, — Ваш выбор отказаться от соблюдения этого правила никак не обязывает меня раскрывать свою личность.       Рация со скрежетом прокатывается до края платформы. Пальцы зарываются в волосы, и Кихун прячет болезненную гримасу в колени, совершенно выкидывая из головы пристальное внимание камер. Он — комок несчастья, обернутый в невесомую материю, что не защищает ни от холода, ни от ударов. Сильнее режет только изнутри, а от себя бежать — снимать кожу. Куда ему, раз он не справился с перчатками?