Цветы вишни на сливовых ветвях

Эхо шагов бывшего заключенного разносилось по этажу, отражаясь от стен и звеня в ушах других приговоренных, сходящих с ума или же смирившихся со своей участью, оно пробуждало в них жгучую зависть и ненависть, заставляло задаваться вопросом: «Почему он, а не я?» Но другие были не нужны человеку в черном, стоявшему на улице с весьма удрученным видом. Он переговаривался с тюремным начальником, человеком беспокойной натуры, беспрестанно жестикулирующим и накручивающим длинный ус на палец. Ван Шуанси что-то монотонно объяснял, будто божество толкующее смертному о чем-то возвышенном, постепенно охлаждая пыл начальника. В конце концов, усач громко рассмеялся, обхватив рукой свой толстый живот, и похлопал мужчину по спине, отчего тот поморщился и убрал навязчивые пальцы начальника. Недолгий разговор и смех взлетели к тучам, и все вокруг вновь посерело, а сопровождающие Элиана остались за дверями тюрьмы, отправив его в пасмурный день вместе с таким же пасмурным Ван Шуанси. Винсенте встретился с ним взглядом, и с дуновением ветра, трепавшим черные волосы и длинную накидку, Элиан увидел перед собой совершенно незнакомого человека. От той мимолетной искры в камере не осталось и следа. Ветер унес с собой семечки дежавю, выбросив их где-то за сотни миль от места встречи, и там, где упадут эти семена, вскоре вырастут цветущие деревья вишни и сливы. – Готов? – спросил мужчина, не разрывая зрительного контакта. Винсенте неуверенно кивнул и поплелся вслед за Ван Шуанси. Рядом с массивными воротами тюрьмы ожидала невзрачная черная карета, запряженная двумя лошадями, а уставший кучер оживился, завидев двух пассажиров. Он неторопливо докурил толстую сигару и обратился к мужчине: – Все прошло удачно, господин? Но тот не обратил на кучера внимания, скрывшись за дверцей кареты. Разочарованно цыкнув и покачав головой, мужчина оглядел Элиана, сочувствующе бросив: – Вредный он до жути. Попробуй вот сладь с ним. От молчания душу щекотала неловкость, и десять минут тишины с суровым человеком в черном казались парой часов в тюремной камере. Облокотившись головой об обивку, Ван Шуанси вглядывался в меняющийся за окошком пейзаж, прохожих людей и узкие улочки, будто пытался найти в них что-то важное, но, к сожалению, здесь не было и намека на нечто родное, исчезнувшее и не оставившее после себя даже пыли. На черные глаза опустился тяжелый туман досады и горечи, невидимый для многих, однако Винсенте чувствовал перемену в настроении мужчины, но не знал как помочь. Хоть они и сидели друг напротив друга, в тесной мрачной карете, но между ними зиял огромный разлом, который не перешагнуть и не перепрыгнуть. Отставив эмпатию в сторону, Элиан наконец пришел в себя и, осознав свое положение, с трудом решился задать тучному Ван Шуанси несколько вопросов. – Куда мы едем? – В столицу. – не отрывая взгляд от окна выплюнул мужчина. – Зачем Вам именно я? – Потребовался талантливый врач. Винсенте еле сдержался чтобы не всплеснуть руками и не начать перечислять других, по его мнению, более достойных кандидатов. Сжав пальцами накидку, он продолжил допрос: – Где работать? – По ситуации. Работа найдется. Терпение Элиана напоминало пороховую бочку, еще чуть-чуть и случится взрыв. Он выдохнул, приводя мысли в порядок и стараясь потушить фитиль гнева, разгорающийся все сильнее от расплывчатых ответов Ван Шуанси, походящих на льющееся в костер масло. – Вы ведь не отсюда? Ну, не из Сарканте? – Из Сюань Цин. – Извольте спросить: из-за чего переехали? Мужчина с недовольством повернулся лицом к Винсенте, сведя брови к переносице, и одной фразой, словно клинком, раскромсал его сердце: – Не задавай лишних вопросов. Зашей рот и сиди молча. Выпустив все терзавшие нутро молнии, Ван Шуанси хмыкнул, мотнув головой, чтобы откинуть навязчивые пряди волос, норовившие прикоснуться к розовым губам и погладить бледные щеки, а Элиан ошалело продолжал пялиться в одну точку, чувствуя себя униженным и оскорбленным. Недолго поразмыслив, он вынес решение больше не разговаривать с мужчиной и делать вид что его не существует, пока не найдет того, с кем можно перекинуться парой слов и выудить побольше полезной информации. Путь до столицы занимает не меньше девяти часов, а значит впереди еще семь, в компании со скучной спесивой статуей. Вскоре, Винсенте выпустил последний пар из-за инцидента и окунулся в мир своих хаотичных мыслей. Множество вопросов облепило его голову так, что она снова разболелась, а живот предательски заурчал, напоминая о пропущенном завтраке и обеде. Чувство голода ненадолго развеяло все размышления, полностью затмив их грезами о еде, но придется потерпеть, ведь заговорить с Ван Шуанси равно упасть лицом в грязь. Так громкое урчание слилось со стуком колес о камни, цокотом копыт и дребезжанием кареты, но все-равно оказалось громче всех звуков вместе взятых. Мужчина искоса поглядывал на сжавшегося в три погибели Элиана, ожидая пока тот сам завяжет диалог, но не подозревал, что он окажется крепким орешком и будет молчать до последнего, затаив кровную обиду. Это подогрело интерес Ван Шуанси, и он изуверски принялся наблюдать за действиями Винсенте, однако шли минуты, часы, небо заметно помрачнело, а парень так и не заговорил. Продолжая играть в молчанку, мужчина достал из сумки два коржа и протянул их Элиану в знак перемирия, но тот не отступился от своего обета, не принимая во внимание подачку спутника. Потерпев неудачу в негласной забастовке, Ван Шуанси многострадально выдохнул и потряс едой перед лицом Винсенте: – Поешь. Попутчик и ухом не повел, лишь громкое рычание желудка, как пещерный дракон, советовало не приближаться. Тогда мужчина бросил коржи на сиденье и отвернулся, дымясь негодованием. – Хочешь отправиться обратно? – неожиданно вскипел Ван Шуанси, испепеляя взглядом Элиана. Молчание. – Хорошо. Возвращаем… – Извинения приняты! – перебил его Винсенте, хватая еду обеими руками и запихивая в рот. Мужчина застыл в растерянности, наблюдая с какой жадностью парень уминает хлеб, аппетитно причмокивая. Человеческое воплощение дрянного характера, поразительная избалованность и чувство собственного достоинства, словно набивал щеки коржами не спасенный от смертной казни заключенный, а изголодавшийся безмерно поблаженный принц. Ван Шуанси утопал в непонимании: зачем он проделал такой длинный путь, взбаламутил тюремных работников, потом и кровью высвободил несчастного лекаря, чтобы тот вертел носом всего лишь из-за пары грубых слов, произнесенных сгоряча. Однако то была дорога без обратного пути. Поистине мужчина боле не мог сдать Элиана обратно, да и далекой частью своей души не желал этого, ибо чудаковатый парень смог оживить пересохший родник любопытства в его черством сердце. Винсенте хаотичен, как людской гомон на оживленной улице столицы, вспыльчив, как неожиданный взрыв пороха, ярок, как мириады искр сгорающих над лесным пожаром, но в нем теплилось и спокойствие бриза, ласкающего трепещущие волны, и сосредоточенность ястреба на охоте, а сердце полно пылкой любви, похожей на радугу после бури, цветение нежных подснежников, трепетные встречи после длительной разлуки. Ван Шуанси чувствовал это, будто знал его полностью, но все-равно оставался совершенно незнакомым человеком, без возможности понять истинную природу мимолетного дежавю, появившегося также незаметно, как и исчезнув. Солнце, спрятанное за ширмой серых туч, завершило свое ежедневное путешествие по небосклону, предоставив луне право занять его место. Изредка выглядывая из разверзнувшегося проема в плотном строю облаков, она наблюдала за неспешным движением кареты и озаряла тусклым свечением пустую дорогу. Элиан провалился в сон, убаюканный топотом копыт и приемом пищи, а Ван Шуанси смотрел на его лицо из-под полуприкрытых век, пытаясь уловить улетучившиеся мысли, но они, как солнечные зайчики, ускользали, не успев пригреться на ладони. Томно вздохнув, мужчина сидя задремал, желая поскорее вернуться домой. Долгая дорога выматывает и тело, и душу, в особенности после сложного дела и сопутствующих душевных терзаний. Ожидание можно запросто сравнивать с пыткой, оно мучает разум, а разум, соответственно, мучает тело, заставляя вместе с собой страдать весь организм. Так уж сложно устроены люди. Огни города озарили карету и смаянных людей в ней, укрывая их своим светом как одеялом. Столица кипела жизнью и ночью: народ потихоньку стекался в кабаки и бордели, где поджидали напудренные девушки, готовые осыпать тебя любовью и лаской всего за пару золотых; откуда-то доносились отзвуки мажорной мелодии, а дилижансы, стоявшие рядком, терпеливо ожидали своих пассажиров. Люди предавались веселью, упивались алкоголем, разводили драму, ссорились во всеуслышание, впадали в буйство или же наоборот – замыкались в своем мире. Улицы были пропитаны жизнью, ею же искрились вывески, и в ее ритме шелестели листья, а напоенный местной атмосферой воздух просочился в черную карету, развеяв сон Винсенте. Он кое-как продрал веки, ибо дрема еще крепко держала его голову, но завидев в окошке живописные здания, украшенные поразительной красоты скульптурами и великолепными старинными фресками, Элиан вскочил и прилип к стеклу, рассматривая уличные произведения искусства. – Скоро приедем. – пробубнил Ван Шуанси с закрытыми глазами. От прибытия в столицу на Винсенте обрушилась лавина эмоций. После длительного пребывания в четырех серых стенах и мыслей о скорой смерти юноше все чудилось ярким, картинным и восхитительным, он был преисполнен любовью к миру и к жизни за то, что все еще имел возможность лицезреть прекрасное, дышать ароматами большого города, всеми фибрами ощущать приключенческий дух и испытывать необъятную благодарность Ван Шуанси за подаренный второй шанс. – Спасибо. – всхлипнул Элиан, рукавом накидки вытирая подступающие слезы. Мужчина вопросительно промычал, уставившись на шмыгающего спутника, неустанно протирающего мокрые глаза. – За то, что спас меня. И за еду спасибо. – он лучезарно улыбнулся, и свет озарил его лицо, блестя в скатившейся по щеке прозрачной слезинке и отражаясь в сияющих рубиновых радужках, напоминающих в этот момент красочный огненный закат. Светясь от счастья, Винсенте, проникшийся жизнелюбием, олицетворял собой слово «искренность», он был вспышкой искр, победным залпом, фестивалем фейерверков, а чистота его эмоций тронула Ван Шуанси, и он сконфуженно бросил: – Не стоит благодарности. Под покровом ночи карета остановилась у высоких кованных ворот, искрящихся роскошью. Острые пики поблескивали на лунном свете, как взведенные в ночи стрелы лучников, а железные узоры, словно ядовитые змеи извивались под ними, говоря о том, что приближаться не стоит. За воротами – небольшой, но цветущий прекрасный сад, где благоухали увесистые бутоны бордовых роз, преспокойно журчали струи фонтана, оживляя и наполняя окрестности влагой, а каменные тропинки скрывались среди растительности, но самая широкая дорожка вела к двухэтажному белокаменному особняку, обрамленному мраморными колоннами. Все выглядело настолько прекрасным, что казалось ненастоящим, походящим на картинку в книжке про аристократов, кою хотелось вырвать в приступе зависти. Ночь добавляла этому месту романтики и уюта, казалось, что в стенах этого дома царит покой и гармония: дети уже спят, а любящая жена ждет мужа в постели, но иллюзиям суждено было разбиться о скалы реальности. – Сегодня будешь спать у меня дома. – прогремел над ухом голос Ван Шуанси, ожидающего пока слуги откроют ворота. Элиан впал в ступор. – Это твой дом?! – во всю заголосил он. Мужчина, дюже контрастирующий на фоне особняка, кивнул и, поприветствовав слуг, зашагал по мощеной тропинке. Он явно был не в своей тарелке, как черная клякса на белом листе бумаги или белый голубь среди серых, его вид абсолютно не подходил под местную архитектуру, выдавая скрытое желание вернуться на родину. Винсенте следовал за ним по пятам, изучая территорию и задаваясь вопросами о прошлом Ван Шуанси. Что подвигло его переехать в Сарканте? Как он смог занять высокий пост, будучи уроженцем Сюань Цин? Но на все животрепещущие вопросы мужчина, конечно же, не ответит. Элиан не успел опомниться от своих размышлений, как сад перед глазами сменился внутренним убранством особняка. Пол из белого мрамора, начищенный до блеска, сверкал от обилия подсвечников, похожих на бутончики колокольчиков, а внушительная деревянная лестница, застланная ковровой дорожкой, приглашала на второй этаж. Вдруг рядом, откуда ни возьмись, очутилась пухлая служанка лет пятидесяти, с добрым лицом и глубокими морщинами возле глаз. – Добро пожаловать в усадьбу Шуанси. Меня зовут Джиневра, я к вашим услугам. Мужчина кивнул ей и приказал: – Покажи ему где комната для умывания, а после приведи в столовую. Та покорно поклонилась и, махнув Винсенте рукой, повела его в правую часть дома, пока Ван Шуанси вальяжно поднимался по широкой лестнице. Служанка оказалась довольно разговорчивой: она сразу же удивилась тому, что господин в первый раз пригласил кого-то домой, так еще и оставил на ночь; поделилась своими переживаниями о том, что мужчина все еще не женат и даже не планирует искать себе пассию, ссылаясь на якобы загруженность работой, хотя, по скромному мнениюДжиневры, время для любви есть всегда.Не сумев преодолеть любопытство, Элиан решил издалека подойти к теме переезда Ван Шуанси, но, как оказалось, тот вообще никому не разглашает информацию о своем прошлом, а причины объясняет слишком размыто, что составить полную картину случившегося не представляется возможным. Он был закрыт ото всех, выстроил вокруг себя неприступные стены и поставил на себе десятки замков, а ключи от них выкинул в бескрайний океан, чтобы никто и никогда не смог даже краем глаза увидеть его душу. И как теперь умерить свою озабоченность былыми событиями чужой жизни? Сидя в ванной и копаясь в намыленной голове, Винсенте принял решение всеми правдами и неправдами втереться в доверие к Ван Шуанси, дабы заглянуть в каждый потаенный уголок его прошлого, понять его характер и докопаться до самых корней его дерева жизни, хранящих в себе самое сокровенное. Для чего это нужно? Исключительно ради познавательного интереса. Переодевшись в выстиранную шелковую одежду, одолженную Ван Шуанси, Элиан чувствовал себя заново родившемся, смыв с себя грязь и смрад тюремных дней, но пропитанная воем страданий душа еще долго будет источать запах тлена. Вокруг него крутилась Джиневра, разбрасываясь лестными словами, хваталась за грудь и умилялась виду юноши, метая бисер перед свиньями, ведь Винсенте совсем не обращал внимания на пылкие восхищения служанки, укутавшись в свои размышления. Тогда женщина слегка похлопала его по предплечью, призывая таким образом пройти с ней в столовую по приказу Ван Шуанси, и Элиан, с трудом выбравшийся из песочного замка своих мыслей, неуверенно засеменил следом. За распахнутыми стеклянными дверями ожидал длинный резной стол из красного дерева, на поверхности которого сверкали золотые подсвечники, а в них – наполовину расплавленные свечи, обнимающие воском профитки, куча стульев с золотой обивкой и узорочными спинками. Но на поверхности стола всего две тарелки, находящиеся друг от друга на расстоянии трех стульев, и парочка простеньких блюд. И здесь, стоя посреди великолепия интерьера и архитектуры особняка, Винсенте вновь провалился в зыбучие пески своих навязчивых дум. Заслужил ли он лицезреть нечто прекрасное, выполненное руками множества искусных мастеров? Элиан считал себя тараканом, чем-то нежелательным и грязным в этом блистающем своей вычурностью месте. Как плевок на новом белоснежном костюме, с еще не выветрившимся запахом новизны, как паразит в здоровом кишечнике. Тюрьма заставила его принять свое нижайшее положение, смириться с нежеланием его нахождения среди общественности, насильно вымазала нутро скверной, пережевала и выплюнула, будучи не в силах проглотить. Но Винсенте должен, несмотря ни на что, снова подняться, расправить плечи и спину, дабы устремиться навстречу новой жизни, однако влиться в нее довольно тяжело. – Садись, ешь. – Ван Шуанси выдернул его из течения мыслей. Глупо заморгав, Элиан поспешно уселся на свое место, все еще стыдясь взглянуть на восседающего во главе стола мужчину. – Я не знаю, как мне отблагодарить тебя. – промямлил Винсенте, поднося ко рту лист салата. – Усердной работой. Диалог вновь не задался, оба были заняты ужином и своим ульем жужжащих дум. По столовой разносился только звук столовых приборов, соприкасающихся с посудой, и изредка шорох одежды. Ван Шуанси и Элиан между делом поглядывали друг на друга, будто порываясь что-то сказать, но проглатывали слова вместе с пищей. Лекарь отметил, что мужчина распустил волосы и для удобства убрал пряди за уши, но те все-равно норовили выскочить и закрыть обзор. Что уж говорить, Ван Шуанси был прекрасен в своем обличии, даже в плавных движениях рук мелькала сила, а лицо выражало крайнюю сосредоточенность. Находясь в стенах дома, он все так же был неприступен и отчужден, как одинокий айсберг, дрейфующий среди неистовых волн. Хотел ли он когда-нибудь разрушить свое уединение и впустить кого-то свой сиротливый мир? Хотел ли он чьего-то теплого присутствия рядом? – Ты скучаешь по родине? – вдруг вырвалось из уст Винсенте. Мужчина на мгновение замер в задумчивости. Может, хоть на этот раз он ответит? Элиан совершенно искренне задал этот вопрос, глядя в глубокие черные глаза, в коих промелькнула растерянность, воспроизводя картины прошлого, доступные только Ван Шуанси. Он правда не знал что ответить, но Винсенте терпеливо ждал. – Может в будущем, если получится, хотел бы вернуться. Растеряв весь аппетит, мужчина отложил столовые приборы и поднялся со своего места, а Элиан, по-быстрому затолкав в рот остатки, последовал за ним. Ван Шуанси выделил ему комнату рядом со своей, чем еще больше озадачил Джиневру, прибирающуюся в спальне гостя. Буркнув себе под нос «доброй ночи», он поспешно удалился, оставив Винсенте одного, перед надвигающимся табуном мыслей. Элиан глубоко вздохнул, проходя в довольно простенькую для остальной вычурности дома спальню. В помещении находилась идеально застеленная кровать, небольшой белый комод, над которым возвышалось чистейшее зеркало с расписной рамой и прикроватная тумбочка с миленьким светильником. Впрочем-то, Винсенте привык пользоваться свечами, поэтому данная диковинка пришлась ему в новинку. Он рухнул на мягкую постель, казавшуюся после тюремной койки облаком, райским наслаждением для порядком уставшей спины. С головой закутавшись в одеяло, Элиан чувствовал себя как никогда прекрасно: была бы его воля, он бы пустил здесь корни и всю жизнь вот так лежал в тепле, уюте и томной сонливости. Словно слившись с нежностью и распавшись на атомы среди бескрайнего празднества благодати, Винсенте отдался сну, самому теплому и прекрасному за последнее время. Но пока тот всем своим естеством наслаждался предоставленным ему кровом и удобным местом, Ван Шуанси никак не мог сомкнуть глаза, задумавшись над прозвучавшим за столом вопросом. «Ты скучаешь по родине?» Если бы он только знал. Здесь мужчина видел только работу, но это его вполне устраивало, а там, в Сюань Цин… куда бы он пошел? Находясь в смятении и поиске ответа, Ван Шуанси держал в руке портрет Винсенте, желая то ли его разорвать, то ли найти в нем то, чего не мог отыскать в себе, но ничего из этого не помогло бы в разрешении его личной дилеммы. Так и не придя ни к какому выводу, мужчина бессознательно пропускал через себя тысячи мыслей, пуская их по кровотоку в сердце, где лишь некоторые из них задерживались. В прострации разглядывая портрет, Ван Шуанси задался новым вопросом: «И что это за чувство, Винсенте Элиан?»