Шрамы

      5 МАЯ 1998       ДОМ УИЗЛИ       ЗА ЧАС ДО ПОЕЗДКИ НА КЛАДБИЩЕ СВЯТОГО ИЕРОНИМА       POV ДЖОРДЖ УИЗЛИ       Весь мир застыл. Парень сидел в своей комнате, вернее, бывшей его комнате — до тех пор, пока они с братом не перебрались в квартиру получше и поближе к магазинчику, чтобы всегда быть на связи с покупателями и поставщиками. В этой комнате застыл весь их прежний мир — мир братьев, которые были преисполнены волшебством и постоянно генерировали новые идеи. Может, они были глупыми — в конце концов, тогда им было по шестнадцать. Сейчас Джорджу было восемнадцать. Через год ему будет девятнадцать. А Фред… Фред так навсегда и застыл в этом восемнадцатилетнем возрасте, уйдя слишком далеко, в иной мир, куда даже искусные волшебники не решаются заглядывать.       Джордж поправил лацканы тёмного костюма — того самого, который они с братом покупали на Святочный бал. Некоторые ему говорили, что он зря это делает — продолжает окружать себя вещами погибшего брата. А как иначе? Брат был не просто частью его мира, как другие члены его семьи, пусть и близкой частью. Он был его второй, цельной составляющей. Он был всем. Как можно отвернуться от всего этого? Лишить себя последней части? Как можно вообще даже подумать о том, что нужно продолжать дышать в этом мире, когда рядом нет части твоей души?       Резкий стук в дверь заставил Джорджа подскочить с кровати и наставить палочку на дверь. Только через три секунды он смог выдохнуть, вспоминая, что война кончена, а все Пожиратели смерти ожидают поцелуя дементора в отвратительных, затхлых камерах. Видимо, ещё пройдёт немало времени, прежде чем война хотя бы немного начнёт отступать из воспоминаний чародеев и чародеек.       — Джордж? Пора выходить.       В их… (то есть, ЕГО, ЕГО, ЕГО) комнату зашла Флёр. Она, как всегда, была прекрасна — чёрное обтягивающее платье ниже колен с небольшим, едва заметным вырезом на декольте, чёрная длинная вуаль с сеткой, которую она наверняка решила надеть, чтобы скрыть свои слёзы. Волосы она заплела в длинную тугую косу и смахнула её на спину. Джордж знал, что после Битвы у Флёр появилась новая мания — она возненавидела свои волосы. Хотя парень и подозревал, что в первую очередь это из-за Паркинсон, которая на несколько минут победила Флёр и таскала её за волосы по самой длинной лестнице в Хогвартсе. По крайней мере, теперь Панси была мертва. Лишь запавшие скулы у Флёр и опустевший взгляд выдавали истинную степень её горя.       — Я знаю, что… Нет, не буду ничего говорить. Ты и сам сегодня наслушаешься многого, чего бы не хотел слышать. Так что, если ты решишь бежать: в любое время, в любое место — скажи мне. Я дам тебе ключи от «Ракушки». Сейчас там никого нет. Но нам правда нужно выходить.       Флёр произнесла последние слова с отчаянием, щипая свою ладонь левой рукой. Её французский акцент становился всё менее заметным, превращаясь в тягучий английский. Джордж поднял на девушку стеклянный взгляд, едва заметно кивнул, а затем неожиданно громко сказал:       — Как Габриэль?       Прекрасные глаза Флёр, цвета грозового неба, наполнились слезами. Больше всего на свете она винила себя в том, что не смогла полностью уберечь сестру от всех ужасов войны.       — Она не выходит из комнаты. Целитель смог спасти её лицо, но… бедняжка даже в зеркало на себя не смотрит. Она решила пойти на похороны, но закроет своё лицо маской — только глаза будут видны.       Девушку передёрнуло, и она добавила:       — Но она никогда, никогда не забудет, что ты её спас. Как и я.       Джордж спас сестру Флёр и потерял своего брата. Как иронично, должно быть, это звучало. Они оба были старшими (да, Джордж настаивал, что он старший, раз родился раньше на три минуты семнадцать секунд), они оба несли ответственность за младших. После войны Флёр оказалась единственной, с кем мог говорить Джордж больше одного предложения, и поэтому сейчас он не начал кричать или морщиться.       — Мне нужно помочь Молли с цветами. Мы будем внизу. Ждём тебя.       Флёр с едва заметной горькой улыбкой повернулась к парню и слегка дотронулась до его плеча, а затем мгновенно, словно фурия, унеслась из комнаты. Буквально через несколько секунд она была уже внизу. Джордж сделал ровно пять выдохов и окинул комнату прощальным взглядом. Он уже знал, что никогда больше не вернётся сюда. Он уже знал, что скоро эта комната станет памятником Фреду, в котором места ему не будет. Останется лишь навещать его изредка, рассказывая истории, о которых его брат больше никогда не услышит. Ещё взгляд — на стене висят разные колдографии: с матчей, вечеринок и с открытия их магазина. Моргает. Ещё один взгляд — и видит, как на двери шкафа всё ещё висит толстовка с буквой «Ф». Это кажется последним ударом, и Джордж, побледнев и в изнеможении, покидает комнату. Он чувствует, как паника заполняет его горло и лёгкие, как он перестаёт дышать. И вдруг он натыкается на приоткрытую дверь: там сейчас временно живёт сестра Флёр. Оттуда раздаются звуки истерического плача. Он медленно выдыхает и тихо, практически неслышно, приоткрывает дверь.       Ему тут же бросается в глаза её силуэт: Габриэль сидит на полу в чёрном брючном костюме, окружённая ещё десятком, как минимум, чёрной одежды. Девушка сидит, прижимая колени к голове. Её светлые волосы блестят в золотистом свете солнца, которое проникает в комнату сквозь большое окно. Джордж видит, как девушку бьёт лёгкая дрожь, и решает не пугать её. Подходит ближе, чтобы его шаги были ей слышны, и мягко произносит:       — Нам пора, Габриэль.       Девушка поднимает голову и тут же натягивает на лицо маску, оставляющую открытыми лишь её глаза — гораздо светлее, чем у сестры, практически прозрачные, в обрамлении длинных чёрных ресниц, и высокий лоб. Теперь она больше никогда не сможет показать своё истинное лицо. Габриэль выдыхает медленно и молча, а затем произносит:       — Я сейчас выйду. Мне нужно всего пару минут. Сестра уже внизу?       Джордж кивает, и девушка резво вскакивает. Она ещё раз смотрит на парня, теперь уже выразительно. Прекрасно понимая намёки, Уизли уходит, оставляя девушку в одиночестве. Ничего не говоря. Как и сказала Флёр, сегодня все будут много говорить. Так к чему разводить пустословные диалоги, когда не говорить, а выть хочется?       Медленными шагами парень вышел из комнаты, а затем спустился вниз. Ещё какой-то час, и он в последний раз увидит брата. И всё закончится.       POV ГАБРИЭЛЬ ДЕЛАКУР       Она не хотела открывать глаза. Ни сегодня, ни вчера, ни завтра. Никогда больше. Габриэль знала, что за тем, как она проснётся, раньше следовал её любимый ритуал — она смотрела в зеркало и ухаживала за собой. Теперь она едва выносит собственное отражение. Но и не открывать нельзя было: каждую ночь ей снилось, как Долохов полосует её тело, как она снова и снова падает на каменные ступени, как в спину ей врезаются острые камни. Она каждую ночь ощущает, как из её лица вырывают куски. И никогда не снится, что её спасли, и что война закончилась. Видимо, это и есть свойство кошмарных снов, о котором им как-то рассказывали на Астрономии. И, кажется, учили их бороться, только Габриэль сейчас не хотела этого делать. Кажется, она даже подсела на них и теперь была зависима, пытаясь вновь и вновь вызывать кошмарные ощущения и дикую боль.       Но открыть глаза нужно было. Сегодня, спустя три дня после окончания хаоса, был день похорон. Каждая семья в Магической Британии потеряла родных, друзей и близких. Семья Уизли не стала исключением. Они потеряли своего сына. Габриэль иногда казалось, что он вот-вот выскочит на неё из-за угла со своей доброй улыбкой и предложит что-нибудь для розыгрыша её друзей, а девушка с высокомерной улыбкой и гордо поднятой головой с достоинством откажется, считая это гораздо ниже её умственных способностей. Она не знала, что он лишь забавлялся и считал её «маленькой Габи».       Как бы ей хотелось, чтобы этого дня не было! Исключили из календаря, пропустили, забыли. Но прощание с близкими людьми — важная часть жизни. Хотя бы ради того, чтобы провести некоторое время в скорби, а затем начать понемногу двигаться дальше. Для выживших жизнь продолжалась и, увы, на месте не застыла. В Министерстве вон уже вовсю занимали свои места чиновники и готовились к выбору нового министра, а школы начинали восстанавливаться. Габриэль знала, что в её горячо любимом Шармбатоне уже не будет по-прежнему: школу восстанавливают, чтобы успеть к началу нового года, а от мадам Олимпии останется лишь памятная табличка у входа в школу. Ну и, возможно, когда-нибудь ей поставят памятник за проявленный героизм.       — Это твоё платье.       Флёр ворвалась в комнату и небрежно бросила на кровать сестры чёрное, с синеватым оттенком шикарное платье. Габриэль тяжело вздохнула и твёрдо ответила:       — Я уже нашла себе костюм.       По крайней мере, он прикрывал все её шрамы на ногах и руках. И не нужно было думать, как и кто на неё посмотрит, вот даже как сейчас Флёр — с болью и сочувствием. Девушка подсела к сестре на кровать и взяла её за руки, а её длинные локоны, заплетённые в тугую косу, касались плеча Габриэль.       — Габриэль, моя милая маленькая сестричка… Ты не должна была видеть этого, ты не должна проходить через всё это. Ты прекрасна, не смей даже думать обратное, и я…       — ПРЕКРАТИ!       Истошно завопила Габриэль, с бешенством скидывая с себя руку сестры. Этот разговор был не первым. И даже не десятым. И младшая Делакур всё понимала: что она остаётся симпатичной, что людям сейчас плевать, как она выглядит, что она должна благодарить Мерлина за то, что осталась жива и со всеми конечностями. Только разве такое осознаешь вдруг по щелчку пальцев? В конце концов, Флёр сама приложила руку к тому, чтобы её сестра слишком пристально следила за своей внешностью.       — Габи…       Глаза старшей сестры наполнились слезами, и она отодвинулась, выдерживая дистанцию. Габи откинула одеяло и заговорила спокойным, ледяным голосом, переходя на французский:       — Дражайшая сестра, спасибо за беспокойство, но я в порядке. Гораздо лучше, чем Билл, который потерял брата. Не нужно обо мне беспокоиться — иди к мужу, прошу тебя. Я оденусь и ко времени выезда на кладбище буду полностью готова. Пожалуйста, Флёр, уходи.       Старшая сестра ещё раз громко всхлипнула и решила покинуть комнату, а младшая провожала её взглядом с оттенком вины. Не нужно было на ней срываться, но она так больше не могла. Не могла заглушать боль молчанием.       И, наверное, поэтому собралась очень быстро. Все эти механические рутинные вещи дарили ей какое-никакое, но успокоение. Поэтому она с каким-то остервенением взялась за укладку — чтобы ни один лишний волос не выглядывал из прически. Девушка быстро надела чёрные штаны, чёрную рубашку и чёрную мантию — всё, чтобы не видеть своего тела. Потом наступил черёд лица. Сначала она надела маску, но затем, словно в приступе самоуничтожения и мазохизма, подошла к зеркалу. Прикрыв глаза, она пыталась вызвать в памяти свой прошлый образ — изящные черты лица, пухлые губы, ровную кожу.       А когда открыла глаза, перед ней предстал ужас во плоти: вся правая сторона лица была испещрена мелкими шрамами, а их всех пересекал огромный, сшитый (хотя и довольно аккуратно) шрам шириной в два сантиметра. Он шёл от горла, проходил через губы, нос и рассекал тонкую бровь. Увидев себя в отражении, Габи молчала от силы минуту, а затем, забывшись в приступе истерии, осела на пол.       Она обхватила ноги руками и начала качаться из стороны в сторону, издавая протяжные звуки, а затем укусила себя за руку, чтобы заглушить их. Лишь через несколько минут она поняла, что в комнате кто-то стоит. Это был Джордж Уизли. Впервые на её памяти он был одет в чёрное, с уложенными (наверняка, миссис Уизли настояла) волосами.       Габриэль уже через секунду натянула маску на своё лицо, хотя знала, что это было глупо. Но ещё хуже было то, что она так и не поблагодарила его за спасение своей жизни. Но как, как можно сказать спасибо человеку, который спас тебя, а в это же время его брата убивали?       — Я сейчас выйду. Мне нужно всего пару минут. Сестра уже внизу?       Джордж кивнул, и девушка посмотрела на него умоляющим взглядом. Пусть он выйдет, пусть. Она не могла смотреть на него, хотела вновь спрятаться в комнате. И он, кажется, понял её без слов и вышел из комнаты.       Габриэль подошла к зеркалу, сделала длинный выдох и теперь пообещала себе пережить этот день. А об остальном она будет думать завтра.