Шрамы

      — Серьезно, Уизли? Из всех мест, в которые ты… Водоем? Ты смеёшься надо мной или издеваешься?       Габриэль даже не злилась всерьез — просто устало пыталась понять, зачем Джордж так поступил. После испытания на Кубке Трех Волшебников и сама Габриэль, и ее сестра… скажем так, опасались водоемов. Хотя, признаться, как-то выборочно. То есть бассейны их не пугали, а вот мест, в которых могли водиться сирены, они благоразумно избегали.       В тот раз Габриэль впервые почувствовала, что такое быть спасённой. И что значит — испытывать к кому-то благодарность. Не за сделанные уроки, не за какую-то материальную вещь — благодарность за то, что ее жизнь была в безопасности.       Пусть она и не помнила этих отвратительных существ, очень долго они всплывали у нее в голове по ночам, пока чудовище кошмаров не нашло себе новую пищу в виде Долохова.       — Да ладно, это было целую вечность назад. Не можешь же ты всерьез не любить море из-за ма-а-аленького происшествия.       Габриэль испепелила Джорджа взглядом, но стала потихоньку спускаться за ним, вниз, к волнам, по острым камням. От его помощи она отказалась, так что парень просто изредка оборачивался, чтобы увидеть, если она будет близка к тому, чтобы свернуть себе шею. Впрочем, девушка очень надеялась, что до этого не дойдет.       Морской соленый воздух был совершенно другой. И ветер здесь казался сильнее: он обдувал лицо девушки, и она пожалела, что не нанесла перед выходом свой любимый увлажняющий крем с экстрактом водорослей.       Теперь наверняка кожа снова будет сухой. Впрочем, это было не единственным минусом данной «прогулки», так что Габриэль решила не обращать внимания.       — Ты знала, что в древние времена именно море считали источником мудрости? И многие наши предки считали, что именно в нем черпают силу волшебники. Я до сих пор не знаю, правда это или нет. Но каждый раз, приходя сюда, я нахожу здесь покой. Сбегаю, когда меня все зае… мне все надоедает. Тут хорошо быть в одиночестве. Когда все твои мысли уходят из головы. Просто садишься и смотришь на море. Минута за минутой, пока солнце клонится к закату. Несколько раз я даже видел здесь нимфу. Но она пугливая, так что не переживай. После вчерашних переживаний тебе нужно найти что-то, что подпитает твои силы.       Девушка перевела дыхание, пока спускалась по огромным острым камням. Она порывалась остановиться уже несколько раз, но не хотела, чтобы Джордж считал ее слабой. А к основанию берега оставалось идти уже совсем немного, поэтому молча шла, слушая мужчину.       Всё в ней — каждая клетка, каждый нерв — пытались ему противостоять, и сдерживаться сейчас, и даже прислушиваться к его словам — для Габриэль было равносильно подвигу. Еще хотелось убежать, но она прекрасно понимала, что это уже будет чересчур. И поэтому сжала ладони в кулаки так сильно, что ногти царапали нежную кожу ладони.       Боль.       Она хотя бы приводила ее в чувство и отгоняла ото всяких необдуманных решений. Боль была источником заземления, приближения к реальности.       Каждый раз, когда ощущала, что призраки прошлого становятся слишком сильны — она тут же сжимала руки либо кусала щеку. И могла очнуться лишь тогда, когда чувствовала во рту железный вкус крови.       Вдох. Выдох.       И снова делала шаги, пытаясь перебороть дурацкое желание: «убежать поскорее». Ветер усиливался, хотя на небе ни одного облака, и она слегка дёрнула плечами, но молчала.       — Ты идёшь или нет?       Габриэль остановилась и посмотрела вниз. На фоне огромного, заледенелого моря стоял Джордж с теплой улыбкой, а рыжие волосы так ярко выделялись на фоне серого неба.       Веснушки практически побледнели, но она все еще отчетливо видела каждую на его лице. Выражение лица мужчины было таким приветливым, таким добрым, что девушка просто молча кивнула, продолжая спускаться.       Через несколько минут они оба, в полнейшем молчании и погрузившись каждый в свои мысли, подошли к морю, покрытому тонкой коркой льда.       — Акцио!       Джордж тихо прошептал — и в его руках тут же оказался теплый плед ярко-красного цвета и огромная корзина, наполненная свертками. Расстелив, он, не дожидаясь Габриэль, уселся на него, скрестив ноги. Девушка ждать приглашения тоже не стала — и аккуратно села с самого края, опустив ноги на темный песок.       — Почему ты продолжаешь прятать своё лицо?       Вопрос оказался неожиданным, и Габриэль удивлённо воззрилась на Уизли. Она думала, он будет обсуждать с ней то, что случилось вчера, то, от чего он её спас. Немного поразмыслив, девушка ответила:       — Я была идеальной, ты же видел. Каждая черта была... Мне никогда не приходилось задумываться над какими-то серьёзными вещами. Я любила учиться, у меня была состоятельная семья. Я знала, кем я стану. Знала о себе всё. Долохов… Он отнял у меня всё. Он отнял моё лицо, уверенность в себе. Он отнял мою молодость. И он оставил шрамы как ежедневное напоминание о том, что когда-то я была слабой, когда-то я провалилась. Если бы я бежала быстрее, если бы я не потерялась… Я не могу не думать об этом. И к тому же мои настоящие черты лица уже практически скрылись под этими. Раз в несколько недель, когда чары спадают и мне нужно их обновлять, я не узнаю себя, понимаешь? Шрамы сделали меня слабой, они меня сломали. Я ненавижу каждый из них.       — Шрамы — это просто шрамы, Делакур. Шрамы не определяют человека, они не определяют твой ум или то, хороший ты человек или нет. Они не могут рассказать твой характер. Они не расскажут людям, кто ты есть на самом деле. Какой твой любимый цвет, чем ты любишь заниматься. Никто этого не поймёт. Шрамы рассказывают твою историю. И не нужно этого стыдиться. Никто из нас не виноват в войне, и это самое сложное, что нужно понять. Шрамы показывают твою борьбу. И что ещё важнее — все узнают, что ты выиграла в этой войне. Ты должна понять одну вещь: ты была ребёнком. Ты не виновата. Ни в коем случае. Ты, как и миллионы детей, не должны были чувствовать на себе войн. Не должны были испытывать потерь, подвергаться пыткам и, сам Мерлин знает, чему ещё.       Джордж сначала говорил медленно, будто взвешивая каждое своё слово. Но потом, к концу речи, разгорячился и стал говорить быстрее, громче. Но на крик он не переходил, чтобы не напугать девушку. Он понимал, что с ней нужно вести себя крайне осторожно, так что пытался контролировать каждое слово, каждую мысль, которую собирался донести.       Разнервничавшись, мужчина достал из заднего кармана штанов помятую, полупустую синюю пачку и вытащил оттуда такую же смятую сигарету. Шепнув пару слов, она вдруг вспыхнула, и он закурил. Сделав пару затяжек, он повернулся и увидел, как Габриэль на него пристально смотрит.       — Что такое?       Но она не могла оторваться. То, как он говорил, давало понимание, что он тоже проходил через ад. Через собственный ад. И, возможно, их пытки отличались, но шрамы у них были одинаковые. Габриэль не могла не смотреть в его глаза — тёмно-синие, а на свету зимнего солнца они казались ещё темнее. Не могла и не думать о том, насколько он сильный, что никогда не скрывал своё ухо, и уже хотела задать вопрос, как вдруг он понял её без слов и провёл пальцами по ране.       — Она ещё иногда пульсирует. Представляешь, прошло пять лет, а фантомные боли происходят до сих пор. Иногда я забываю о том, что второго уха больше нет, представляешь? Только когда задену рукой голову — понимаю. Но я никогда в жизни не пытался его скрыть. Это не нужно никому. В первую очередь — мне. Каждый по-разному справляется со стрессом.       Габриэль усмехнулась и теперь смотрела на небо, разглядывая одиноких птиц, которые кружились вдали и, видимо, пытались найти друг друга.       — То есть, ты хочешь сказать, что твой способ справиться — это пить, а мой — убивать? Тогда нам нужно найти способ справляться со способом.       Джордж хмыкнул, но промолчал. В принципе, так оно и было. И добавить ему по этому поводу было нечего. Так что, дабы не делать этот разговор ещё тяжелее, чем он был, он просто начал доставать из корзины свёртки различных форм и размеров.       В самых больших из них были сладости: засахаренные леденцы, различного цвета помадки. В тех, что поменьше — фрукты: большая и спелая клубника, целая тарелка спелой, тёмно-синей, морозной черники.       — Это что?       — Я подумал, что тебе точно сейчас нужно будет подкрепиться. Узнал о том, что Флёр готовит какие-то супы для укрепления иммунитета и подумал, что это будет гораздо вкуснее.       И все его труды вознаградились: на лице Габриэль засияла улыбка, её глаза стали чище и прозрачнее. И, глядя на то, с каким восторгом девушка рассматривает еду, он остался доволен тем, что в этот раз смог угадать.       Девушка тут же напала на клубнику и стала жадно её поедать. Несмотря на зимнее время, ягода была достаточно крупной и сладкой, что напомнило ей о Франции. Там, в специальных теплицах и парниках, их учили ухаживать за многими вещами, но больше всего ей нравилось выращивать клубнику. Хотя бы потому, что можно было украсть и насладиться несколькими ягодками, пока мисс Видаль не видит.       Так они и сидели в полном молчании битых минут десять–пятнадцать: Габриэль, уминающая ягоду за ягодой и глядя на море, слегка покачиваясь, и Джордж, докуривающий сигарету и пристально глядящий на девушку, ощущая, что её радостное выражение лица почему-то доставляет ему неописуемое удовольствие, и тьма в его сердце потихоньку становится немного меньше, будто бы отступая.       Габриэль пыталась оттянуть время, но тянуть уже было некуда. Хоть Гермиона и сказала, что с тем мужчиной всё в порядке, она должна была ещё раз удостовериться в этом. Потому что, хоть здесь и было достаточно холодно, чувство вины и тревога обжигали её горло. Теперь она понимала, к чему ей снился тот странный кошмар.       — Как он?       — Он не будет подавать на тебя заявление.       Взгляд девушки стал жёстким, и она довольно резко ответила:       — Я не об этом, Джордж. Как он себя чувствует?       Мужчина пожал плечами и кинул в рот сливочную помадку ярко-жёлтого цвета. Спустя несколько секунд решил ответить:       — В шоке. Но физически он в полном порядке. Билл дал ему денег, рассказал, что у тебя случился нервный срыв. У Кроффорда была дочь. Она умерла примерно в твоём возрасте, так что он проявил полное понимание. И да, если захочешь пойти к нему и извиниться — лучше не нужно. Мы загладили ситуацию, как могли. Передали извинения от тебя, так что не переживай.       — Я просто… Я не хотела, клянусь. Но он напугал меня, и когда я увидела его метку…       Ей не хватало воздуха, и поэтому она сделала глубокий вдох, чтобы продолжить говорить.       — Я сорвалась. У меня перед лицом словно пелена стояла. Я видела и его, и не его. И только эта блядская метка смотрела на меня. Я не видела перед собой человека. Видела только убийцу, заслуживающего смерти. Именно поэтому я и на Малфоя сорвалась. Когда я подумала о том, сколько боли и страданий принесла его семья, а потом увидела, как Гермиона — чёрт побери, Гермиона-Героиня-Войны — рядом с ним… Как-то так.       Девушка закончила рассказ и обняла себя руками. Холодно не было, но по коже пошла дрожь. Каждое слово было пыткой, и она мучительно растягивала слова, пытаясь объяснить свой поступок в Рождественскую ночь. Оправдываться не пыталась — знала, что прощения ей нет. Но просто отчаянно хотелось, чтобы её поняли.       Конечно, Габриэль заслуживала порицания, наказания и, Мерлин ещё весть чего, но понимания ей отчаянно не хватало. Она закрыла глаза, чтобы не видеть, как смотрит на неё Джордж Уизли, прекрасно осознавая, что наверняка там кроется обвинение и непонимание.       Но она ошибалась.       В его тёмно-синих глазах не было ни намёка на упрёк. В его глазах светилось сочувствие и понимание и отчаянное желание помочь той, которая заслуживала этого. Поэтому он только тихо вздохнул и начал говорить негромко — хоть на берегу моря они и были одни, но сейчас этот разговор должны были вести только двое. Они говорили так тихо, чтобы даже птицы, ещё не улетевшие в тёплые места, не слышали их.       — Ты не виновата. Ни в том, что накричала на Драко, ни в том, что напала на Кроффорда. Ты не виновата в том, что тебе не объяснили разницу. Тебе не донесли то, что не все Пожиратели шли на эту войну добровольно. Кого-то шантажировали родными, кого-то просто принуждали. Многие из них были молодыми людьми с простой тягой к власти, но уже очень скоро они пожалели о сделанном выборе. Да, наказание они заслужили, но и только. Они не заслужили травли, которая происходит в нашем обществе. Как будто люди и сами забыли, почему началась война. Дискриминация вновь происходит — теперь разница только в том, что направлена на другую группу людей. Помнишь барменшу? Когда ты прибежала в тот бар в Лондоне?       Габриэль неуверенно кивнула, и перед глазами встал образ худенькой брюнетки с татуировкой на левой руке. Джордж кивнул, а затем продолжил ровным голосом:       — Её зовут Пэнси Паркинсон. Она — однокурсница Драко. И её родители также участвовали в войне. Сама понимаешь — не на стороне Ордена. С самого детства она мечтала только защитить мать, которая страдала от побоев отца. Она всегда боялась за неё. Только тогда, когда мать первая присоединилась к Воландеморту, когда начала творить такие ужасы, которые я тебе даже рассказывать не хочу, она поняла, кто на самом деле является жертвой. Её мать была чудовищем. Но единственное хорошее, что она сделала в своей поганой жизни — сделала всё, чтобы Панси не приняла Метку. Ты не представляешь, через что ей пришлось пройти. Её тело было разрушено, она долго восстанавливалась. Родители были приговорены к Поцелую, и у неё конфисковали всё имущество. Только небольшие её сбережения да украшения, которые она смогла продать на чёрном рынке. Она открыла свой паб, оборвала все связи и подверглась дикой травле. Я…       Джордж прикрыл глаза, вспоминая, как он помогал Паркинсон собирать осколки, вытирать оскорбительные надписи с вывесок, как вместе с Драко спасли её от орды людей, посчитавших себя мстителями. Паркинсон никогда не жаловалась. Никогда он не видел её слёз. И именно поэтому он решил рассказать ей именно эту историю.       — Паркинсон — одна из самых сильных женщин, которых я знаю. И ты, зная всё это, можешь сказать, что она всё это заслужила? Иногда служить Тёмному Лорду — не выбор, Габи. И я надеюсь, что ты поскорее это поймёшь, иначе весь мир сведёт тебя с ума. Не хочу, чтобы ты стала одной из тех, кто даже не старается выслушать историю человека, кто не пытается разобраться в ситуации. Я не пытаюсь тебя упрекнуть. Пытаюсь дать тебе пищу для размышлений. Ты должна понять, что и Панси, и Драко, и ещё сотни таких детей — просто результат воспитания их родителей. Многие из них давно осознали ошибки, понесли заслуженное наказание. Просто подумай об этом.       Девушка задумчиво смотрела на горизонт, слушая пламенную, но чёткую речь Джорджа. Она подумала, что он наверняка готовил её заранее. Каждая фраза была выверена, взвешена, проверена.       Стало даже интересно: он где-то записывал то, что хочет сказать, или сразу в голове делал правильный вариант? Но, несмотря на это, его фразы не казались фальшивыми. Да, каждое слово было тщательно подобрано, но всё говорило о том, что он искренне верит в то, что говорит.        Наверное, поэтому Габриэль и промолчала. Услышь она хотя бы ноту фальши — приняла бы его слова на смех и ещё наверняка убежала бы. Но сейчас просто сидела, глядя на море, пока её глаза сливались с цветом грозового неба, и пыталась осмыслить сказанное. Хотя это было сложно.       Они же тоже люди.       Делакур слышала такую фразу не только от Уизли — она слышала её от сестры и почти от всех бывших членов Ордена Феникса. Вот только обычное общество так не считало. Как и она. Девушка дрожащими руками взяла леденец и стала молча разгрызать его. Отвечать она не хотела. Да и, если честно, что сказать — попросту не знала. Растерянность полностью поглотила её.       — Травмы не исцеляются в одно мгновение. Дай себе время. Ты должна пережить всё это, переосмыслить. Но однажды тебе станет лучше, я обещаю.       Девушка подняла голову и тут же встретилась взглядом с твёрдым и уверенным взглядом Джорджа. — Честно?       — Честно. Только ты должна сама захотеть. Без твоего желания ничего не получится. Дай шанс нам показать тебе краски этого мира. Дай шанс себе исправить свою жизнь. Я не жду от тебя ответа прямо сейчас, но ты должна…       Она резко прервала парня:       — Ты можешь завтра быть со мной?       Вдруг покраснела, осознав, насколько двусмысленной была фраза, и поспешила исправиться:       — В смысле… Гермиона сказала, что завтра Малфой будет разговаривать со мной. И что он хочет куда-то меня отвести. Я боюсь, что я не справлюсь. Ты можешь пойти со мной?       Она впервые за долгое время была такой честной, обнажая перед мужчиной все свои чувства. Впервые она признавалась кому-то в своём главном страхе — не справиться. Не удержаться. Джордж мягко улыбнулся, закуривая очередную сигарету.       — Я пойду с тобой.       Больше они не разговаривали. И каждый думал о своём. Габриэль — обо всех словах, которые произнёс Уизли. Думала над тем, какая длинная дорога к исцелению её ждала. И всё гадала: справится ли она? Получится ли у неё разорвать этот клубок ненависти к себе, ненависти к другим людям? Получится ли у неё простить себя за то, что не успела спасти себя сама? Получится ли отпустить маленькую девочку, которая крепко держала её, не желая отпустить? Сотни вопросов мелькали в её голове, пока солнце клонилось к закату.       Возле моря небо становилось особенным — опускаясь, солнце становилось бледным, а небо вокруг него окрашивалось светло-оранжевыми мазками, а дальше — лавандовыми. К вечеру становилось холоднее, и даже куртка не спасала, так что Габриэль уже дрожала. Джордж сразу заметил это и тут же предложил вернуться обратно. Она посмотрела на него умоляющим взглядом и прошептала:       — Только не в «Ракушку». Не могу… Не могу сейчас их видеть.       Она не говорила, кого конкретно она не могла видеть, но мужчина понимал. Понимал, что боится увидеть сестру — боится увидеть разочарование в её глазах. Увидеть племянников — они должны были знать её лучшие стороны, а она с этим не справилась. Это чувство было ему слишком близко. Оно ощущалось на языке, словно горькая конфета — одна из тех, которыми он с братом любили разыгрывать других людей. А ещё она разъедала язык, словно кислота.       Джордж осторожно коснулся руки Габриэль — ладонь дрожала. Он не знал, было ли это от холода или от всего происходящего с ней. Не знал, на что конкретно реагирует таким образом её организм. Ему хотелось разобрать её по полочкам, разделить на отдельные элементы, расставить всё в её голове по местам.       В голову тут же пришла легилеменция, но Гермиона сказала ему, что это очень ужасный вариант, что это вообще незаконно и неизвестно, чем всё закончится. В качестве аргументов она привела примеры, когда после вмешательства в разум некоторые люди сходили с ума, а некоторые — получали настолько необратимые разрушения мозга, что до конца жизни оставались лишь оболочкой.       Эти люди просто существовали — они не были парализованы, но нейронные связи головного мозга были изрядно… сожжены. К тому же действительно талантливые легилементы были крайне редкостью, а последние сто лет сражались на Тёмной стороне. Так что им пришлось вычеркнуть этот способ из терапии Габриэль.       Он заметил, насколько она похудела за прошедшие дни, и нахмурился. Казалось, ещё совсем немного — и она исчезнет. Хотя Джордж знал, что это всё реакция организма на стресс, он не мог не задуматься над тем, что, возможно, здесь может быть скрыто нечто большее.       Впрочем, для сегодняшнего дня стресса было предостаточно, и он решил не расстраивать девушку ещё сильнее, а дать время прийти в себя, отдохнуть, понять, какой путь ей предстоит. Нужно начинать с малого. Шаг за шагом.       Ровно через двадцать одну секунду (Габриэль точно считала, потому что успела моргнуть три раза, а моргает она раз в семь секунд) они аппарировали.       — Ай!       Девушка негромко вскрикнула, когда ударилась ногой обо что-то железное. В помещении была кромешная темнота, так что она даже не понимала, обо что ударилась, пока не услышала тихое: «Люмос». И тут же начала испуганно озираться, однако через несколько секунд успокоилась.       Как оказалось, они были в рабочем кабинете Джорджа Уизли. Она поняла это довольно быстро — по большому дубовому столу серого цвета, заваленному свитками, заляпанному чернилами; по колдографиям различных образцов, развешанных по всему помещению.       В углу валялось свёрнутое фиолетовое одеяло, а на одной из стен висел портрет, завешанный чёрной тканью. Габриэль недоумённо воззрилась на Джорджа, который ходил по комнате, пытаясь убрать смятый пергамент, раскиданный по полу. Он пожал плечами и мрачно произнёс:       — Как я и говорил: у всех есть свои шрамы. И не всегда они видны.       Девушка чувствовала себя здесь странно, будто в каждом уголке кабинета ощущалось дыхание смерти. Наверное, она придумала себе всякую чушь, но здесь, особенно в полумраке, и правда было что-то жутковатое. Будто в этой комнате витал дух.       Дух человека, всё ещё не покинувшего брата. Дух былой радости. И Габриэль с леденящим ужасом поняла: Фред до сих пор следовал за братом по пятам.       Кто из них не мог отпустить — она пока не понимала, но была уверена в том, что ни к чему хорошему это не приведёт. И в её душе вспыхнула грозовая буря: как смел он что-то говорить ей, пока сам находился не в лучшем состоянии? Или это так и работает: мы можем залечивать раны других, пока сами истекаем кровью?       — Почему ты закрываешь его портрет?       — Потому что в прошлый раз, когда я его открыл надолго, я просидел возле него практически месяц. Благодаря Мерлину и Верити, которая приходила сюда и буквально запихивала еду мне в глотку, я не сдох. Присаживайся.       Джордж указал рукой на кожаное коричневое кресло, а сам сел на табурет, закинув ногу на ногу и глядя на неё своими тёмными глазами в ожидании. Габриэль было здесь неуютно, она была обессиленной, поэтому решила даже не спорить, а медленно уселась в кресло, ощущая под собой прохладную кожу.       Она молчала, потому что не находила слов. К тому же атмосфера склепа в кабинете не давала никаких поводов для разговора. Чем больше она находилась здесь, тем больше в душу проникало странное умиротворение, однако чувство вины звенело в её груди с новой силой, пробираясь сквозь рёбра и пытаясь достать сердце, чтобы окончательно его разорвать, не оставив и шанса на спасение. Она настолько сильно погрузилась в себя, что даже вздрогнула, когда услышала хриплый мужской голос:       — Когда мы только купили это помещение, тут ничего не было. Только пустота. Четыре бетонных стены да коробки. И мы сделали из ничего — что-то! Я помню это ощущение, когда пустые комнаты заполнялись волшебством, когда чувствовал здесь тяжёлый воздух из-за количества магии, которая окружала каждый сантиметр. Это был тот момент, когда я обрёл цель идти дальше. Когда всё рушилось — мать отвернулась, из школы выгнали, мы создали из пепла нашу историю.       Джордж громко сглотнул и уставился пустым взглядом прямо на стену — на чёрное полотно, которое скрывало за собой портрет. Сжав руки в кулаки до едкой боли, он глубоко вздохнул и продолжил, понизив голос, словно каждое слово обжигало глотку калёным железом.       — Поэтому я всё ещё здесь. Пусть я бросаю свою жизнь по ветру, но распоряжаюсь ею так, как хочу. В этих кабаках я потерял гордость, уважение. Потерял себя. Но этот магазин… Я не могу потерять и его, иначе единственная ниточка, которая продолжает связывать меня с братом, растает. Рон предлагал мне продать магазин, думая, что здесь мне становится лучше. В этом кабинете и только в нём я продолжаю ощущать…       Габриэль тихо добавила то, что часто чувствовала и сама:       — Ты продолжаешь ощущать отголоски прошлой жизни.       Она прикрыла глаза, осмысливая сказанное мужчиной, ведь ей это было близко. Только в Шармбатоне она продолжала ощущать себя той Габриэль, которой была до войны. Когда была ребёнком. Хотя ночью её полностью забирал в свою власть мёртвый Долохов, продолжая день за днём терзать остатки светлой стороны.       Дома всё было не так — хотя родители буквально ничего не меняли с того самого дня, когда девочки покинули дом, атмосфера стала чуждой. Больше не было чаепитий с сестрой, её звонкого голоса и постоянных переодеваний. Каждое воспоминание пронзало плоть колкими иглами каждый раз, когда Габи пыталась переступить порог родного дома. Который больше не ощущался своим, родным. Даже домовики вели себя иначе, что ощущалось в их жестах, в поступках.       Старая Оди, прислуживавшая ещё её дальним родственникам, больше не пыталась заботиться о ней сверх меры, как бывало раньше. Дом постепенно отвергал её. Она прямо чувствовала, как этот огромный организм — родной дом — постоянно что-то переваривал, а вот её пытался выплюнуть. Будто чувствовал, что она здесь теперь чужая — и такой останется навсегда.       За всеми этими мыслями Габриэль незаметно медленно погружалась в сон, даже не ощущая неудобства в том, что не лежит на мягкой кровати, а сидит прямо в кресле. Джордж смотрел на неё, не в силах оторваться, запоминая каждую изящную черту лица, в душе проклиная то, что она постоянно носила эту грёбаную маску, скрывая своё настоящее лицо. Картина — как Габриэль положила голову на подлокотник кресла и мирно спала — вызывала в непонятные чувства, о которых он решил не думать.       Запретил себе думать. Потому что прекрасно знал, кто он — и кто она. Он не мог её мучить. Но мог терзать себя. И в миг, когда луч света, скользнув сквозь окно коснулся её пшеничных волос, он дал себе непреложный обет — не переступать грань дозволенного.       И единственное, что он позволил себе — перенести хрупкую девушку на потрёпанный диван, укрыть её старым фиолетовым пледом, хранившим запах корицы, и сесть возле неё на полу, откинув голову назад, с отчаянием понимая, что тьма теперь знает, на что давить, и будет погружать его в пучину каждую ночь.       Но если это означало, что он начнёт снова хотя бы что-то чувствовать — кроме постоянной скорби, стальными тисками сжимающей его сердце — он к этому готов.

***

                  Горькая и тёмная пустота окутывала практически сутки, пока она спала. Не было ничего: ни хороших снов, ни кошмаров. Не было Долохова, не было лопающейся кожи, не было пустых глаз мертвецов. Не было ничего.Габриэль осознала это только, когда открыла глаза и увидела мягкий свет, проникающий сквозь небольшие окна.       Несколько минут она лежала и тяжело дышала, пытаясь прийти в себя и задыхаясь от восторга. Габриэль наконец вспомнила, каково это — просто просыпаться утром без дикого крика и не пачкая подушку слюной. В горле не было привычного после сна чувства тошноты. Не было ничего.       Но в этот же момент она почувствовала тревогу. Насколько же она вымоталась за эти дни, если мозг решил полностью отключить все ощущения на целую ночь и дать поспать? Включить защитный режим с блокировкой, чтобы она не навредила себе. Наверное, защитный режим выживания наконец решил сработать полностью.       Габи сделала глубокий вздох и открыла глаза, опустила вниз и увидела, что Джордж свернулся возле дивана, забывшись глубоким сном. Не решившись его разбудить, она решила молча лежать.       Сейчас не хотелось, чтобы он окидывал её своим — как обычно — проницательным взглядом. Просто хотелось тишины, которой она наполнялась всю ночь. В сапфировых глазах блестели слёзы от ночи без кошмаров. Хотелось завыть от облегчения, но она сдержалась, крепко вгоняя ногти в ладони, оставляя лёгкий, едва уловимый след в виде полумесяца.       В комнате было очень жарко — и девушка перевела взгляд на стену. Оказалось, пока она спала, мужчина разжёг камин. Было приятно, что о ней позаботились, даже выделили плед: хоть и старый, довольно потрёпанный. Но сейчас она была не в том положении, чтобы жаловаться.       Она аккуратно, стараясь двигаться бесшумно, поднялась на подушке выше и подогнула колени под себя. А взгляд устремился (хотя она — честно, честно! — пыталась отвести его) вниз. Туда, где лежал мужчина с рыжей макушкой и со шрамом на ухе. Габриэль смотрела прямо на... в него. В чёрную бездну, где больше не было раковины уха. Корок больше не было, рана давно зажила (если так можно назвать то, что она больше не гноилась и была в более-менее приличном виде).       Она вглядывалась в эту темноту, пытаясь узнать, что там спрятано за ней. Что на самом деле может ощущать человек, когда его шрам такой глубокий, практически внутри? Это был простой интерес? Или она хотела узнать все его чувства до капли? Хотела изучить его для… Она и сама не знала, зачем. Не могла ответить на такой простой вопрос. Просто была упрямой, и если ей нужно было что-то — значит, так и будет.       Джордж слегка пошевелился, убирая руку из-под головы, и девушка в панике сползла вниз, прикрываясь пледом с головой. Однако, когда через несколько секунд до её ушей вновь донеслось ровное сопение, Габриэль приоткрыла один глаз.       Удостоверившись, что он продолжает спокойно спать, не подозревая о её сталкерских замашках, она еле слышно выдохнула. Сердце билось в груди так сильно, что, казалось, ещё немного, и оно вытолкнет рёбра и вырвется наружу, оставляя её измученное тело.       Стук, стук, стук, стук, стук.       Она считала каждый, пытаясь взять своё тело под контроль. Действуя по стандартной схеме: считает до десяти. Выдох. Считает до десяти. Вдох.        Ещё немного — и всё получилось. Ритм сердца уравновесился, и Делакур сделала болезненный, рваный выдох на грани облегчения.       — Долго ты ещё притворяться собираешься, что не разглядывала меня?       Мужской шёпот раздался внезапно, и Габриэль от неожиданности открыла глаза и тут же встречается взглядом с ухмыляющимся Джорджем. Молчание затянулось, и поэтому она отремонтировала так, как привыкла это делать, когда её застают врасплох — ушла в оборону.       — Почему ты постоянно несёшь чушь? Нормальные люди говорят: «Доброе утро».       Джордж ухмыльнулся одними глазами и тихим, неожиданно серьёзным голосом произнёс:       — А давно у тебя было доброе утро? Ты вообще помнишь, что это такое?       Габриэль фыркнула и зарылась головой в плед, слушая, как за этим действием раздался громкий мужской хохот. Однако его прервал Патронус.       Габриэль немного спустила плед и увидела выдру, которая весело скакала. А затем она начала говорить голосом Гермионы:       — ДЖОРДЖ УИЗЛИ! Скажи, пожалуйста, что Габи с тобой, и что она не пьяна, и что не валяется где-нибудь. Умоляю. Дай нам весточку. Флёр с ума сходит от беспокойства. Если она с тобой — веди её к нам. Мы через час будем готовы отправляться. Она знает куда. Если она не с тобой — начинай поиски. И, клянусь Мерлином, если ты сейчас просиживаешь свой тощий зад…       Окончание фразы она не услышала, потому что Джордж махнул волшебной палочкой и, пока выдра исчезала, тихо бормотал себе под нос что-то про то, что его зад совсем не тощий.        Габриэль сначала хихикнула, однако потом до неё дошёл смысл вышесказанного. Она должна была идти вместе с Гермионой и этим — Малфоем — к его матери. Девушку пробила лёгкая дрожь, и она уже готова была удариться в панику, когда её плечо накрыла сильная рука.       — Я буду рядом.       Невысказанная клятва быть рядом в тяжёлый момент. Невысказанное обещание поддержки. Для чего? Габриэль так запуталась в своих мотивах, что разбираться в чужих не было возможности.        Однако лёгкий интерес всё же горел в груди. Может, он что-то хотел от неё? Может, ему просто было скучно? Сотни вопросов, начинающихся с «может». Миллион вероятностей. И кто знает, была ли среди них хотя бы одна верная?       Хотелось обдумать каждый вариант, прикинуть, что происходит на самом деле, расставить каждое его слово, каждый поступок по полочкам и вычленить из них всю суть, но времени на это сейчас совсем не было.       — Если хочешь, могу дать Умиротворяющий бальзам. Увлекаться им не стоит, сама знаешь. Зато это хотя бы убережёт тебя от сильных нервных реакций.       Габриэль зло усмехнулась, закатывая глаза. Она знала, что на самом деле хотел сказать Уизли: убережёт всех остальных от твоих концертов — вот что он думал, и девушка это знала: ощущала мурашками по телу и черепной коробке, в которую была вбита мысль о том, как же она всем уже надоела со своими истериками.       Джордж, видя то, как её щёки алеют — и явно не от смущения — решил не останавливаться, пытаясь хотя бы словами убедить девушку сделать первый шаг навстречу искоренению своей проблемы.       — Если что-то пойдёт не так, схватишь меня за руку — и мы аппарируем., куда ты захочешь. Ты же сама пообещала Герм, что попробуешь. Что тебе это стоит?       Девушка медленно подняла голову и прищурила глаза, потемневшие от внезапно нахлынувшего потока ярости. Ей хотелось сказать, чего это будет стоить: криков и слёз по ночам, рвоты по утрам, дрожи по всему телу, ненависти к себе, к Пожирателям и всему сущему.       Вот чего это будет ей стоить. Но в одном он прав: Габриэль Делакур пообещала. И она сдержит своё обещание, чего бы это ни стоило. Закрыв глаза, она снова посчитала до десяти, чтобы открыв, в которых больше не бушевал шторм.       — Хорошо, мистер Уизли. Только и вы помните о своём обещании. И не дай вам Мерлин оставить меня одну!             Не успела произнести эту фразу, испуг разлился по венам. Она начала ломать голову над тем, как же это двусмысленно прозвучало. Словно он для неё что-то значит. Словно с ним она чувствовала себя в безопасности. Заметил ли он эти слова или пронесло?       А он, естественно, заметил — и неслышно, про себя, выругался. Вчерашняя установка быть дальше от Габриэль летела в бездну, и он никак не мог остановить этот необратимый процесс, который въедался в сердце, расползаясь по нему гнилыми червями. И он уже знал итог.       Однако поступить иначе не мог. Именно поэтому натянуто улыбнулся, пытаясь сделать улыбку поддерживающей (хоть получилась это насквозь фальшиво — и они оба это понимали), и взял девушку за руку.       — Пора вернуть тебя домой, принцесса.       Она согласно кивнула, а затем раздался хлопок — и буквально через несколько секунд они вновь оказались в «Ракушке». Делакур, пытаясь отдышаться после стремительной аппарации, принялась колотить кулаками по груди Джорджа, тихо высказывая ему недовольство. Однако произносила слова тягуче и так тихо, что ему казалось, будто он вместо слов слышит шипение.       — …Уизли! Тебя манерам не учили?       Он отошёл от девушки на несколько шагов, убирая с груди тонкие белоснежные ладони (хотя, Мерлин его подери, задержать касание хотелось неистово), и пожал плечами.       — Прошу прощения, мадемуазель, манерам в Хогвартсе не обучают. Мы там все дикари.       Округлив глаза, он тут же поспешил убраться из комнаты, напомнив, что на сборы ей отведено минут двадцать как максимум. Но если честно, ему просто до боли хотелось убраться из комнаты, пока не сошёл с ума от этого взгляда вейлы, который прожигал дыру в любом нормальном человеке.       Остановившись возле пустой гостиной, Джордж пытался отдышаться. Только этот запах — её запах, который состоял из удушающего жасмина — не давал ему этого сделать. Но прийти в себя пришлось быстро. Гермиона, сидящая в углу комнаты с любопытством посмотрела на парня и произнесла:       — Ты её нашёл, я правильно понимаю?