Шрамы

      ГАБРИЭЛЬ ДЕЛАКУР       Ей снился странный сон. Он кардинально отличался от всех её кошмаров, и было жутко. К вечным зверствам, которые каждую ночь разрывали её плоть и душу, она привыкла. Но к этой леденящей пустоте…       Габриэль медленно брела по лугу. Все травы и цветы были покрыты инеем. Подняв голову, она увидела хмурое, снежное небо. Но ни одной снежинки не сорвалось со снежных туч, и девушка подозрительно осмотрелась. Повсюду была одна и та же картина — лишь заиндевелый луг, кажется, на тысячи километров впереди — и ни единой души. Никого рядом нет. Ни Долохова, который обычно посещал её кошмары, ни кого-либо ещё.       — Эй.       Она тихо позвала, но её голос раздался эхом, и девушка вздрогнула, а по её коже пронеслись тысячи мурашек. Только сейчас она поняла, что ей холодно. Окинув взглядом своё тело, она осознала, что бредёт босиком, на ней лишь тонкая кремовая кружевная ночная рубашка, а её длинные волосы почему-то мокрые. Хотелось кричать, но она не могла больше издать ни звука. Горло словно сковали огненные оковы, и она медленно начала падать на замёрзшую землю. Трава больно колола её босые ноги, но встать она не могла. Габриэль поняла, что находится здесь в полном одиночестве, и никто не придёт за ней.       Она не была из тех девиц, которые нуждаются в спасении. Она презрительно смотрела на однокурсниц, привлекающих внимание симпатичных им парней с помощью банальных уловок. Будто они сами не могли справиться с замком на сумке! Но сейчас, впервые в жизни, она отчаянно почувствовала желание, чтобы за ней кто-то пришёл, поднял на руки, сказал ей, что она в безопасности.       — Кто-нибудь…       Она начала хрипеть, пытаясь позвать на помощь. Габриэль ещё не понимала, что происходящее в эту секунду нереально. События вчерашнего дня переплелись со сном, и она окунулась в эту реальность глубоко, забывая, что в любую секунду этого страшного видения может очнуться, стоит только захотеть. Когда она впервые начала видеть кошмары, то читала очень много и пыталась поступать так, как советовали многие авторы: в момент, когда она чётко осознавала, что всё это — обыкновенный сон, пыталась проснуться. Иногда получалось, иногда — не очень. В конце концов, окклюменция не была её сильной стороной.       — Я здесь.       Она отчаянно пыталась позвать на помощь, пока её горло горело адским пламенем. Нет, она не задыхалась, но была близка к этому. Окинув мокрые волосы со лба, девушка вдруг поняла, что ей необходима вода. Пусть рядом не было видно ни единого источника, она понимала, что нужно найти его срочно, чтобы выжить. Габриэль с диким усилием, со всей силой воли, на которую была способна, поднялась, не убирая руки с горла, и постаралась быстро-быстро идти, надеясь, что успеет. Бежать она не могла, да и шла несмелой походкой, будто алкоголь всё ещё не отпустил её тело. Непонимание и ужас разрывали её изнутри, но с вопросами она решила повременить: для начала ей бы начать нормально дышать, а уже потом она попробует найти ответы на все вопросы, которые криком раздавались в её голове.       Минута. Десять минут. Час. Месяц. Вечность.       Ей казалось, что она брела вечность, пока, наконец, не увидела небольшой оазис. И только тогда она поняла абсурдность этого предположения — разве оазисы не находятся в пустынях? Как и что происходит? Но жжение становилось сильнее, и она, не думая, делая последний рывок, побрела прямо к нему. До оазиса, внутри которого находился небольшой, совсем крохотный водоём, наверное, с метр в ширину, оставалось совсем немного. И она не смогла преодолеть всего несколько шагов.       Её лицо исказили беззвучные слёзы, но Габриэль продолжала ползти, отчаянно желая сделать хотя бы глоток. Эти последние пять шагов она проползла молча, её лицо покраснело, сорочка испачкалась и теперь была в грязи и траве, навсегда испортившись.       И вот она здесь: опустив голову вниз, Габриэль начала жадно пить воду, чувствуя, как ледяная влага остужает её горящее горло. Она пила воду. Она лакала её, словно собака. А затем проползла пару шагов и уперлась лицом вниз, продолжая делать глоток за глотком, совершенно не думая о гигиене или о том, что может находиться здесь.       — Мерлин, как хорошо…       Она натурально взвыла, когда, наконец, оторвалась от воды. Дыхание было тяжёлым, и теперь она просто полулежала в прозрачной воде, пытаясь привести дыхание в порядок.       Обернувшись, мутными глазами она обвела взглядом местность вокруг себя: пусть тут были странные деревья, яркие цветы, но сейчас на небе ярко светило солнце. И в этот миг она поняла, что всё это нереально.       Что она находится в личном аду.       И что она обязательно должна выбраться отсюда.       Именно поэтому она закрыла глаза, чувствуя, как жар согревает её заледеневшую кожу, и постаралась сосредоточиться на дыхании. Медитации — один из способов вырваться из сна, и сейчас она надеялась, что это поможет ей.       Габриэль выкинула буквально все мысли из своей головы, и опустошённость была даже приятной. Она начала считать дыхание, и спустя пару минут её накрыла освобождающая тьма.

***

      Пробуждение вышло жёстким. Горло горело практически так же, как во сне. Голова болела невыносимо, и дико хотелось опустошить желудок.       Габриэль почувствовала, как её мутит, и, едва поднявшись с кровати, к ней тут же поднесли ведро. И очень вовремя: буквально через секунду она избавилась от всего содержимого желудка. Она ненавидела, когда её тошнило, но рвота была частым спутником её ночного кошмара, будто даже тело не принимало то, что с ней произошло. Так что она даже не оторвалась, пока освобождать было нечего. Лишь когда желудок изверг из себя последние остатки пищи с желчью, она откинулась на подушку, а женские руки тотчас уничтожили ведро. Вспотевшая девушка перевела взгляд выше, уже чувствуя, что там стоит сестра. Но в этот раз она ошиблась.       — Гермиона?       Возле окна, облокотившись на подоконник, стояла Гермиона Грейнджер — в тёплом мятном платье с небольшим вырезом на груди. Её волосы были аккуратно заплетены во французскую косу, на лице — ни следа макияжа. А на руке… Как и боялась Делакур, на кольце было платиновое кольцо с прозрачно-лавандовым аметистом. Кольцо было в форме льва, а вместо его гривы — небольшие аметисты в форме лепестков. Оно казалось громоздким на её хрупком пальце, но сразу же притягивало взгляд. Он учёл даже расположение звёзд в её день рождения, Мерлин…       Девушка, стоящая у окна, мягко улыбнулась и тихо спросила:       — Как ты? Я сейчас отойду, тебе нужно выпить Укрепляющее зелье. В конце концов, ты проспала почти двое суток. Сестра даже хотела позвать целителя. Но мы… вернее, я следила за твоим состоянием. Передохни пока.       Гермиона вышла из комнаты, а от неё доносился шлейф шоколадного печенья. Габриэль глубоко вздохнула, прикрыв глаза. И тут же вспышками начали возвращаться воспоминания вчерашней ночи. Дом Уизли. Малфой. Истерика. Побег. Этот нищий… И палочка, наставленная на него. А затем Уизли, крепко прижимающий её к себе.       — Блять.       Девушка распахнула глаза и со страхом уставилась в окно. Вчера она чуть не применила Непростительное, и именно это сейчас пугало её до чертиков. Кого или что нужно было винить? Алкоголь? Малфоя? Нет, нет и нет. Винить она могла только себя. Каждая секунда вчерашнего дня проносилась перед ней, будто отчаянно желая оставить в её душе новый шрам. Она и старые-то не вылечила, а тут новые добавились.       Как раз в тот момент, когда Габриэль затопило чувство вины и стыда, в комнату зашла бывшая гриффиндорка, держа в руках две склянки. Одна большая — в ней была бирюзовая жидкость, а другая поменьше — в ней была ярко-жёлтая. Протянув их блондинке, Гермиона в упор посмотрела на неё и твёрдо произнесла:       — Пей.       И она выпила. Не задавая ни единого вопроса. Слишком много она вчера натворила, чтобы сейчас могла даже хотя бы немного возмущаться. Быстро проглотив жидкость из обеих склянок, она поморщилась. Вкус был не из приятных. Гораздо лучше, чем Костерост, когда пару лет назад ей сращивали кости после неудачного падения с лошади, но и не отдавал леденцами. Всего пару мгновений спустя Габриэль с удивлением обнаружила, что головная боль отступила, вкус жёлчи пропал изо рта, да и ощущение слабости исчезло.       Стараясь не смотреть на подругу сестры, она произнесла, бурча из-под опущенных ресниц:       — Спасибо. Мне стало лучше.       Гермиона кивнула и подошла ближе. Подсев к Габриэль на край кровати, она провела мягкой ладонью по её щеке и заговорила уже без прежней улыбки в голосе.       — Послушай, я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Ты потеряна. У тебя вчера случился приступ, и никто тебя не винит. Тебе нужна помощь. И я могу тебе помочь. Уже нашли специалиста, который может с тобой поговорить и назначить лечение.       Заметив, как Габриэль открыла рот, чтобы её перебить, Гермиона покачала головой, показывая, что возражений не допустит.       — Это нужно было сделать очень давно. Ты и сама должна понимать, что лучше тебе не становится. И не станет, пока ты наконец не сможешь принять помощь. Нужно сделать хотя бы шаг вперёд, понимаешь? Это не должно ранить твою гордость, потому что быть сломленной — это нормально. И я была такой очень давно. Но от этого можно и нужно избавиться, понимаешь? Ты не сможешь нормально жить, пока тебя переполняет такой гнев. Мы сделали вывод по твоему состоянию, исходя из небольших признаков. Но точного ответа я не могу тебе дать. Хотя я знаю, что ты хочешь узнать, что с тобой происходит. Просто позволь себе принять помощь. Я — не твой близкий человек. Ты же боишься принять помощь от близких, да? Не хочешь их ранить?       Габриэль молчала, поражённая тем, насколько точно говорит Гермиона, и насколько каждое слово болезненно отдаётся эхом у неё в голове. Грейнджер опустила ладонь на ладонь девушки, сидящей перед ней. Сейчас она вновь видела хрупкую маленькую девочку, которая теперь пряталась за иллюзиями и злобой на весь этот мир. Однажды она уже видела такой затравленный взгляд.       — Я не твоя сестра. Не твоя мама. Но я очень хочу тебе помочь.       — Зачем тебе это надо?       Габриэль говорила хрипло от непролитых слёз и наконец подняла взгляд на девушку, пытаясь понять, какая у неё может быть выгода. А Гермиона тем временем невесело рассмеялась.       — Зачем? Потому что ты прекрасная молодая волшебница. Потому что я знаю, как много война забрала у нас у всех. И не допущу, чтобы она забрала и тебя, твой разум. Это решение будет самым сложным из всех, что ты принимала в этой жизни. Я не буду на тебя давить. Но когда ты будешь готова, скажи мне об этом.       Делакур с силой прикусила губу, стараясь не разрыдаться. Порция добра, отмеренная ей Золотой девочкой, казалась непомерно огромной. Несмотря на то, что она вчера устроила, несмотря на то, как грубо обходилась со всеми эти дни, ей всё ещё протягивали руку помощи. Может быть, всё ещё не настолько безнадёжно?       — Я подумаю. Можно вопрос?       Гермиона кивнула, но по её лицу было видно, что этот ответ её не удовлетворил. Впрочем, давить дальше она не стала, прекрасно понимая, в каких расстроенных чувствах сейчас находится эта молодая девушка. Каждому решению требовалось время для раздумий. Главное, чтобы не было поздно.       — Как так получилось, что ты начала встречаться с ним? Разве он не доводил тебя и твоих друзей? Разве он не сражался на стороне… на другой стороне? Разве он не был твоим противником? И ты же… ты же встречалась с Роном? Как вообще всё это произошло? И как ты можешь верить ему?       Гермиона слегка улыбнулась, когда речь зашла о её пар… вернее, уже женихе, и Габриэль сразу это заметила. Пусть она и искала подвох в Драко Малфое, но в чувствах Гермионы теперь ни капли не сомневалась. По её лицу было видно всё.       — Однажды я расскажу тебе всю историю. Она очень долгая и болезненная. Некоторые моменты мне бы вспоминать не хотелось. Особенно сейчас. Но если кратко… С Роном мы расстались спустя пару месяцев после войны. Наши отношения были такими неловкими, такими… Это была самая неестественная вещь в этом мире! Мы оба начали чувствовать фальшь друг от друга и обоюдно приняли решение расстаться. К тому же тогда я пыталась помочь родителям, и у меня совершенно не было времени. Ни на что, буквально. Рон тогда уехал и стал пытаться пробиться в квиддиче. Я рада, что у него всё получилось. Миссис Уизли… Я никогда не смогу забыть её доброту. Она приняла меня и тогда, и чуть позже, когда на День Благодарения я привела на ужин Драко. С ним мы встретились, когда я возвращалась в Мунго, стараясь добыть больше информации о том, как обратить заклинание, наложенное на родителей. Это была случайная встреча. Даже не помню, как именно мы заговорили, но мы разговаривали весь вечер, спорили и обсуждали, что можно сделать. Тогда он написал несколько писем своим знакомым целителям из других стран и пообещал отправиться со мной. Он взял отпуск, представляешь? Мы провели полгода, Драко подтвердил степень, и затем сняли заклинание с родителей. В тот день, когда мама и папа вспомнили меня, он был рядом. И я поняла, что все эти месяцы он был со мной практически постоянно. И это было самой естественной и лёгкой вещью на свете. Начали встречаться мы не сразу. Он… Это смешно звучит, но он бегал от меня. Пытался избегать. Даже гадости иногда говорил. Но его поступки кричали громче. Ещё год мы играли в догонялки. К тому же его матери стало хуже, и она попала в Мунго. Так что думать об отношениях времени не было. А потом всё произошло в один вечер. Обычный поцелуй, но я поняла, что не смогу отпустить его. Он стал для меня всем. Я доверилась ему, Габриэль, потому что узнала его историю. Потому что поняла, что мир не чёрно-белый, каким видишь его ты. У каждого из нас есть история, и иногда её должны узнать люди. Драко давно вырос. Он стал мужчиной, доверие к которому для меня так же естественно, как дышать. Оно не далось мне легко, мы прошли через многие дурацкие вещи. Мы оба зачастую из-за гордости совершали необдуманные поступки. Но мы всё преодолели. Он поддерживает меня. Он заботится обо мне. Он любит меня. И пусть в обществе он не проявляет таких тактильных вещей, как объятия и поцелуи, я всё же уважаю его личное пространство. Ему до сих пор сложно принять свои чувства, но мы учимся с ним каждый день и каждую секунду. Учимся любить. Учимся стирать воспоминания. Говорим о войне. Потому что, милая, война — это такая вещь, о которой нельзя говорить. Но и не говорить нельзя. Я не знаю, сколько должно пройти лет или веков, чтобы она стёрлась из нашей памяти. И я не знаю, случится ли это хотя бы однажды. Но мы пробуем. Так что ты очень несправедлива к нему. Нельзя судить человека с такой строгостью, будто ты судья и можешь раздавать наказания.       Габриэль молча слушала, не перебивая. Каждое сказанное слово удивляло её до глубины души, и она никак не могла поверить, что сейчас речь идёт действительно о Малфое. Возможно ли то, что он действительно понял всё, что натворил, и сейчас изо всех сил пытался получить искупление?       Но она вспоминала его метку, и сейчас чувства смешивались. Возможно ли такое, чтобы он действительно понял? Или это была просто маска?       Поспешных выводов Габриэль делать не любила, так что решила на всякий случай поостеречься.       Глубоко вздохнув, она с усилием, будто её заставляют, сказала:       — Прости, что испортила вечер. И передай ему мои извинения тоже.       Гермиона тряхнула головой, отмахиваясь от извинений.       — Ты не виновата. Да и не передо мной тебе нужно извиняться. А перед Драко у тебя ещё будет шанс извиниться. Я бы не стала тебя проводить через это, но тебе нужно с ним встретиться. Поговорить. Узнать его историю. Узнать о его матери. Не сегодня, не бойся. Завтра вечером. Ты как раз отдохнёшь и наберёшься сил. Подумаешь над моим предложением. А завтра вечером мы как раз идём навестить Нарциссу. Думаю, тебе будет очень полезно посмотреть на то, что выбор — это очень сложная вещь. И к чему он порой приводит.       — Я могу отказаться?       Девушка с сожалением покачала головой, а затем встала с кровати, разминая затёкшую шею. Этот разговор забрал у неё силы, ей нужно было на работу.       Но оставлять Габриэль казалось плохим поступком. Впрочем, она уже знала, что за дверью мнётся Джордж, чему Гермиона, признаться, была очень удивлена. Уже давно она не видела в нём заинтересованности в ком-то.       — Мне пора идти. Скоро совещание, нужно подготовиться. Подумай, хорошо? И не вини себя ни в чём. Ты поступила неправильно, но ты оказалась во власти чувств, которых оказалось слишком много.       Габриэль поблагодарила Гермиону, а та тут же вышла за дверь.       На лице Габриэль проступили бледные пятна, а её губы уже были такими искусанными, что немного припухли.       Она встала с кровати, невольно подмечая, что на ней та же ночная рубашка, которая была в кошмаре, и начала пить воду прямо из графина, стоящего на столе.       Выходить не хотелось совершенно. Видеть разочарованное или, того хуже, сочувствующее лицо сестры желания не было совершенно.       На самом деле ей бы очень хотелось исчезнуть отовсюду, превратиться в горький, тёмно-серый пепел. Жаль, что это было неосуществимо.       Жаль, что ей приходилось сталкиваться с последствиями своих поступков.       И ещё больше жаль, что эти поступки не были продиктованы её разумом.       Она практически осушила целый графин, жадно вталкивая в себя каплю за каплей воды, когда раздался резкий стук в дверь.       Габриэль поперхнулась, остатки воды вылились ей на шею, и она, ругаясь про себя, тут же поставила его на место.       Укутавшись в одеяло и убедившись, что выглядит всё довольно прилично, девушка позволила войти, думая, что это её сестра.       Или она даже матери её написала — и сейчас миссис Делакур мчится сквозь пространство, чтобы помочь младшей дочери.       Однако ответ на вопрос, кто так упорно хотел её видеть, удивил её.       Дрожащими от волнения, посиневшими губами она тихо произнесла:       — Джордж?

***

      ДЖОРДЖ УИЗЛИ       Этой ночью тьма быстро выпустила его из своих цепких щупалец и практически не душила, не пыталась затащить в свои сети.       Возможно, даже она решила сжалиться над ним и набраться силы.       А возможно, ей было нечем питаться — в ночь после Рождества Джордж уснул мёртвым сном и даже не осознавал, что продолжает дышать, настолько был обессилен.       Лёгкое чувство безмятежности охватило его — и ему так не хотелось возвращаться в реальный мир!       Хотелось сбежать оттуда и навсегда остаться здесь, в светлой пустоте забвения. Когда тебя не существовало. Когда ты не ЧЕЛОВЕК, в голове у тебя нет МЫСЛЕЙ. Когда ты просто СУЩЕСТВУЕШЬ.       Но, по воле случая, длиться этому суждено было не так уж и долго. В глаза Джорджу ворвался ослепительный, яркий солнечный луч — зимнее солнце всегда светило так ярко, хоть и не грело. Мужчина пытался отмахнуться, ворочался на кровати, но уже через несколько минут понял, что это гиблая затея. Морфей нехотя выпустил его из своих цепких лап и отпустил.       Сталкиваться с реальностью не хотелось. На это у него едва были силы. Но Джордж знал, что ему нужно встать, что ему сегодня предстоит много работы. И, в первую очередь, он хотел навестить младшую сестру Флёр.       При мысли о ней сердце его ёкнуло, и он нахмурился, пытаясь отогнать наваждение. Что-то странное происходило с ним. И с его реакцией на эту блондинку, которая выводила его из себя. Интерес, который начался с её язвительных реплик, сейчас перерос во нечто большее, когда он узнал, что она проходит сквозь то же, что и он.       Мужчина встал с кровати, которая была в диком беспорядке — будто не он один тут спал, а вчера здесь была дикая оргия. Поморщившись, Джордж лениво потянулся, снова цепляя старую зажившую рану, которая была на месте его уха. Уже давно не болела, хотя первые три года он мучился от фантомных болей. И алкоголь прекрасно притуплял боль.       Фантомные боли давно его не беспокоили, а вот вера в то, что алкоголь поможет ему, увы, осталась до сих пор, живя в его мозгу разрушительной, противной, червоточащей мыслью, которая обжигала его, как кислота, требуя единственный выход — порцию огневиски.       Посмотрев на часы, висящие у входа в комнату — огромные, с фиолетовым циферблатом, на котором едва виднелся потрескавшийся портрет близнецов, — он поднял брови. Уже был полдень, и это удивило Джорджа в достаточной мере. Впервые за очень, очень долгое время он провёл во сне столько времени.       Впрочем, радовало его это не слишком — он с ужасом ждал расплаты от тьмы, которая этой ночью почему-то упустила его из своих цепких лап. Горло горело огнём, как всегда, но сейчас пробовать алкоголь он не хотел. Сегодня ему предстоял разговор с Габриэль, собрание с братом, его женой и ещё какими-то людьми, чтобы обсудить, как ей помочь.       Вчера её спасение, попытка ей помочь, стало его единственной целью. И он снова мог видеть перед собой конечную точку — до чего он хотел дойти.       Когда в прошлый раз зацикленность на чём-то так затмила его разум (на пятом курсе он буквально был одержим Анджелиной), Фред смеялся над ним и называл его действия «гиперфиксацией». Посылал ему газетные вырезки психологов, которые могли помочь с этим, или устраивал для него бурные вечеринки, где можно было забыть обо всём.       Но сейчас он был один. И единственный способ справиться с потоком мыслей, из которых Габриэль упорно не желала уходить, — было ей помочь.       Когда она поймёт, что в её душе больше не буйствует тьма удушающими движениями, когда осознает, что у неё есть будущее, — Джордж сможет спокойно удалиться из её жизни и прожить дальше в сигаретном дыму и алкогольном угаре.       Но думать об этом было слишком рано. До этого ещё было очень далеко.       Переодевшись в чёрную футболку, которая плотно прилегала к телу и обтягивала каждый его мускул, Джордж решил надеть такого же цвета свободные брюки. Собственно, это была единственная чистая одежда в его доме. Со вздохом он вдруг подумал, что было бы неплохо, наконец, убраться. Раньше он такого себе не позволял — из двух близнецов именно Джордж любил чистоту, был даже педантичным. Вечный бардак Фреда постоянно его утомлял. Они боролись на эту тему очень долго, пока он не плюнул на всё, уступил брату и потом сам наводил порядок. Даже такие мелкие привычки изменились у него после смерти брата. Потеря половины — лучшей половины — себя уничтожила не только его, но и его привычный уклад, все его привычки стёрлись в труху.       Джордж не любил причёсываться, поэтому просто взъерошил волосы — он подстригся совсем недавно, так что с короткой шевелюрой было гораздо удобнее жить. Пусть волосы больше не прикрывали чёрную дыру вместо уха, мужчине было плевать — он уже давно не обращал внимания на косые взгляды людей. Собственно, с каждым разом этих взглядов становилось всё меньше. И он посмотрел на себя в зеркало: волосы были взъерошены, но казалось, будто это такая укладка. Синяки под глазами стали немного меньше, а землистый цвет лица практически пропал, и на его щеках даже появился румянец.       — Да уж, ночь сна — и снова я красавец.       Криво усмехнувшись, он отошёл от зеркала и, напевая какую-то мелодию себе под нос, принялся искать пергамент. Открыв один из нижних ящиков, на него вдруг посыпались свитки, и парень едва удержался на ногах. Начиная отчаянно чихать от пыли, Джордж крепко зажмурился, чтобы она не попала ему хотя бы в глаза. Да… Совершить уборку должно стать приоритетной задачей в его списке. Мужчина схватил ближайший к себе клочок пергамента и, порывшись в этом же ящике, вытащил старое, потрёпанное, чёрное перо и небольшой тюбик чернил. Перешагнув через все вещи, что вывалились из ящика, он сел на кровать. Заправив перо чернилами, он вдруг резко задумался о том, что ему нужно написать.       Мыслей было много, но каждый вариант он отметал как неподходящий. Минута за минутой проходила, пока он вдруг что-то не решил. Он хотел оставить послание Габриэль, но не хотел показаться банальным. И вдруг он вспомнил, как Флёр говорила, что девушка безумно увлечена французской литературой, предпочитая её всей остальной литературе на свете. Решив сделать ставку на том, что он знал о ней, Джордж решил написать всего одну фразу, оставив её без автора. Если она поймёт, кто её написал, — значит, он угадал. А если не поймёт — неловко ему не будет.

«К несчастью, я верю в то, что думаю, поскольку пережил, перечувствовал, испытал на себе каждую свою мысль. Замурованный в собственном мире, я могу вырваться из него лишь одним способом: уничтожив память».

      Запечатав кусок пергамента в конверт, он подумал было отправить его совиной почтой, но решил сделать совсем по-другому. И, дабы исполнить всё задуманное, сунул конверт в карман и аппарировал, сжав в руках волшебную палочку и сосредоточившись лишь на одном образе.

***

      Джордж любил Косой переулок. Тут было около сотни разных магазинчиков, и найти здесь можно было практически всё, что угодно. Даже запрещённые зелья — за определённую плату и у нужных людей, разумеется. Он ещё помнил, каким волшебством казалось ему это место в детстве. А как они с Фредом мечтали попасть в Лютный переулок! Это была их самая заветная мечта, которую они смогли утолить только тогда, когда сбежали из Хогвартса. Вспомнив об этом, мужчина заметно помрачнел.       Ощущение дикой радости, свободы и полёта, которое тогда так сильно наполняло братьев, сейчас уже казалось совершенно иным. Это был краткий миг блаженного счастья. Таких было всего несколько, когда Джордж ощущал себя абсолютно и безгранично счастливым. И все они были связаны с братом. Вот и ответ на вопрос, почему он не может прийти в себя так долго. Вся его семья живёт дальше, а он пытается ползти. Просто потому, что когда умирает часть тебя, ты можешь жить дальше. Пережить, отпустить. Но когда умирает твоё целое, твоя суть, тот, без кого ты не ощущаешь себя полноценным, — как можно прийти в себя? Особенно когда на каждую реплику мозг подкидывает мрачные шутки в стиле Фреда.       — Молодой человек, вы или берите, или не мешайте нормальным людям.       Визгливый голос вырвал парня из тяжёлых раздумий, и он, вздрогнув, повернулся, обратив свой мрачный взгляд синих глаз на девушку. Она язвительно улыбалась ему, стоя за ним в очереди. Ярко-фиолетовые волосы, тёмные глаза и тонкие губы… Она до боли напоминала Нимфадору — мать, которую больше никогда не увидит ребёнок. Джордж решил ничего не говорить в ответ. Сердце снова защемило, и он снова задался вопросом: неужели это того стоило?       Они выиграли Войну, но сколько людей они потеряли? Каждый погибший — это битва, которую они проиграли. Стоила ли того свобода? Если думать об этом с точки зрения большинства англичан, которые могли бы погибнуть, — стоило. А если думать об этом с точки зрения людей, которые потеряли братьев, сестёр, жён, мужей, детей…       Джордж встрепенулся и нахмурился. Сегодня мрачные мысли посещали его всё чаще. Хотелось поскорее забыться. Выпить пару бокалов огневиски и лечь спать где-нибудь под лавкой, где его никто не найдёт. Но перед этим он должен был кое-что сделать. Сделать то, в чём вчера поклялся себе. Именно поэтому он сейчас стоял здесь, в магазинчике сладостей, и ломал голову над тем, чего бы такого купить. На него уже поглядывал продавец с подозрением. Мужчина провёл рукой по тёмно-рыжим волосам и, наконец, решился.       — Коробку клубники, пожалуйста. И вот этого вот. И ещё вот этого вот. Клубнику заверните в отдельный пакет.       Молодой мужчина за прилавком кивал, доставая коробки разных сладостей. Поправив круглые очки на носу, произнёс:       — Какого цвета пакет?       Джордж задумался, и в ту же секунду в его голову пришёл образ девушки в лавандовом платье, на котором сверкал каждый страз. Это платье стало его личным филиалом ада. Когда он только увидел её, то едва мог подобрать слова и заговорить с ней, но пришлось брать себя в руки и делать вид, что ничего не происходит. Будто он не думает о том, насколько крепко оно обтягивает её тело.       — Лавандовый.       Продавец молча кивнул и ещё несколько минут упаковывал сладости под недовольные вздохи людей, стоящих за Джорджем в очереди. Впрочем, недовольные вздохи и ругательства были частью его работы, так что он едва их замечал.       — Двадцать два галлеона. Ровно.       Мужчина кивнул и вытащил из кармана помятые купюры. Продавец с бесстрастным лицом выпрямил их и протянул покупателю пакет. Едва взяв его из рук продавца, Уизли тут же умчался, на радость всей очереди.       Прислонившись к стене через несколько кварталов от лавки сластей, он облегчённо выдохнул. Глаза той девушки всё ещё преследовали его. И он вспомнил Тедди — молчаливого паренька, который был грустным и печальным. Он не знал, как, но только Виктория Уизли смогла найти к нему подход. И он очень надеялся, что когда-нибудь в будущем она не разобьёт ему сердце.       Вдруг Джордж задумался о том, что он уже давно не навещал Андромеду, и вновь сделал себе мысленную заметку в список своих дел. С каждым днём он всё больше увеличивался.       Но сейчас он должен сделать одну вещь. И, подумав об этом, тут же аппарировал к двери дома брата.       — Джордж?       Её тихий голос. Её печальные глаза. Её впавшие скулы. Джордж понятия не имел, почему этот образ Габриэль расстроил его так сильно, но он едва мог подобрать слова. Впрочем, он должен был вести себя как обычно. Потому что знал: в ином случае она закроется от него, начнёт язвить и снова попробует убежать.       Джордж ухмыльнулся, заходя в комнату, и смотрел ей прямо в глаза. Прямо в них. Несмотря на то что хотелось рассматривать тело под тонкой тканью ночной рубашки. Он же был мужчиной — он всё ещё замечал красивых девушек. А Габриэль была самой красивой из них. И Уизли уже не был уверен в том, что это из-за магии вейлы, которая текла в её крови.       Девушка вдруг засмущалась и бросилась под одеяло. Только укутавшись в него практически с головой, её сердце перестало гулко биться. Хотелось исчезнуть, чтобы он не смотрел так пытливо. Второй раз он спасает её.       Первый раз он спас её от смерти.       Второй раз он спас её от самой себя.       Она знала, что третьего раза не будет. Не должно быть. Испытывая смешанные чувства, она молчала. Не могла заставить себя произнести хотя бы слово. Душа переполнялась благодарностью, и слово «спасибо» застыло на языке ледяными осколками. Было так стыдно, что она едва могла дышать. Когда Джордж зашёл в комнату, произошедшее вновь врезалось в её грудь, ударило её под дых. Это было больно.       — Привет, красотка, как ты?       Он нагловато усмехался, держа в руках целую кучу пакетов. Впрочем, ответа он не дождался, но пожал плечами, как будто ему было всё равно. Покопавшись в разных пакетах, он вдруг протянул один из них Габриэль — коробку, обёрнутую лавандовой бумагой, а сверху лежал конверт из плотной бумаги.       Девушка высунула тонкую руку из-под одеяла и нахмурилась.       — Что это?       — Ты убежала вчера очень быстро и не дождалась подарков от Санты.       Габриэль открыла рот, чтобы сказать, что ей ничего не нужно, что подарки она не любит. Но осеклась. Благодарно кивнув парню, она приняла коробку и тут же открыла конверт. Прочитав его, её лицо озарила светлая, но печальная улыбка, и она подняла глаза цвета весенней грозы на Джорджа.       — Французские нигилисты? Удивлена.       — О, во мне много сюрпризов, Делакур. Подумал, что тебе сейчас поможет отвлечься. Кстати…       Он посмотрел на руку, делая вид, будто смотрит на часы, и притворно охнул.       — УЖЕ ВРЕМЯ!       Девушка качала головой, откладывая коробку в сторону, и удивлённо смотрела на мужчину.       — Время чего?       — Хочу тебя отвести в одно место. Позволишь?       Габриэль покачала головой и отвернулась. Выходить из этой комнаты не хотелось до самого отбытия в школу. Видеть кого-либо — тоже. Неужели он не понимал?       — Не думаю, что я готова. Мне и здесь нормально. Так что предложи погулять кому-нибудь другому. Я не в настроении немного.       Джордж пожал плечами и в ту же секунду прыгнул на кровать, улёгшись рядом с девушкой, а она испуганно завизжала и принялась колотить его по плечу, пытаясь столкнуть. Впрочем, с таким успехом можно было бы пробовать сдвинуть скалу.       — Что ты делаешь? Немедленно уходи!       Она не разговаривала — она шипела, словно злая кошка. Кажется, она сейчас даже взъерошена была так же. Эта картина вызвала у мужчины смех, но он остановился и лукаво посмотрел на неё.       — Хочу понять, почему тебе нравится здесь настолько, что ты не хочешь никуда выходить. Мягкая кровать? Да не очень. Красивый вид из окна? Наверху гораздо красивее. Так что конкретно заставляет тебя оставаться здесь?       Габриэль беспомощно опустила руки, чувствуя рядом с собой жар чужого тела, и смущённо опустила взгляд.       — Я не хочу выходить отсюда, потому что не хочу сталкиваться с тем, что ждёт меня ТАМ. Я не знаю, зачем я снова вернулась в этот чёртов Лондон. Всё же было нормально.       — Не было ничего нормального. И ты это знаешь. Ты могла притворяться сколько угодно, но однажды твои демоны всё равно полезли бы наружу. И если бы это было во Франции, тебе никто не смог бы помочь.       Мужчина помолчал несколько секунд, вплотную разглядывая девушку. Он заметил, как её руки слегка потряхиваются. Давить больше нельзя было, но и оставлять её одну в таком состоянии, запертую наедине со своими мыслями, пожирающими её каждую минуту, было неразумно. Он видел её чувства, рвущиеся наружу. Видел, как вина пожирает её всё больше и больше.       — Зачем ты это делаешь? Флёр попросила?       Джордж покачал головой, не зная, как ответить на этот вопрос. Он знал ответ, но не хотел раскрывать его. Не хотел рассказывать о том, что в его душе была такая же пустота и чувство вины практически ежедневно стало его соратником. Он не знал, как с этим мириться, но отчаянно хотел помочь ей. Не хотел рассказывать он ей и о том, что она стала спутницей его мыслей, что не выходит из головы. И ему уже плевать, что на это влияет: кровь вейлы, чародейство или что-то ещё. Он не мог и не хотел отрывать от неё взгляд.       Она зацепила каждую струну его искалеченной души. И если он может помочь собрать Габриэль по кускам, он сделает для этого всё, что угодно.       — Я не видел Флёр со вчерашнего дня. И дома её тоже нет. Она у мамы сейчас, помогает ей. Я думаю, тебе стоит переменить обстановку. И выслушать меня. Хочу рассказать тебе пару историй. Думаю, тебе они будут очень полезны. Позволишь?       Габриэль подняла взгляд на парня и так хотела разразиться ругательствами, но сил на это не было. Она была истощена, выпотрошена собственными мыслями и выжжена глубоким чувством вины. Она знала, что теперь к её кошмарам будет примешиваться вчерашний день. И это, кажется, не закончится никогда.       Глубокий вздох.       Сестра даже не зашла к ней поговорить. Каким же она чудовищем стала, раз даже родная сестра больше не хочет иметь с ней дела? Габриэль признавала, что бежала от помощи родных и близких, но сейчас, когда чувствовала, как последние нити обрываются, это было очень болезненно. И, понимая, что терять нечего, она тихим и бесцветным голосом сказала:       — Мне нужно переодеться. Дай мне пару минут.       Джордж не стал ничего говорить — тут же вышел за дверь, будто боясь, что она передумает.       Девушка вытащила из сумки обычные чёрные, потёртые лосины и лавандовый свитер крупной вязки. Быстро накинув на себя кремовую куртку, она принялась зашнуровывать чёрные кроссовки, и в комнату вновь вошёл Уизли.       — Маггловская одежда?       Девушка немного подумала, прежде чем отвечать.       — Я сейчас не готова, чтобы надевать одежду волшебников. В школе нам постоянно говорят, что волшебники — это символ чистоты, защиты, достоинства. Не думаю, что во мне осталось хотя бы одно такое качество. И не смотри на меня так. Мы идём или…?       Габриэль не успела договорить. Парень подошёл к ней и одним резким движением схватил её за талию. Две секунды темноты и вихря — и они уже в другом месте.       — Где мы?       — Мы на том месте, которое меня всегда успокаивает.       Девушка обвела глазами горизонт, который раскинулся у заледеневших волн огромного моря, тянущегося на тысячи километров. Каждая волна застыла, будто в немой попытке прошептать какую-то историю. Они стояли возле берега, где лёд казался практически прозрачным, но дальше, ближе к горизонту, он становился всё глубже и темнее.       Это море, в этот дневной час, казалось прекрасным зеркалом, которое отражало солнце, облака и редких птиц, не скрывавшихся от зимы в тёплых краях.