Маскарад

На маленькой прикроватной тумбе, заваленной сложными в понимании научными работами, исследованиями ученых прошлого столетия и чужими сумбурными мыслями, у самого краешка лежал небольшой конверт. Плотная бумага больше походила на пропитанную кровью ткань, разломанная надвое восковая печать сверкала золотом в тусклом свете ночника, и шелковая лента насыщенного черного цвета юркой змеей тянулась вниз, кольцами закручивалась на полу. Все это было таким инородным, таким чужим и незнакомым на фоне простого, в какой-то степени даже скромного убранства комнаты. Помпезность этого маленького предмета превращала все окружение в серую, скучную обыденность, от которой так отчаянно хотелось сбежать. Конверт источал ни с чем не сравнимый аромат, дурманящий разум своей терпкостью и теплотой. Дымным шлейфом он стелился по деревянному полу, возвышался пьянящей сладостью, оседал на языке вяжущей мягкостью. Казалось, будто этим странным, инородным запахом пропиталось абсолютно все в этой крохотной комнате, будто он теперь всегда был рядом, въевшись в дорогую ткань формы, просочившись глубоко в поры, покрыв собой каждый миллиметр кожи. Текст, золотыми чернилами написанный на черной бумаге, просил не распространяться о грядущем событии, дабы сохранить тайну маскарада, но стоит ли вообще хранить молчание, если от тебя разит чужим ароматом так, словно ты всю ночь пил теплое вино со специями у костра на песчаном берегу? — Я ничего не чувствую, — небрежно отмахивается Виктор, как всегда увлеченный своими бумагами со сложными расчетами. Он скрупулезно раскладывает их, чтобы в панике сгрести в одну кучу, и повторить этот странный ритуал еще пару раз. Он собирает паззл, силится найти ответ на свой вопрос, но продолжает блуждать во мраке невежества. Истина ускользает из его рук, сквозь пальцы сочится прохладной водой, и он почти смирился с мыслью, что ему так и не удастся ее поймать. — Ты даже не обратил на меня внимание, — усмехается Джейс. Он подходит ближе, встает сбоку от собеседника, широкой ладонью ложится на пару смятых листов. Виктор смотрит на скомканные мысли — его драгоценные мысли — и едва ли удерживается от того, чтобы мученически простонать о своем жутком невезении. Тонкая кисть зависает в воздухе, словно готовится совершить резкий выпад и вырвать из горячего плена чужой руки столь ценные записи, но неожиданно движется в противоположном направлении. Длинные пальцы цепляются за накрахмаленный воротник, с силой тянут вниз, и швы на рукаве пиджака угрожающе трещат. Сбитый с толку таким поведением Джейс покорно выполняет безмолвный приказ, нависает над сгорбившимся другом, склоняется так, что сам начинает чувствовать аромат, въевшийся в вечно растрепанные, непослушные каштановые волосы. Виктор пахнет магией. Свежесть озона, смешанная с металлической горечью и приправленная сырым порохом. Довольно странное сочетание, которое нельзя встретить ни у кого другого. Оно ни с кем другим и не совмещается даже, не звучит так же завораживающе, не раскрывается во всем своем магическом очаровании. Никто не пахнет так притягательно, так волнующе и маняще. Джейс с легкостью отыщет среди пересечений различных ароматов, каждый из которых врезается в сознание так ярко, так требовательно и настойчиво, тонкий магический шлейф. В шумной толпе различит стройную фигуру, окутанную серебристым светом. Среди сотен голосов услышит тихое, мягкое бормотание, сопровождаемое очаровательным акцентом. Джейс любит слушать Виктора. Любит эту странную, ни на кого не похожую, манеру речи, любит сложные в понимании сочетания слов, любит неожиданные паузы и чуть громче произнесенные мысли. Его голос даже в мгновения ярости или жгучего разочарования звучит чарующе, превращаясь в шелест сухой листвы под ногами. Хочется бесконечно наслаждаться им, снова и снова различать новые грани, замечать новые оттенки, слышать новые интонации. Но Виктор словно бережет его, порой цедит слова сквозь стиснутые зубы, чаще всего предпочитает оставаться безмолвным свидетелем в чужом диалоге. Он отступает в тень, желая скрыться от назойливого внимания, стремясь остаться незамеченным, но Джейс все равно его замечает. Ищет и находит. Просит остаться рядом, держит подле себя столько, сколько может себе позволить. Будь его воля — не отпускал бы и вовсе. Но есть вещи, которые не подчиняются его воле. И желание Виктора держаться как можно дальше от политических игр, оставаясь безликим ученым, стоит выше довольно эгоистичного желания Джейса. И ему лишь остается довольствоваться этими мгновениями, проведенными в их общей лаборатории, ставшими столь редкими и мимолетными. Он стал больше времени проводить в кругу власть имущих богачей, стал желанным и вполне ожидаемым гостем на собраниях, стал частью того — другого — мира, с головой погрузился в политические интриги, обзавелся множеством полезных знакомств и даже получил шутливый титул золотого мальчика за свое обаяние и способность с легкостью добиться желаемого. Инвесторы не задумываясь выписывали чеки на его имя, горожане благоговейно смотрели ему вслед, противники прогресса трусливо отползали в тень, стоило только солнцеликому вестнику завтрашнего дня появиться на горизонте. Никто даже мысли не допускал, что делает он это не в гордом одиночестве, а в тандеме с еще одним гениальным человеком. С тем, кто оказался единственным поверившим в него и в его безумную идею использования магии на благо человечества. С тем, кто сохранил ему жизнь, вдохнув в нее новый смысл. С тем, кто едва ли заметен для других, но чрезвычайно важен для самого Джейса. И в какой-то степени это положение дел устраивает эгоистичную натуру ученого. Ему несомненно хочется разделить миг славы и триумфа с другом и партнером, но с другой стороны… он не хочет, чтобы кто либо мог оказаться так же близко, мог услышать мягкость в чужом голосе, увидеть россыпь золотых искр на дне чужих глаз, почувствовать тонкий аромат чарующей магии, что окружал чужую фигуру. Он не хочет ни с кем делить Виктора. Пряча жгучую ревность под личиной неспособности смириться с мыслью, что Виктор увлечется другой гениальной идеей и оставит его в одиночестве, он искусно врет самому себе, говоря что здесь нет ничего личного. Он не испытывает болезненной привязанности к другу и партнеру, не чувствует потребности в прикосновениях и долгих взглядах. И сердце его не трепещет запертой в клетке птицей всякий раз, когда Виктор ведет себя так смело, немного нахально и грубо в отношении него самого. Его демонстративно обнюхивают. Чуть вздернутый кончик носа касается белоснежной ткани пиджака, затем перемещается на такого же цвета рубашку, поднимается к воротнику и замирает в паре миллиметров от горячей кожи на шее. — Ты пахнешь так же, как и всегда, — выдыхает Виктор и спешит отстраниться на безопасное расстояние. Холод его дыхания остается на коже россыпью крохотных игл, и Джейс невольно накрывает их ладонью, растирает по коже, смешивает со своим запахом. Быть может, теперь в его привычном аромате появятся нотки чего-то магического. — Как всегда отвратительно? — неловко смеется он. — Как всегда, — не оборачиваясь отвечает Виктор. Джейс кивает головой, принимая этот строгий и холодный ответ, и облегченно выдыхает. Виктору не нужно знать о грядущем мероприятии. Это вовсе не значит, что он затаит обиду на друга, помчится направо и налево всем рассказывать о том, что самая популярная Советница лишь его одного пригласила на свою закрытую вечеринку, таким образом дав понять, что имеет не только политический интерес к его персоне. Виктору глубоко плевать на Советницу, на весь Совет в целом, на весь город… Его интересует лишь магия, изобретения пьянят его разум, скорый триумф заставляет его сердце биться чаще. Он, кажется, единственный, кто остался равнодушен к обворожительной улыбке Мэл Медарды, что была способна сразить наповал целую толпу. В его взгляде нет никакой заинтересованности, нет восхищения, нет желания. Он проходит мимо нее и даже не замечает. В ответ на ее лесть кривит губы и опускает взгляд в пол. Он не ищет с ней встреч, старается лишний раз не появляться в поле ее зрения. Он словно избегает ее. И она спешит ответить ему той же любезностью. Джейса это ужасно разочаровывает. Ему, как человеку чрезвычайно общительному и дружелюбному, некомфортно становится всякий раз, когда он встает на пересечении холодных взглядов Виктора и Мэл. В его сладких грезах они оба тесно взаимодействуют друг с другом, поддерживают Джейса, вдохновляют его на новые свершения. Он мечтает, чтобы им удалось найти хотя бы одну точку соприкосновения, которая позволила бы им прийти к компромиссу, обрести хрупкое перемирие. Он даже готов лично стать этой самой точкой. И прикладывает к этому все усилия. Поэтому о грядущем мероприятии в честь дня рождения Мэл Медарды он не говорит ни слова. С портным, которого Мэл настоятельно рекомендовала посетить, он так же решает не обсуждать детали предстоящего события. — Я бы вам ничего и не сказал, — говорит мужчина, деликатно поправляя золотую оправу очков, — Советница Медарда взяла слово, что мною не будет озвучено ни единого имени из списка приглашенных ею лиц. Мои уста закрыты. И как бы сильно вы ни просили — узнать больше, чем вам дозволено, не получится. Джейс прижимает к оголенной груди слои ткани, неожиданно для себя смутившись наготы, и пара иголочек, что призваны скрепить между собой массивные лоскуты будущего костюма, впивается ему в бок. Он удивленно выдыхает, и это расценивается портным как знак раздражения или даже разочарования. Он осуждающе смотрит на своего гостя поверх толстых линз очков, кисти рук, обтянутые сухой кожей, прижимаются к широкой спине настойчивее, словно прозрачно намекают тому покинуть помещение ателье. — Надеюсь, хотя бы тематику своего костюма мне дозволено узнать, — вертит головой Джейс, силясь во всех этих складках и слоях ткани разглядеть сакральный смысл, — или вы просто вознамерились сделать из меня большую подушечку для игл? Потому что парочка из них уже впилась мне в бок. Руки мужчины от услышанного вздрагивают, он сам испуганно ойкает, начинает жутко суетиться. — Прошу прощения, — скомкано бормочет он, лицом зарывшись в слои ткани, что повисли на вытянутой руке Джейса. Он с ювелирной точностью находит этих тонких проказниц и спешно избавляет своего клиента от боли. — Начальные этапы самые сложные. Первая примерка таит в себе множество подводных камней, которые впоследствии могут испортить общий вид готового изделия. Он расправляет ткань на широких плечах, рулеткой измеряет расстояние от лопатки до кончика среднего пальца. — Костюм шьется по индивидуальным меркам, становясь штучным экземпляром. Портной вкладывает в него частичку своей души, оживляя ткань, даря ей ни с чем не сравнимое сияние и лоск. Мужчина дергает за рычаг, и платформа под ногами Джейса начинает медленно поворачиваться против часовой стрелки, отворачивая его от широкого зеркала, в которое он старался не смотреть. Но сейчас его взору предстало рабочее место хозяина ателье, и это уже было куда интереснее собственного скучающего отражения. — Честно признаться, Советница Медарда любит усложнять мне жизнь, — в голосе портного можно четко услышать недовольное ворчание. — Тематика маскарада и костюмы были выбраны исключительно ею. Мне же досталась роль творца, что каким-то магическим образом сможет применить выбранный ею образ к каждому из приглашенных гостей. На широком столе, что стоял под высоким круглым окном, были разбросаны отрезы тканей разных цветов и фактур. Чешуйчатая зеленая кожа, алый шелк, грубый серый лен, воздушный фатин — там было все и на любой вкус. Портновские ножницы лежали на стопке дорогих журналов, из маленьких ящичков под столом торчали ленты и смятые уголки листов. Над столом были так же прикреплены наспех нарисованные эскизы отдельных деталей костюмов. Кто-то точно придет в платье с воздушными рукавами-фонариками, у кого-то будет настолько длинный шлейф юбки, что придется просить других гостей быть чуть осмотрительнее и не наступать на дорогую ткань. Костюм кого-то будет кроваво-красного цвета, а кто-то будет с ног до головы облачен в оттенки небесной синевы. — Со многими получилось справиться без особого труда, — продолжает свой монолог мужчина, переместив руки со спины на крепкие бедра гостя. Вооружившись рулеткой и небольшим кусочком мела, он отмерял лишние куски ткани, перекалывал иголочки, едва ли умудряясь вместе с дорогим материалом не прихватить немного не менее дорогой кожи. — но с некоторыми… мне пришлось тяжко. — Звучит так, как будто я вхожу в их число, — усмехается Джейс. — Так и есть, мой дорогой друг, — смеется портной. — Я хоть и стар, но еще никогда в своей жизни не встречал двухметровых зайцев с телосложением величественного атланта. — Советница Медарда для меня выбрала костюм… зайца? Взгляд Джейса невольно выцепляет из множества почти одинаковых эскизов образ своего будущего костюма. Белоснежная тонкая ткань, почти слившаяся с его горячей кожей, расшитая на груди серебряной нитью и украшенная сверкающими камнями. — Очень надеюсь, что в вашу гениальную голову не пришла идея прикрепить к брюкам настоящий кроличий хвост, — опасливо костится на портного Джейс. Мужчина расплывается в улыбке, смеется низко, хрипловато и с надрывом, запинаясь на болезненном кашле. Поправляет съехавшую к кончику крючковатого носа оправу, непроницаемой чернотой глаз ведет по стройной фигуре Джейса. — А вы сами как думаете? — ехидно щурится он и обнажает выпирающие острые клыки, которые делают его лицо до жути зловещим. Джейс отводит взгляд в сторону, цепляется им за смятые листы на столе. На одном из них изображена фигура с раскинутыми в сторону руками, с которых ниспадала темная ткань, украшенная золотыми перьями. Воздушные, летящие росчерки черного грифеля по сероватой бумаге заземлялись плотной тьмой узких брюк и заканчивались золотыми туфлями на невысоком каблуке. Этот образ мог подойти как к юной девушке, так и к утонченному юноше. И Джейс невольно примеряет его на каждого, кто привычно оказывался рядом с ним во время собраний и пиршеств. Тщеславный, надменный и жестокий Сало хорошо смотрелся бы в нем, став отличным отражением своей темной и холодной души, а золотые украшения только подчеркнули бы его жадную до денег натуру. — Этот образ так же доставил мне немало хлопот, — говорит портной, убирая эскиз в стол. — Но спешу вас заверить, конечный результат получился потрясающим. — Даже не сомневаюсь, — улыбается в ответ Джейс. Взглядом проходится по своей фигуре, аккуратно ведет плечами, как бы проверяя всю эту хлипкую тканевую конструкцию на прочность. А затем снова обращает взор на мужчину, в просящем жесте приподнимает брови. — И все же прошу вас обойтись без заячьих хвостов. Без хвостов обойтись может и удалось, но вот с ушами дело иметь все же придется. Джейс старательно закутывает заячью маску в белоснежный лен, сверху кладет небольшой томик детских сказок, что любила читать маленькая Мэл. Это очередная ее прихоть — до наступления маскарада ознакомиться со сказками, среди десятков персонажей отыскать свой образ, проникнуться к нему симпатией и скрыть свою собственную личность под маской сказочного героя. Джейс, как послушный ученик, старался исполнить чужую волю, но сказки эти навевали откровенную тоску и сонливость. Он выкраивал несколько минут перед сном, силился прочесть их ранним утром, даже в перерывах между умственной работой и работой в кузнице пробовал увлечь себя незатейливыми историями о жизни и приключениях сказочных персонажей. Все без толку. Мысли от скуки разбредаются по своим делам, слова складываются в какую-то непонятную тарабарщину, и единственное, что способно удержать его внимание, — это красочные иллюстрации на некоторых страничках. Только глядя на них он понимает, что на маскараде будет и старый купец, и дерзкая торговка персиками, и хитрый лис, и глупый кузнец… Странно, что выбор Мэл в отношении образа Джейса не пал на того самого опростоволосившегося кузнеца, которого вокруг пальца обвела торговка персиками. Вот была бы умора. Хотя, если портной все же не смилостивится над ним, то пришитый кроличий хвост будет забавлять всех присутствующих не меньше. — Гордая птица несколько дней и ночей сидела на самой высокой ветке старого дерева и своим зорким глазом следила за лукавым змеем, не подпуская того к добыче. Джейс обращает свой слух, свой взор и всего себя в сторону, откуда доносился приятный, мягкий голос, украшенный очаровательным акцентом. Он откидывается назад, заставляя передние ножки стула оторваться от пола, выглядывает из-за груды металла, которая в скором времени превратится в новое гениальное изобретение. Виктор, чуть сгорбившись, сидел на табурете, взлохмаченной головой почти полностью загородив свет настольной лампы. Длинный палец изящно скользил по желтоватой бумаге старой книжки, очерчивая границу коротких строк. — Она знала, что если спустится на землю, если осмелится приблизиться к загнанной жертве, то тут же погибнет от ядовитых клыков голодного змея, — продолжает читать вслух он. Золотистые обрезы книги кажутся Джейсу знакомыми, и, прислушавшись к произнесенным слова друга, он сокрушенно понимает, что опростоволосился, как тот самый кузнец из сказки, что бросил где-то на видном месте запретную книгу, а Виктор не смог противиться своему любопытству и заглянул-таки в интересный, не похожий на привычные библиотечные книги, томик. Но будет глупо набрасываться на него сейчас, вырывать сборник сказок из рук и говорить, что он не имеет никакого права даже взгляд свой обращать в его сторону. Это же просто книга. Просто глупые сказки, которые ни к чему не обязывают и ничего не требуют. Без контекста они не значат ровным счетом ничего. И все же Джейс решает аккуратно поинтересоваться, где именно Виктор раздобыл столь интересный, редкий экземпляр. — Обнаружил его в стопке других книг, когда искал свой журнал, — отвечает тот, не отрывая увлеченного взгляда от сказочной истории. Уж кто бы мог подумать, что человек науки, в голове которого не мозги плавают, а крутятся шестеренки, будет получать удовольствие от чтения детских сказок. Но Виктор выглядел завороженным, полностью погруженным в происходящее на страницах сказки, даже немного сопереживающим. — Чтиво, кажется, сильно увлекло тебя, — хохочет Джейс, с неохотой спуская ноги со стола на пол. Длинная тень его могучей фигуры раньше него самого настигает освещенный настольной лампой силуэт друга и так привычно кладет на плечо свою теневую руку. — Чем закончилась эта сказка? — Как и все остальные, — отвечает Виктор, захлопывая маленький томик, — смертью. Не способные договориться между собой, они все втроем погибли. Доверчивый заяц умер от яда, лукавый змей от рваной раны, а гордую птицу сразила молния. Джейс аккуратно забирает из рук друга сборник сказок, старательно заталкивает к себе в нагрудный карман. Он знает, что Виктор не будет задаваться вопросом, по какой причине он так поступает, и может спокойно забрать книгу без всякой необходимости придумывать глупые оправдания своей беспечности. — И какова мораль сей истории? — спрашивает он. Виктор жмет плечами: — Нужно жить в мире и согласии, научиться не только слушать, но и слышать друг друга. — Как раз то, чего нам никогда не удастся достичь. — Именно. Джейс задумчиво смотрит на свою длинную тень, взобравшуюся на противоположную сторону. Интересная аллегория на него самого и на то, как он взобрался на самую вершину Совета, практически став ее частью. Самый юный ее член и в то же время самый амбициозный был, кажется, единственным, кто так открыто проявлял свою неприязнь к новоявленному лицу прогресса, к золотому мальчику, к защитнику завтрашнего дня. Сало ненавидел Джейса. Все это понимали. И Мэл сейчас очень тонко намекнула, что если они не научатся договариваться между собой, то оба рухнут с пьедестала власти. Птица хоть и увидит первой смерть загнанного кролика, но впоследствии сама погибнет, сраженная собственной гордыней и злобой. Интересно лишь одно: скудных умственных способностей Сало хватит, чтобы он сам до этой простой истины додумался? Или ему в очередной раз придется все разжевывать? — Написанные моими предками сказки не являются пророчеством, — спешит оправдаться Мэл, стоя в дверях примерочной комнаты. — И не являются каким-то таинственным предупреждением. Твои ученые мозги, Джейс, слишком глубоко зарываются, ища в простых словах сакральный смысл. Его там нет. По крайней мере, не на той глубине, где ищешь ты. Джейс, следуя безмолвному приказу портного, расставляет руки в разные стороны, позволяя проворным пальцам мастера забраться под тонкую ткань пиджака, коснуться белоснежного шелка на груди. — Написала бы в таком случае пояснительную записку, — качает головой Джейс, смотря на собеседницу через отражение в зеркале. — Потому что кто-то точно найдет в простой детской сказке угрозу его драгоценной жизни. Вот увидишь. И он обязательно явится на твой праздник с парочкой двухметровых вышибал. — Сало не располагает таким ресурсом, — смеется Мэл. Джейс осекается, услышав знакомое имя. Значит, его теория оказалась верна, и Сало точно будет на маскараде в костюме гордой, но ужасно глупой, птицы. Жаль, что его наряд портной давно приготовил, потому что Джейс только что придумал ему более подходящий образ. Ощипанного петуха, например. Будет отлично сочетаться с его туповатым взглядом и вечно сморщенным носом. — Знаешь, Мэл, ты слишком хорошего мнения о нем, — обернувшись к девушке, говорит он, — надо было тебе выбрать для него образ… Дай-ка подумать… Он старается вспомнить, о ком еще читал Виктор, вернувший себе сборник старых сказок с позволения Джейса. Он отдал его лишь с одним условием: читать Виктор будет вслух. Странная прихоть, которая, на удивление, не встретила никакого сопротивления. Виктор никогда не противился воле своего друга и партнера, молча терпел все его выходки, поддерживал все его нелепые начинания. Он безоговорочно верил в гениальность ума Талиса так, как не верил больше никто. Даже матушка порой просила Джейса быть чуть сдержаннее. Виктор же просто сокрушенно качал головой, но покорно следовал в заданном другом направлении. И он с удовольствием читал эти странные, чужеземные сказки, полные жестокости и печали, призванные не успокоить капризное дитя, а напугать его до потери речи. А Джейс с удовольствием слушал, ведомый тихим, размеренным голосом Виктора, погружался в темные недра жутких историй, искал и находил в них саму суть. Она была жестока, бескомпромиссна и хладнокровна, она хлестко била по сознанию, гнала прочь наивные мысли о долгом и счастливом будущем. Сказки, написанные предками Мэл, звучат как печальные истории их собственных ошибок и потерь, как предостережение о том, что если мир не изменится, то все снова повторится. — Этот цикл нельзя прервать, — в заключение очередной прочитанной сказки сказал Виктор. — Змей, кусающий себя за хвост, не прекратит это делать, потому что в этом и заключается его предназначение. Все в мире взаимосвязано, и конец для одних знаменует начало для других. Это касается не только людей… это касается всего. Джейс в тот момент поймал себя на мысли, что искренне восхищен Виктором, и он ужасно жалеет, что такой тонко чувствующей натуре запрещено появляться в узких кругах влиятельных богачей лишь по причине своего неблагородного происхождения. Им должно быть глубоко плевать на то, откуда родом этот невероятно умный, начитанный и располагающий к себе юноша, они должны увидеть в этом ослабшем, болезненном теле яркое пламя жажды жизни и познаний. Увидеть, восхититься и всем сердцем полюбить. Не пустоголовый Сало должен появляться рядом с Джейсом на подобных вечеринках, а Виктор. Именно Виктор должен быть там, блистать своим умом и тонким чувством юмора, поддерживать Джейса в мгновения, когда ему это необходимо… А ему это ужасно-ужасно необходимо. Ведь в него больше никто не верит — все только ждут, когда юный ученый либо явит миру свое гениальное творение, либо сгинет в безызвестности, доведя свой гениальный ум до сумасшествия. И он вынужден возвращаться в лабораторию, волоча за собой тяжкий груз сомнений и страхов, чтобы там суметь немного оттаять и выдохнуть. Посмотреть в теплые медовые глаза друга и почувствовать сахарную сладость на языке. Тонкая игла ревности вонзается в бок, заставляя все тело содрогнуться от спазма. — Прошу прощения, — тут же откликается портной, суетливо прищипывая чуть меньше ткани и тщательнее проверяя, чтобы вместе с ней не было захвачено немного бронзовой кожи. Джейс ничего не говорит в ответ. И сглатывает желчь, подкатившую к горлу, обещая себе, что даже мысли подобной больше не допустит. Мерзкое общество непременно извратит светлый образ Виктора, захочет завладеть им, попытается обвязать вокруг тонких запястий крепкую нить, чтобы впоследствии использовать его как свою прекрасную марионетку. Они захотят уподобить его себе, а если не добьются в этом успеха, то просто вышвырнут сломленного человека на улицу. Джейс этого никогда не допустит. Он будет оберегать Виктора, ограждать его от лишнего внимания, прятать его от пытливых взглядов. И все же… Как же ему хотелось, чтобы рядом был именно Виктор, а не раздражающий Сало. — Придумала бы ему костюм огромной гнилой фасолины, — раздраженно выпаливает Джейс, нервно скрещивая руки на груди. Ткань, на удивление, достойно выдерживает этот его гневный порыв, и они с портным обмениваются восхищенными взглядами. — Джейс, ты же знаешь, что я не могу так унизить гордого Сало, — мурлычет Мэл, своими теплыми ладонями поглаживая напряженную спину. — Могла бы просто его не приглашать. — Этого я тоже не могу сделать. — Значит, он точно будет, — оборачивается Джейс, взглядом цепляясь за стальной отблеск в девичьих глазах. — А кого ты еще позвала? — Всех, кого я действительно хочу видеть, — беспечно жмет плечами Мэл. Джейс едва ли сдерживается, чтобы не скинуть с себя руки Мэл вместе с этим глупым карнавальным нарядом. Воротник рубашки давит на горло с такой силой, что становится трудно дышать, но это уберегает его от фатальной ошибки, в которой он просит подругу обратить свой взор в сторону его партнера. Никто из них не горит желанием друг с другом взаимодействовать. Даже если об этом их попросит Джейс. Границы его дружбы с Виктором заканчиваются там, где начинаются границы его отношений с Мэл. Это никак нельзя изменить. Это закономерно. И это ужасно раздражает. В назначенный вечер Джейс неожиданно для себя становится чрезвычайно нервозным и подозрительным. На удивленно приподнятые брови Виктора недовольно фыркает и угрюмо зыркает потемневшими глазами. Он в одном шаге от того, чтобы отказаться от всей этой затеи, остаться здесь, в маленькой лаборатории, в компании молчаливого Виктора и наполовину собранного прототипа ускорителя элементарных частиц. — Что-то нет у меня настроения идти на этот званый ужин, — демонстративно потягивается он, создавая видимость жуткой усталости. Виктор оттягивает эластичную резинку защитных очков и с громким шлепком перемещает их себе на макушку. Пара непослушных прядей теперь топорщится так, что тонкая тень на стене обретает демонический рогатый облик. — А как же инвесторы? — спрашивает он, отодвигая в сторону спаянный элемент и протягивая руку за новым. Джейс опережает его, сам берет болванку, вкладывает ее в ладонь друга. Он воспринимает это своей важной миссией — в такие моменты становится ценным ассистентом, правой и незаменимой рукой. В такие моменты он испытывает странное, щекочущее чувство от мысли, что подчиняется партнеру. Виктор редко дает волю эмоциям, не позволяет себе переступать за черту личных границ. Он сознательно не делает этот важный шаг вперед, отдав предпочтение идти с партнером нога в ногу, хотя, если быть откровенным, опыта, умственных способностей и смекалки в нем гораздо-гораздо больше, чем в вечно улыбающемся Талисе. Виктор прекрасно справляется в одиночку, в то время как Джейс без Виктора не может ровным счетом ничего. Разве что поулыбаться на очередном званом ужине и тем самым получить на свой счет пару сотен золотых монет для финансирования их очередного изобретения. Из сумеречного мрака холодного вечера он едва ли выцепляет строгий профиль своего друга. Если бы Виктор хотел — мог бы одной только фразой, сказанной своим восхитительным голосом, заполучить все деньги мира. Прикажи он отказаться от всех благ земных, отречься от несметных богатств и низменных удовольствий, — это было бы исполнено мгновенно. И Джейс был бы среди первых, кто покорится чужой воле. — Если ты не придешь к ним, то они всей толпой заявятся сюда, — в довольно строгой интонации произносит Виктор, но в уголках губ все же проскальзывает тень коварной улыбки, — а меня такое положение дел не очень-то радует. — В таком случае знай, что я иду на съедение голодным акулам лишь по твоей просьбе, — ухмыляется Джейс. — Манипулятор из тебя просто никудышный, — бросает вслед уходящему другу Виктор, натягивая обратно защитную оправу на глаза. Джейс подбирает с пола бумажный сверток, запихивает его себе подмышку. Открывает массивную дверь их маленькой, уютной лаборатории, замирает у самого выхода, тоскливым взглядом коснувшись сгорбленной фигуры. Слова о том, что Виктор, в отличии от него самого, является самым искуснейшим манипулятором, которого только можно было встретить, так и остаются во рту невнятной массой, которую он звучно сглатывает. Сердце сбившимся ритмом откликается на это действие, и легкая дрожь касается кончиков пальцев. Он почти бесшумно закрывает за собой дверь, не желая лишний раз сбивать с рабочего настроя своего партнера, и обещает, что как только разберется с инвесторами, обязательно вернется сюда. Ведь если этого не сделать, то увлеченный научной работой Виктор всю ночь проведет в лаборатории, а затем весь следующий день будет носом клевать и буксовать на каждой формуле. Мысль о сонном друге теплой негой растекается по телу, накрывает уютным одеялом продрогшие плечи и немного успокаивает натянутые до предела нервы. Он делает глубокий вдох, медленно выдыхает и ступает прочь. Джейсу требуется чуть больше часа на сборы. Костюм, сшитый по его индивидуальным меркам, сидит на крепком теле как вторая кожа. Расшитые серебром воротник и манжеты деликатно переливаются холодным блеском на свету, белоснежные перчатки сквозь кружевное плетение пропускают карамельный цвет кожи, смешиваясь с ним, создавая новый, ни с чем не сравнимый оттенок. Он смотрит на свое отражение и понимает, что в сокрытии лица маской нет никакого смысла, потому что нет среди присутствующих второго такого статного, широкоплечего и грациозно двигающегося мужчины. Джейс Талис, как и его восхитительный костюм, вариант штучный. Но все же правила маскарада требуют сохранения анонимности до определенного момента, а он не из тех, кто обычно плюет на чужие запреты. Он приходит последним. У самого входа едва ли успевает натянуть на лицо забавную маску с очаровательными кроличьими ушками, призванную скрыть ото всех его истинную личность. Чистой воды абсурд. Внутренний двор здания совета на удивление оказывается достаточно просторным, чтобы вместить в себя все это множество гостей, лица которых скрыты диковинными масками. Высокие мраморные колонны, обвитые благоухающими цветами, колышущиеся на прохладном ветру шелковые ткани, треск поленьев в широких чашах, расставленных по периметру. Обнаженные по пояс мужчины, отбивающие своими крепкими ладонями на барабанах понятный только им ритм, полуголые девицы, с подносами полными ярких напитков, кочующие от одного скопления гостей до другого, каждый свой шаг сопровождали звоном монет, обвязанных вокруг их тонких лодыжек. Густой туман, как непроницаемый купол, закрывал творящееся вокруг празднество от строгого лика восходящей луны. И в самом центре всего тихого хаоса этого была стройная, облаченная в черное чешуйчатое платье, фигура виновницы торжества. Ее лицо скрывала не маска, а широкий капюшон, и свет дикого пламени отражался от темной ткани холодным стальным блеском. От нее за версту разило опасностью и угрозой. Движения ее были мнимо плавными и размеренными. Джейс знал, что она пристально следит за ним. Они все… пристально следили за ним. И среди обезличенных гостей он без труда различает знакомые образы. Парочка Советников мило ворковала в самом дальнем углу шатра, скрывшись за массивной колонной. Хозяин сети ресторанов едва ли уместил свой массивный живот в пестрое платье, а его прекрасная супруга так и норовила ускользнуть от него к другому не менее богатому, но внешне более привлекательному партнеру. Маленькую фигуру Профессора так же было довольно сложно спутать с кем-то другим, и то, как он забавно семенил в сторону Джейса, вызывало улыбку на лице оного. — Думаю, нам с вами, господин Талис, не было никакого смысла скрывать лица под масками, — тараторит он, воодушевленно всплеснув рукой с зажатым в ней бокалом и случайно пролив на песчаную землю пару капель. Мэл настолько ответственно подошла к подготовке праздника, что привезла песок с родных берегов. Это… вызывает только уважение. Джейс склоняет голову, создавая видимость глубокой задумчивости. — Быть может вам как-то и удалось узнать мое имя, но лично я под маской… султана… не вижу знакомого лица, — нарочито серьезно говорит он. — Ох, неужели? — подхватывает чужой игривый тон Хеймердингер. — Вы — единственный, кто оставил мне столь лестный комплимент, юноша. Благодарю вас за это! Маленький султан залпом осушает бокал и тянется за новым. Улыбчивая наложница нарочито медленно опускается на колени перед широкоплечим гостем, смотрит в его глаза пристально, с явным желанием уединиться с ним где-то за другой мраморной колонной. Джейс одаривает ее скупой улыбкой, забирает с подноса последний оставшийся бокал и отворачивается, вознамерившись отыскать свою очаровательную Советницу. — И кто же предстал перед нами? — звучит с другой стороны противный, визгливый голос. Сало. Джейс даже не хочет смотреть в ту сторону, потому что прекрасно знает, как выглядит этот мерзкий во всех смыслах Советник. — А вы разве не видите? — включается в неприятный разговор Хеймердингер. — Это же невинный зайчик из сказки о трех немых глупцах. — Странно, что вы… — готовится огрызнуться Джейс, в очередной раз не отказав себе в удовольствии упрекнуть надменного Сало в чрезмерной глупости и недальновидности, но осекается, когда видит во что одет тот. И это вовсе не костюм гордой птицы, что был запечатлен на эскизе портного. Это что-то гораздо-гораздо простое, приземленное… схороненное в сырой земле, случайно раздавленное подошвой ботинка. Сало горделиво носил костюм дождевого червя, но имел глупость насмехаться над образом Джейса. — Знаете, не хватает пушистого хвостика, — говорит он и заводит руку за спину, как бы показывая, где именно должен этот хвостик находиться. Джейс смыкает челюсть так, что желваки начинают ходить, а руки сжимает в кулаки до побелевших костяшек. Он с удовольствием сделал бы Сало свой хвостик из этой чертовой руки, сначала вырвав ее, а затем воткнув в… — Я бы на вашем месте, господин червь, так не шутил, — Хеймердингер буквально чувствует жуткую ауру, исходящую от казалось бы невинного зайчика, и спешит как можно скорее загасить пламя конфликта. Не хватало, чтобы праздник закончился чьей-то трагичной кончиной, — иначе вы можете ненароком оказаться под чьей-то ступней. — Как и вы, — сконфуженно, но все так же надменно произносит Сало, трусливо ретировавшись прочь в шумную толпу. — Не обращай на него внимания, мальчик мой. Хеймердингер старается звучать как можно тише даже не смотря на то, что всем присутствующим глубоко плевать на произошедший конфликт. Захмелевшая толпа разбивается по парам, разбредается по широкому двору, начинает кружится в странном, немного жутковатом танце. Ритм барабанов ускоряется, шелест золотых монет становится все громче и громче. Очаровательные наложницы нараспев тянут слова незнакомой песни, и все это превращается в какой-то безумный, чахоточный сон, объятый дурманящим туманом. И в эту тонкую, зыбкую пелену опиумного бреда вторгается строгий, инородный стальной отзвук, похожий на удар молота о камень. Ритмичный, но размеренный и неспешный. Джейс невольно цепляется за него, приняв как что-то до боли знакомое, почти родное, голодным взглядом рыщет по качающимся фигурам, пытается отыскать источник звука. И находит. В самой дали, в том месте, где ранее схоронилась пара Советников, где всего несколько мгновений назад они мило ворковали и были в одном шаге от того, чтобы раскрыть друг перед другом свои истинные лица. Тот самый, сотканный из самой тьмы, костюм, расшитый чистым золотом, с ниспадающими с острых плеч волнами золотистых перьев, что искрящейся пылью опадали к ногам, облаченным в сверкающие ботинки. Каждый их шаг сопровождался громогласным ударом металла о раскаленный камень, и искры от этого касания разлетались в разные стороны, дымящимися угольками оставались на песке. Маска, за которой скрывалось чужое лицо, была сделана из тончайшего шелка, украшена россыпью янтарных камней с золотыми нитями. В непроницаемой ее темноте ярче всех драгоценностей, ярче адского пламени, горели глаза, что неотрывно следили за беззащитным и невинным кроликом. Все как в той глупой детской сказке. Джейс ловит этот пристальный взгляд, ловит за хвост странное чувство дежавю и невольно смаргивает тревожное наваждение. Таинственный образ его преследователя мгновенно исчезает. Он просит прощения у Профессора за то, что вынужден оставить его в гордом одиночестве, и не задумываясь ныряет в людскую реку, опьяненную жгучими напитками, введенную в транс барабанным ритмом, обезумевшую от головокружительных танцев. Чьи-то горячие ладони оглаживают его широкую спину, чье-то горячее дыхание опаляет его оголенную кожу. Его пытаются задержать, остановить, настойчиво тянут назад, не позволяя вырваться на свободу. В узком просвете он всего на мгновение замечает Мэл, подошедшую к тому самому гостю. В следующее мгновение видит, как она склоняется к нему настолько близко, будто лично знакома с ним, будто доверяет ему так же, как доверяет самой себе. Она позволяет тонкой кисти, облаченной в черную перчатку, приблизиться к ее лицу, осмеливается острым кончиком языка коснуться пальцев, поддеть идеальной округлой формы виноградину, зубами сжать ее, раскусить. Темный сок стекает от уголка ее губы вниз по подбородку, но гость небрежно смахивает сахарную каплю, прижимает ладонь к теплой щеке. Джейс должен был взорваться от приступа ревности, должен был задохнуться от ярости, но он лишь завороженно смотрит на то, как его девушка пьет алый, горячий, перченый напиток из одного бокала с другим мужчиной… …или женщиной. Потому что не было в этой стройной, изящной фигуре ничего мужественного, не было ничего грубого и жестокого. Одна лишь мягкость, манящая привлекательность и будоражащая воображение властность. Мэл звонко хохочет, льнет к неподвижно стоящей фигуре, юркой змеей ластится вокруг. С присущей лишь ей одной нежностью оглаживает золотые узоры на груди, расправляет одно из своеобразных крыльев, скрывая под ним тонкую руку, согнутую в весьма странном и довольно подозрительном положении. Она обращает свой пытливый взор туда, куда указывает ей гость, и встречается с растерянностью, застывшей в глазах Джейса. И так же по-змеиному грациозно движется в его сторону. — Обожаю эту мелодию, — вместо слов приветствия говорит она, перехватывая чужие ладони. Одну из них сама кладет себе на тонкую талию, другую сжимает теплыми пальцами, — потанцуй со мной. Джейс покорно выполняет просьбу хозяйки маскарада, но сам мысленно находится не рядом с ней. Он снова блуждает среди высоких колонн, обвитых пышными цветами, лавирует между мерно качающихся пар, ускользает от настойчивых касаний полуголых наложниц. Он длинной тенью следует за образом гордой птицы, изо всех сил старясь поймать ее, но ничего не выходит. Призрачный образ так и остается на периферии его взгляда, а ладони неприятно саднят от острого золотого песка, забившегося в складках кожи. Он в нетерпении закусывает нижнюю губу, и вкус дурмана, осевший на ней, парализующим ядом растекается по языку. Он обращает свой взор на партнершу, и стальной холод ее глаз немного остужает его пыл. Ему снова удается взять себя в руки, а манящий образ гостя ненадолго оставляет его в покое. Но лишь ненадолго. — Маскарад окончится снятием масок? — задает он вопрос, как ему кажется, самый обыденный и невинный. Такой же невинный, как и его белоснежный образ. Мэл ехидно улыбается, края ее капюшона раздуваются, и выглядит она в это мгновение угрожающе, почти опасно. — Чью маску ты так жаждешь снять? — вместо ответа вопрошает она. — Кто затуманил твой разум, милый зайчик? — Тот, с кем ты только что говорила, — неожиданно честно признается Джейс. Это все дурман, дым и пары алкоголя. И цветы, что источают чистый опиум. — Знаешь, Джейс, — имя из ее уст сейчас звучит не так, как обычно. И улыбка ее не такая, как всегда, — ты весьма предсказуем. — В смысле?.. Он едва ли держится на ватных ногах, но покорно следует за чужой рукой, что ведет его как можно дальше от шумной толпы. Высокий дымный купол сменяется чистым звездным небом, а кирпичные стены внутреннего двора здания совета превращаются в мягкие, прозрачные полотна золотистой вуали. Его роняют на мягкие подушки, окуривают сладкими благовониями. Вдалеке слышится шум чужих голосов, удары влажных ладоней о тонкое полотно барабанов и смех опьяневших наложниц. Он сам чувствует себя ужасно пьяным, разум его словно плавает в сладком мареве, а мысли слипаются между собой, превращаясь в один сахарный комок. Но в его руки вкладывают еще один теплый бокал, тонкий край его прижимают к губам, практически насильно вливают внутрь жгучий напиток. Он кислотой разъедает внутренности, от него снова немеет язык, и в голове становится слишком тихо и пусто. И он определенно тронулся умом, если снова видит перед собой этот призрачный образ незнакомца, скрытого под маской черной птицы. — Подойди ближе, — сладко бормочет Мел, протягивая пустоте свою ладонь. Но пустота эта с явной неохотой откликается, и подает руку. — Ты затеяла опасную игру, — мягким голосом говорит пустота. Таким знакомым, родным, обожаемым. С привычными паузами и привычным акцентом. Джейс хрипло смеется, смиряясь со своим собственным безумием. Он точно сошел с ума, если грезит о своем лучшем друге и верном партнере в столь… откровенный момент. — Я не играю чужими чувствами, — парирует Мэл, грациозно поднимаясь на ноги. Подходит к незнакомцу, медленно обходит его по кругу, останавливается прямо за его спиной. Пышной грудью прижимается к ровной спине, руками скользит по сверкающей в сумраке ткани. Губами невесомо касается четко очерченной линии челюсти, с жаром выдыхает: — Я лишь помогаю им раскрыться. Сталь в ее глазах плавится от жаркого пламени костра, от томного, шального, безумного взгляда Джейса. Ее проворные пальчики бегут вверх по чужой груди, путаются во взъерошенных коротких волосах, поддевают тонкие шелковые ленты. — Ты все еще хочет знать, кто скрывается под этой маской? Джейс не в силах более мыслить разумно, превратившись в голодное животное, и в предвкушении, увязнув в сладкой истоме, кивает головой. — Я догадывалась, что ты чувствуешь влечение не только ко мне, — говорит она без тени обиды или разочарования. Она улыбается обворожительно, маняще, в каждое произнесенное слово вкладывает так много любви и желания, что голова кругом идет. — Твой трепет в отношении партнера невозможно было не заметить. То, с какой нежностью и любовью ты всегда отзываешься о нем, заставило меня призадуматься… Она оттягивает концы темной ленты, узел, связывающий их ослабляется, и красивая маска падает к ногам незнакомца. Незнакомца с голосом его лучшего друга, с манерами его лучшего друга, с лицом его лучшего друга. Виктор смотрит на искрящийся песок под ногами, на танцующие длинные тени, на разлитое ими вино. Джейс мгновенно трезвеет, сдергивает с лица свою дурацкую маску, бросает ее туда же — под ноги Виктору, старается сесть прямо, но беспомощно чертыхается и тонет в ворохе мягких подушек. Мэл здесь единственная, кого вся эта сцена ни капли не удивила. Она мягко оглаживает острую скулу, на фоне аристократической бледности кожи Виктора ее собственная кажется практически черной. — Нет ничего зазорного в том, чтобы испытывать влечение к своему партнеру, что стал ближе кровного брата, — говорит она и своими чувственными губами касается второй скулы. — Я чувствую, что ваши души, как две половинки одного целого, жаждут снова воссоединиться. И я хочу им в этом помочь. Она снова ластится к замершему Виктору, нежным прикосновением просит его поднять свои глаза на того, кто так отчаянно в нем нуждался. Золотые искры в них плавятся от обжигающего пламени, смешиваются с медовой сладостью, становясь единой тягучей массой. Черные провалы зрачков затягивают с непреодолимой силой, не оставляют малейшего шанса на спасение, и Джейс снова смиряется со своей незавидной участью. А Мэл лишь подбрасывает поленья в разгорающееся пламя, подводя ближе Виктора, подходя ближе сама. — На моей родине любовь не знает границ, ей не ведомы запреты. Она рождается от влечения, взращивается уважением и заботой, подпитывается лаской, — девушка с ногами забирается на мягкие подушки по левую руку от Джейса. Жестом предлагает сделать так же и Виктору. Тот колеблется, но аккуратно присаживается на самый краешек. — Ей нельзя дать какую-то определенную характеристику, потому что она может вспыхнуть от одного лишь взгляда, от мимолетного прикосновения. Она вторит своим словам, заглядывая в глаза Виктора, касаясь прохладной кожи на щеке. Взглядом просит его склониться, сама тянется к нему. Ей нравится его смятение, робость, сковавшая его движения, видится жутко привлекательно. От мысли, что она в это хмельное мгновение властвует над ним, становится трудно дышать, но она быстро берет эмоции под контроль. Она может не терять голову от влечения, может анализировать в самый интимный момент. У нее опыта гораздо больше, чем у этих лаборантских зубрил, которые без ее помощи, наверное, так и обменивались бы томными взглядами, до самой смерти не познав прелесть взаимной любви. Но она великодушна и щедра, она поможет им взрастить это прекрасное чувство, за руку проведет в царство наслаждения. — Просто доверься мне, — шепчет она в манящие, тонкие губы и, не дождавшись ответа, накрывает их своими сочными, влажными от слюны и алкоголя, губами. Джейс от такого вида чертыхается, силится сбросить с себя табун щекочущих мурашек и при этом не упустить из виду ни единого мгновения. В его широко распахнутых глазах ядовитой зеленью сверкает мольба и густые капли обиды черной смолой собираются у зрачка, растекаются по яркой радужке, почти полностью заполняя ее своей тьмой. Мэл разрывает поцелуй, рукой прижимается к затылку Джейса, с силой давит, заставляя уже его склониться. А он и сам не против, охотно идет на контакт, сминает мягкие, раскрасневшиеся губы своими сухими губами. Девушка сладко стонет, обмякает в чужих руках, блаженно прикрывает глаза. Джейс же смотрит на Виктора. Смотрит, как он дрожащими пальцами стирает влажный след с губ, как размазывает остаток поцелуя по коже. Смотрит, как привычно собранный, серьезный взгляд теперь подернут томной дымкой, как тяжелые веки дрожат, как густые ресницы вздрагивают при каждом малейшем движении. Смотрит, как яркий румянец проступает на острых скулах, придавая аристократической бледности кожи очаровательную живость. Смотрит, как завороженно Виктор глядит в ответ, как взглядом словно просит разрешения вторгнуться в чужую сладкую идиллию, стать неотъемлемой частью этого безумного эксперимента. Он всегда был таким любопытным, немного дерзким, смелым и даже капельку безумным, но так тщательно скрывал эту свою истинную натуру под обликом закрытого, нелюдимого, сдержанного ученого. Джейсу так хотелось порой растормошить его, снять с его лица бесцветную маску и увидеть его настоящим. Жадным, требующим, властвующим. Таким, каким он был сейчас. Джейс накрывает своей горячей ладонью узкое бедро Виктора, с силой сжимает пальцы, оставляя на нежной коже алеющие метки. Он зовет его к себе, этим действием приглашает присоединиться, и его не заставляют ждать. Хлестким ударом по руке, Виктор сбрасывает горячую ладонь с себя, на коленях придвигается как можно ближе, перекидывает больное бедро через раздвинутые ноги Джейса, садится сверху. Горделиво вздергивает подбородок, высокомерно смотрит на такого жалкого, просящего Джейса, демонстративно игнорирует его, уделяя все свое внимание очаровательной Мэл. То, что в своих постыдных мечтах представлял Джейс, прямо здесь и прямо сейчас происходило с ним. Он кладет свою широкую ладонь на талию Мэл, притягивает ближе к себе. Другой рукой расстегивает крохотные пуговицы на воротнике темной рубашки Виктора. Это все, что ему дозволено сделать, но он и этому несказанно рад. Мэл тянется к его лучшему другу за еще одним поцелуем, и к ней он более снисходителен. Их губы снова соприкасаются, разжигая в груди Джейса очередной пожар. Расплавленное желание густыми маслянистыми каплями стекает вниз, к его ужасно узким брюкам. Он упирается дрожащими ногами в зыбучий песок, с силой отталкивается, желая немного сменить положение. Виктор, сидящий на нем, не весит ровным счетом ничего и позволяет претворить в жизнь задуманное. Джейс пользуется его смятением, отодвигает высокий воротник рубашки, жадно припадает губами к тонкой шее. Как раз в том месте, где однажды случайно заметил крохотную родинку. Ох, как же она мучила его разыгравшееся воображение, как же терзала его затуманенный сладким сном разум. Как они все — эти маленькие коварные проказницы — изводили его от невозможности прикоснуться. Теперь он охотно наверстывает упущенное, восполняет дефицит прикосновений, делает сладкие грезы не менее сладкой явью. Виктор от неожиданности вздрагивает, и Джейс губами чувствует эту томную дрожь. И сквозь шум крови в ушах слышит сладкий стон, в котором утонуло его собственное имя. И это действует как спусковой механизм, как последний поворот ключа, как сорванная цепь. Это сносит крышу так, будто его снова впечатало в стену ударной волной от взрыва. Он перехватывает дрожащее тело под поясницей, сбрасывает его с себя, вдавливает в мягкие подушки. Оставшиеся крупицы самообладания просят его быть осторожным, и он, конечно же, аккуратно придерживает больное бедро Виктора, дабы избавить его от неприятных ощущений. Его лучший друг, замечательный и верный партнер, гость почти всех его влажных снов, его маленькая одержимость и огромное помешательство дышит сбивчиво, раскрасневшимися губами отчаянно хватает воздух, но глаза его полны того самого сладкого обожания и восторга. Он силится сказать слова благодарности за столь бережное отношение к собственному телу, но с губ срываются лишь короткие, едва уловимые всхлипы. Джейс торжествующе нависает над ним, довольный своей проделанной работой, удовлетворенный тем, что ему так легко удалось сломить чужую непокорность. Он наклоняется близко-близко, жаром своего дыхания опаляет желанные губы и шепчет: — Я не притронусь к тебе до тех пор, пока ты сам этого не попросишь. — А если я так и не наберусь смелости попросить? — мгновенно откликается Виктор. Вдоль широкой груди Джейса тонкими змеями скользят руки Мэл. Она выглядывает из-за плеча, ехидно улыбается, щекой трется о тонкую белоснежную ткань. — Ты уже это сделал, — мурчит она, толкая своего могучего зайца в цепкие лапы гордой птицы. — Ты уже обо всем попросил.