Суровый Рок

Сколько прошло времени с тех пор, как Горди и Азулин оставили Коко позади? Сорок минут? Полтора часа? Точно было не сказать, но солнце на небосводе начинало садиться за свой горизонт, предзнаменуя собой конец дня и начало сумерек. Два брата длительное время шли, не проронив ни одного слова. Азулин шел, раздумывая о своем выборе, в то время как Горди боялся за все на свете, но больше, он боялся за судьбу оставленного позади Коко. С такими ранами, как у него, даже при всех имеющихся шансах, выживание практически нулевое. Что и делало бремя на плечах розового медведя – тяжелее некуда. И так практически всегда происходит у двух близнецов, где один страдает, а другой наслаждается страданиями другого. Но не в этой ситуации. Пока что. — Нам нужно сделать привал. — Осмотревшись по округе, произнес Азулин, взяв с земли, небольшую палку. — Я соберу хворост, ты разложи камни для костра. — Хорошо. — Горди медленно кивнул, начав медленно брести по округе в поисках мелких камней. Хоть гордость Азулина не давала ему сначала видеть всей картины, выстраивающееся из кровавых красок, страх Горди раскрывал для розового медведя, куда больше дверей для понимания ситуации, в которую они оба встряли. Мучения совести Горди не давали покоя его бедной голове, он понимал, что мог лучше, мог сохранить Коко и втроем у них было-бы больше шансов на то, чтобы выбраться из этого страшного леса. Всякий раз, он мельком смотрел на своего брата, и каждый раз, становился все страшнее и страшнее. Безумие родного брата, ввергало сердце и душу розового медведя – в двойственные ощущения. Ему хотелось врезать собственному брату, чтобы он перестал вести себя, как самовлюбленный, эгоистичный урод и тварь. Но с другой стороны, это его родной брат, родная кровь оставленная с ним в этой глуши. Он не мог так поступить. Горди сам не замечал, как он замер в размышлениях. — Эй, ты чего там замер? — Таща небольшую кучку сложенных веток, Азулин посмотрел на Горди, выпячив бровь. — Увидел кого-то? — Подойдя к брату, небесно-голубой медведь посмотрел в сторону, куда смотрел Горди. — А? Н-нет, я просто задумался о поиске еды… Да… — Горди попытался спрятать свой страх и нарастающий гнев на собственного брата, под маской обеспокоенности. Упоминание о еде, заставило желудки обоих медведей, предательски заурчать. Да настолько громко, что можно было услышать даже небольшой округе. Азулин положил руки на живот. В какой-то момент, в голову небесно-голубого медведя прокралась мысль о том, что он мог убить Коко, чтобы не умереть с голоду им обоим. Или только ему, чтобы выполнить собственное предназначение. Из-за нарастающего гнева, Азулин повернулся к Горди, тыкая в него пальцем. — Если бы не ты, мы бы уже могли нормально поужинать! – Тыкая в грудь Горди своим пальцем, Азулин медленно шел вперед, заставляя пухляша пятится назад. — Т-ты о чём, брат? — Пятясь назад и явно не понимая, о чем говорил Азулин, Горди пытался не упасть вниз на землю. — Если бы не твоя временная любовная слабость, мы бы могли отрезать плоть от того урода Коко, чтобы мы с голоду не померли в этом блядском лесу! — Тыкая в Горди, Азулин в конце своей фразы, размахнулся руками, указывая на окружающий лес. Данные слова, обвинения и даже мысли о каннибализме, вновь повергли розового медведя в шок, страх и трепет. Он наклонил голову в страхе, держась за свою каску. Однако в моменте, его одолел гнев, сжав зубы и не в силах сдерживать накопленную за очень долгое время, боль принесенную родным братом, Горди посмотрел на Азулина довольно злобно-гневливым взглядом. — Как у тебя даже ума хватило говорить об этом, Азулин?! — Чуть воскликнул Горди, тыкнув пальцем в грудь небесно-голубого медведя. — Как ты вообще можешь думать о том, чтобы съесть кого-то себе подобного?! Это отвратительно! Не ожидая такой ответной реакции от брата-терпилы, Азулин даже всполошился от подобного. Горди никогда себе так сильно не противоречил, обычно каждая такая подстава или обвинения, пухляш съедал без вопросов и просто терпел. Но сейчас… От подобного неожиданного отпора, голода и неудавшейся мести в совокупности с усталостью, Азулин сжал кулаки. — Тогда мы оба умрем с голоду из-за твоей слабости! — Азулин произнес довольно громко, что его гул эха отразился по округе. Не выдерживая подобных обвинений, адреналин стал вновь накатывать в голову пухляша. Сжав так же кулаки, он не хотел этого делать, но иного выбора не было. — Ты будешь уважать меня, или так же оставишь умирать, как и его?! — Делая замах, Горди выкрикнул. Азулин получил по своей щеке, довольно больной удар от рук Горди. Он и не понимал, насколько сильно бьет пухляш, хоть и выглядит он весьма слабым, даже можно сказать, неумелым. Однако, первый удар нанёс не он, а значит он чист перед глазами бога. — Ай! Как ты вообще можешь говорить такое?! Ты мой брат! — Потерев свою щеку, заскулив как ребёнок, Азулин выдал ответный замах по щеке Горди. — Грх-х! Уйди от меня, знать тебя не желаю, больной урод! Мама всегда знала, что в тебе что-то не так! Последние слова Горди, заставили отбросить все сомнения Азулина в том, что его брат прекратит и вновь поддастся на манипуляции. Между двумя братьями состоялась драка, каждый наносил ответные удары, в ход шло все, кулаки, когти, ноги. С каждым ударом, концентрация каждого из братьев падала очень сильно, отчего один из них, пал быстрее другого. И падшим стал Азулин. Гнев подпитывал пухляша Горди куда сильнее, чем синеглазку Азулина. И именно Гнев, стал победоносным и окончательным ударом, встречного сапога с мордой Азулина. Но одно было неизменно, оба были вымотаны куда сильнее, чем на самых интенсивных тренировках, проводимых Сержантом в лагере. Горди не мог сделать иных ударов, как и Азулин, не мог даже нормально пошевелиться. Все что оставалось двум братьям – откинуться и дать друг другу отдохнуть. На холодной земле. Но им было совершенно безразлично.

***

Каждый из братьев ощутил на себе всплеск чистой ненависти. Рожденный гнев, вскрыл давние раны, породив чистую ненависть. Кратковременная, но сильно больная ненависть. В этот момент, что Азулин, что Горди видели собственные кошмары, порожденные разумом, наполненный ненавистью. Азулин видел последние видения с мамой и карой себя за то, что он стал убийцей в столь юном возрасте. Правда, которую знает только он и никто более. Горди же видел иной кошмар. Их родной дом, такой теплый, такой притягательный, после пережитого ужаса войны. И самое главное – спокойный. Спускаясь с лестницы, Горди видел как отец семейства, прижимает маленького Азулина к своей груди после долгого рабочего дня. Отец всегда был рад видеть Азулина, но, у него никогда не хватало сил, чтобы хотя-бы немного обнять Горди. И все, что получал пухляш от главы семейства – небольшое поглаживание по голове. И так раз за разом, даже когда он водил их на озеро, чтобы показать, как ловить рыбу, Отец уделял Азулину куда больше времени и внимания, чем Горди. Это заставляло сердечко маленького Горди, пылать небольшой завистью к собственному брату. И все что ему оставалось, получать любовь и заботу от матери. Благодаря ей, Горди научился многим вещам, чему явно не научен Азулин. В особенности, он знает рецепт любимого черничного пирога, который мама пекла им давно, еще задолго до своей смерти. И благодаря наставничеству мамы, Горди знал поэтапно, каждый шаг, чтобы воссоздать её фирменный вкусный черничный пирог. Но все бы ничего, но Горди вновь оказался перед родительским ложем, за день до кончины мамы. Горди держал её дрожащую и знобящую руку, обеими своими ручками, сильно боясь за маму. — Мама… С тобой ведь все будет хорошо? Правда? — Держа маму за руку, Горди произнес детским, наивным голоском, смотря на полузакрытые очи мамы. — Горди… Сынок… — Мама начала отрывисто кашлять, выплевывая сгустки алой крови, что были перемешаны со слюной. — Пообещай мне, пожалуйста, что ты присмотришь за своим братом… — Мама… — На глазах Горди, стали сбиваться небольшие капли горьких слёз, что формировались в каплю, скатываясь вниз. — Горди… Пообещай мне, что вы всегда будете рядом… Чтобы ни случилось… — Вновь мама закашляла отрывисто и довольно неприятно. Куда хуже чем в прошлый раз. — Не оставляй брата…. Одного… Сидя подле мамы, весь в слезах, страшащийся ребёнок на смертном одре родной матери. Горди не хотел, чтобы мама так рано уходила. Чтобы она осталась еще на подольше… Хотя-бы чуть-чуть… Но иного не оставалось для маленького Горди. Услышав небольшой скрип позади себя, Горди повернул свою голову в сторону скрипа, но не заметив никого позади, он вернул заплаканный взгляд в сторону мамы, стараясь крепко сжать её руку. И все, что ему оставалось сделать, это дать обещание. Обещание, которое ему придется нести, несмотря ни на что… — Я…Я…Я… — Горди пытался связать слова, чтобы дать обещание, но захлюпывание в слезах, не давали ему это отчетливо сделать. Вобрав в себя скопившиеся сопли, Горди произнес сквозь слезы. — Я обещаю, ма-а-ма… Не в силах более сдерживать наплыв горечных эмоций, Горди упал головой на одеяло матери, вырывая остатки своих эмоций и слёз, на мамино одеяло. Несмотря на нарастающую слабость и вялость, мама положила свою руку на голову Горди, мягко приглаживая его по голове. Это последнее, что она могла сделать, перед неизбежным исходом… — Ты… Хороший мальчик, Горди… Произнеся последние в своей жизни слова, мама испустила последний дух. Её рука медленно опала вниз с головы плачущего Горди, её очи медленно закрылись. Пришла её смерть, которую она встретила в окружении одного из любимых детей. Она их обоих родила и обоих сильно любила. Горди взял за руку маму и стал пытаться будить её. — Ма-ам… Мама, проснись… Пож-пожалуйста…. Проснись, мама… Просни… — Не успев договорить, Горди вновь поддался эмоциям и скорби, уткнувшись в бездыханное тело матери, изливая накопившиеся слезы. Мир вокруг стал преображаться. Открыв глаза, Горди очутился на открытом поле. Такое тихое, что только гул ветра и пение птиц разрушали этот тихий барьер. Встав с колен, пухляш заметил убегающего Азулина. — Брат? Азулин? Азулин! Подожди! Не убегай, пожалуйста! Азулин! — Горди побежал за Азулиным, вытянув руку в его сторону, пытаясь поймать его. С каждым шагом, окружение вокруг стало преображаться. Вместо солнечного дня с мелкими облачками, постепенно сменялось на серый день, окропленный дымом, трупами и кровью. Каждый шаг становился тяжелее и тяжелее. И чем дальше Горди бежал, тем сильнее мир вокруг преображался в багровые цвета. Каждый шаг стоил неймоверных усилий пухляша. И в моменте, когда трупная трясина полностью окутала его ноги, он пал на колени. — Азу-у-у-улин! — Выкрикнул Горди, надрывая свою глотку. Он стал свидетелем немого кошмара. К нему обернулся Азулин, с его детской и довольно милой улыбкой. Помахав ему, вокруг Азулина образовалось тёмное нечто, что проткнуло тело небесно-голубого медведя своим тёмным шипом, насквозь. — Нет… Не-е-е-ет! Бра-а-ат! — Стал кричать Горди, пытаясь вырываться из трупной трясины. Алая густая кровь стала стекать по темному шипу, облачая его в багровый цвет. Горди рассвирепев, стал отметать трупы других медведей вокруг себя. Он не верил, что это произошло так. Это НЕ должно было случится именно так! Брата, с которым он обещал, быть рядом несмотря ни на что. Когда ноги Горди были освобождены от мертвецкого хвата, пухляш подбежал к телу Азулина. Его кишки были вывернуты наружу, части многих органов были разбросаны по округе, а сам Азулин мертвым пластом лежал средь остальных. — Не-е-е-ет… — Горди вновь стал плакать, прижимая мертвое тело брата. — Это н-не должно был случится… Не должно было… Не должно… Как бы Горди ненавидел брата за всю принесшую боль, он не мог отрицать того факта, что он ценил его. Делал это так, как это делала мама, пока была жива. Не давал ему стать куда худшей версией себя, стараясь ограждать его от неприятностей и излишних проблем. Но сейчас – он не смог. Вина за содеянное раннее, стала охватывать сердце пухляша Горди. За то, что поднял руку на собственного брата, несмотря на его безумие. Вина за то, что он не уследил за ним. Вина, что он дал случится самым худшим вещам, что подвели их обоих к финалу прошлого дня. Время нельзя отмотать назад, только принять фактор сделанного и двигаться вперёд. Посмотрев на окровавленное лицо родного брата еще раз, Горди заметил свечение вдалеке. Оно становилось все больше, больше и больше. Охваченный сожалением, он произнес только одно, прежде чем белая пелена охватило тельце бедного Горди. — Прости меня…