Цветы вишни на сливовых ветвях

Когда Винсенте закончил свой монолог, надзиратели лишь помотали головами, а над этажом повисла гнетущая тишина, пока один из тюремщиков не решил ее нарушить: – Так, получается, ты же все-равно совершил преступление, караемое смертной казнью. Чего теперь вопишь? Сиди молча, иначе придется тебя успокоить силой. По сути, правда была на их стороне, поэтому, не найдя контраргумента, Элиан рухнул на койку, прикрыв алые глаза густыми веерами ресниц. Он думал, что если выскажется хоть кому-то, то на душе станет чуточку легче, однако все получилось ровно наоборот: силы совсем покинули его, а гора переживаний на его плечах стала совсем неподъемной. Казалось, что душевная боль сравнима с переломами всех костей, а шея уже чувствовала тугую петлю, коя вот-вот ее сломает. Сердце сжималось и стучало быстрее, норовило пробить грудь и ускакать куда-нибудь подальше от тянущихся к нему лап смерти, но, к сожалению, оно было заточено под ребрами, прямо как его хозяин за железными прутьями тюремной камеры. Сбежать невозможно, а, следовательно, придется ждать. Смиренно ожидать последнего часа. Никогда раньше Винсенте не ощущал такой жажды жизни, как в тюремной камере, пропитанной смрадом отчаяния. Ворочаясь на железном ложе в грязных одеждах заключенного, он вспоминал о теплой кровати дома, о радости от покупки нового костюма, о всяких разных мелочах, над которыми не задумывался раньше. Например: утренние прогулки под первыми лучами солнца, пробуждение посреди ночи и осознание того, что еще можно пару часиков поспать, слушать пение птиц и тихий шелест листвы под ногами. Все это отпечатается на душе Элиана и будет проноситься перед его глазами перед казнью. Мозг выгравирует ярчайшие фрески и вывесит их на последних секундах жизни, доказывая, что любой путь полон красок, неважно: короткий или длинный, ведь самое главное – ценить каждый момент бытия, ибо неизвестно в какой день все вокруг исчезнет. Как жаль, что Винсенте понял эту до жути простую истину, сидя взаперти и ожидая исполнение смертного приговора. Дни в тюрьме муторные, однотонные и мрачные, поэтому, несмотря на тяжкое положение, заключенный Элиан был вынужден искать себе занятия, дабы не тронуться умом. Он считал каждый приступ кашля преступника в соседней камере, выцарапывал осколком камня на стене кривые рисунки, пока тот не сломался, закатывал истерики от скуки, слушал чей-то каждодневный философский монолог и иногда подвывал вместе с другим заключенным. Если бы месяц назад кто-то сказал Винсенте о том, чем он будет заниматься всеми днями напролет, то он удавился бы в ту же секунду. Впрочем-то сии действия помогали ему хоть как-то держаться и сохранять рассудок, в особенности беспрерывный счет чего-либо. Лишь сон дарил немного покоя, хотя провалиться в него и удержать было непросто по причине серьезного недуга заключенного из камеры рядом, но когда тело окутывало вожделенное сновидение, Элиан мог ненадолго выдохнуть и абстрагироваться от происходящего. Сложнее всего – открыть глаза и вновь влачить бренное существование, содрогаться от пронизывающей моральной боли, впивающейся осколками разбитой жизни в еще бьющееся сердце. Перед тем как провалиться в сон, Винсенте каждый раз думал о родителях, об их реакции на то, что один их ребенок совершил тяжкое преступление и теперь приговорен к смертной казни, а другой без вести пропал. Но знают ли они вообще о случившемся? Чувство вины, словно яд, распространялось по телу, вызывая тянущую боль в груди. Эмоции сменяли друг друга как цвет неба на закате, били душу молниями до тех пор, пока внутри не стало пусто. Все терзания вдруг стихли, даже кашель из соседней камеры прекратился. Элиан невидящим взглядом смотрел на потолок, и, казалось, жизнь оставила это тело, но парень еле заметно дышал. Он будто упал в бездонную яму, где не осталось ничего, лишь абсолютная пустота, безмолвная и холодная, прижимала к себе измученное худощавое тело заключенного. Сколько прошло времени с момента полного затишья? Винсенте перестало это волновать. Даже если бы сейчас в камеру вошел палач, он и ухом не повел, оставаясь в своей безмятежной изоляции. Мысли растворились в апейроне, а клокочущие в груди чувства выкипели, оставив после себя смутные туманные отголоски, постепенно превращающиеся в ничто. Минуты казались вечностью, наполненной умиротворением, а убаюкивающее безмолвие медленно прикрывало веки, погружая Элиана в томный долгий сон. Греза выдалась абсурдной, меланхоличной и эксцентричной, образуя цепочку событий длиною в жизнь. Только вот, запомнил Винсенте из нее едва ли пару отрывков: чей-то нечеткий, высокий, статный силуэт, порождающий в юноше циклон различных чувств; хтонический ужас от вида необъяснимой аномалии; всеобъемлющее облегчение перед пробуждением. Элиан с трудом разлепил глаза, ощущая себя разбитым и уставшим, будто вместо сна таскал мешки с песком. Все тело ломило, а голова раскалывалась пополам, как если бы по ней со всей силы ударили железным прутом. Прийти в себя казалось невозможным, словно все мышцы в момент одрябли и более не могли поднять тело, приросшее к койке как плющ к дубовому стволу. Помимо крайне дурного самочувствия, душу терзали весьма таинственные эмоции, непостижимые для восприятия. Они совсем не относились к сложившейся жизненной ситуации Винсенте, скорее представляли собой остаточные явления после расплывчатого сновидения, так и оставшегося в глубинах подсознания заключенного. Там, в главных ролях созданной и забытой мозгом истории, присутствовали какие-то близкие сердцу люди, занимавшие в нем первые места, но беспощадное пробуждение вырвало их лица, скомкало и выбросило в океан иных воспоминаний, размывших итак еле заметные черты. Остался лишь почти неразличимый силуэт, застывший у распахнутых дверей, а едкое чувство одиночества грызло изнуренную душу, впиваясь в нее острыми клыками. Казалось, что у Элиана, помимо жизни, отобрали еще что-то очень ценное, вырезали из груди имя и уничтожили память об этом загадочном дорогом человеке. Но Винсенте принял решение до самого конца хранить под ребрами светлый образ приснившейся персоны. Он верил, нет, он знал – этот человек действительно существует. Находясь в состоянии изрядной паршивости, Элиан кое-как принял сидячее положение и прислушался к диалогу надзирателей: – Сколько времени-то на стрелках? – почесав за ухом, спросил мужчина. – Двадцать две минуты первого. Жрать охота до ужаса. Надзиратели одновременно охнули, пребывая в дурном расположении духа, а Винсенте принялся размышлять о том, сколько же он проспал, и когда настанет время казни. От длительных дум голова разболелась еще сильнее, поэтому Элиан прикрыл веки, облокотившись затылком о стену, и смиренно ожидал последнего часа. Время, как песок, текло сквозь пальцы. Минуты – песчинки, высыпались из ладоней и улетали в небытие. И не удержать ни одной. Вскоре руки опустеют, и не останется ничего. От Винсенте Элиана сохранится всего-навсего имя, маленькое и незначительное, выгравированное рукой мастера на надгробной плите. Будет ли кто-то страдать от смерти преступника? Будет ли кто-то помнить его спустя годы? Конечно же нет. А он хотел быть чем-то большим, чем гниющим телом под слоем земли. Хотел спасать, хотел дарить надежду, хотел стать блистательным лекарем, к коему будут обращаться со всех уголков страны, в котором будут нуждаться. Однако не всем мечтам дано осуществиться. Не каждому таланту уготовано обрести успех. Элиан относился к жизни так, будто бы она вечна, ну, или по крайней мере будет долгой, поэтому никогда не торопился исполнять какие-либо желания. Он считал, что успеет все: повидает мир, станет врачом и создаст крепкую, любящую семью, но стоило моргнуть, как ему уже двадцать четыре года, а следующего празднования дня рождения так и не настанет. – Эх… – протяжно выдохнул Винсенте, мысленно коря себя за легкомыслие. Вскоре по этажу загремело эхо громких шагов, перекрывающее разговор идущих. Шорох одежды и стук подошвы заставили сердце Элиана пропустить несколько больных ударов, а ладони взмокли от накатившего ужаса. Еще слишком рано… слишком рано выпускать из рук дрожащие крылья жизни. Люди стремительно приближались к камере Винсенте, напуская на душу заключенного черную тень. Все вокруг словно резко сжалось, стало так тесно, что не вздохнуть. «Ну вот и все.» – застучало в висках Элиана, принуждая сжаться в комок или же вовсе притвориться мертвым. Как запуганный мышонок, забившийся в угол и обреченный быть растерзанным кошкой. Несколько человек остановились у двери в камеру Винсенте, но ему никак не удавалось разглядеть высокого мужчину, которого загородил один из надзирателей. Он говорил коротко и холодно, будто каждым словом, как мечом, пронзал тюремщиков, мявшихся перед ним. От загадочной персоны за километр веяло сталью, морозом и жаждой убить кого-то прямо сейчас. Меньше всего Элиану хотелось сталкиваться с ним, а тем более уж разговаривать, но выбора не было: мужчина уже стоит за дверью, а значит – скоро войдет внутрь. – Господин… его же казнят через час! – завопил надзиратель, сдерживая панику. – Мы ничего не успеем придумать и предпринять! – в такт первому заверещал второй. Раздражение мужчины распространялось на весь этаж. Еще чуть-чуть и чья-то голова отделится от тела. – Вас это никоим образом не касается. Открывайте камеру. Звон связки, поворот ключа, скрип двери. Винсенте вжался лбом в колени, дрожа всем телом от страха, и не осмеливался поднять взгляд на вошедшего. Тот встал посреди камеры, вытянувшись струной и осматривая заключенного. – Элиан Винсенте? – ледяным тоном обратился к целителю мужчина. – Да, я. – пробубнил в ляжку Элиан, не поднимая головы. – Покажи лицо. Поджав губы, Винсенте приложил огромные усилия чтобы поднять голову, будто она превратилась в мраморный бюст и весила как груда камней. Минуты застыли в воздухе, когда их взгляды встретились, чувство дежавю от лика мужчины прожгло в груди огромную дыру, а лицо заключенного походило на камею, застыв в эмоции ошеломления. Черные узкие глаза напротив чуть удивленно приоткрылись, выглядя на бледном, как бумага, лице двумя маленькими угольками, еще сохранивших в себе тепло. Несколько выбившихся из пучка прядей темных длинных волос с синим отливом слегка шелохнулись, а небольшой портрет в тонких, словно фарфоровых, пальцах едва заметно задрожал. Вспышка необъяснимых эмоций исчезла также быстро, как и взорвалась между ними, забрав с собой неясные ощущения. Мужчина, одетый черное ханьфу, расшитое золотом, вновь нацепил непробиваемую маску холода, принявшись сравнивать человека с портрета и Элиана, сидящего на железной койке. – Белые волосы с красными прядями, красные глаза… авантажная внешность. – развернувшись на носках, мужчина оповестил тюремщиков, – Это он. Я заберу его. Надзиратели многострадально переглянулись, но не смели перечить влиятельному мужчине. Вытянув шеи, они прижались к стенам, боясь получить обморожение от приближения к высокой фигуре в черном, и разговаривали между собой взглядами, не издавая лишних звуков, желая слиться с полом и стать камнями, застрявшими в трещинах. Сопровождающие мужчину люди были также молчаливы, делая в небольших записных книжках какие-то пометки, а сам необычный гость не обращал на них ни малейшего внимания. Он, погруженный в свои мысли, теребил портрет Винсенте, периодически на него поглядывая, а после впадал в глубокие думы о чем-то, закутываясь в свой ледяной кокон. Полный смятения Элиан так и восседал на койке, лишенный понятия что же ему делать. Куда его хотят забрать? Что с ним будут делать? Уверенности в сохранности его жизни не было от слова совсем. Наоборот: неизвестность пугает больше четкого решения о казни. Он чувствовал, как его начинает трясти еще сильнее, от присутствия окутанного тайной мужчины по спине бежали мурашки, а внутри все покрывалось инеем от пронизывающего взгляда глаз красного феникса. – Мне нужна накидка с капюшоном. Побыстрее. – взмахнув рукавом, отдал приказ мужчина своим сопровождающим, а те, в свою очередь, сиюминутно повиновались и исчезли на лестничном пролете. В очередной раз одарив тюремщиков презрительным взором, он, словно тень, переместился на край железной койки и снова начал вглядываться в лицо Винсенте, как будто хотел отыскать в нем скрытое послание, но, в итоге, остался ни с чем. Сконфузившись от очередных гляделок, Элиан собрал по крупицам остатки сил, дабы слепить из них хриплый вопрос: – Позвольте узнать Ваше имя? – Ван Шуанси. – бросил мужчина, потеряв к разговору всякий интерес. У Винсенте задергался глаз. В какой момент его жизнь стала такой непредсказуемой, что еще вчера не было ни малейшей надежды на спасение от смерти, а сегодня его хочет куда-то забрать писанный красавец с довольно дурным нравом? Проведя в неловком молчании мучительные несколько минут, внимание Элиана снова привлек портрет в руках Ван Шуанси, неосознанно поглаживаемый большим пальцем мужчины. Тот, вытянутый как тетива, прикрыл глаза густыми ресницами, находясь где-то в чертогах своего разума, но никак не на железной койке в холодной тюремной камере. При тусклом освещении он был подобен нефритовой статуе, в чей лик вложил все свои силы и душу искусный мастер, старательно вырезавший каждую деталь. Само совершенство, идеальная гармония черт лица, подтянутое тело, скрытое под слоями черной одежды, произведение искусства, рожденное для того, чтобы поразить красотой мир. Напущенная холодность придавала шарма прекрасной наружности, вызывая желание сорвать личину строгости и хоть одним глазком увидеть настоящую личность благородного господина. – Откуда у Вас мой портрет? – тихо поинтересовался Винсенте, выдергивая Ван Шуанси из размышлений. – Передало доверенное лицо. Закатив глаза, Элиан заключил что продолжать диалог бесполезно, поэтому стал наблюдать за происходящим. Вздыхающие сопровождающие вернулись с темной накидкой в руках и парой высоких сапог, пару раз переглянувшись с надзирателями, вложившими в выражение лиц все свои страдания. Человек, несший накидку, устало выдохнул и покачал головой в ответ на мимический крик души, после чего прошел внутрь камеры и протянул бывшему заключенному одежду. – Надевай. Закроешь лицо капюшоном. Я буду ждать тебя наверху. – Ван Шуанси, зашуршав полами одежд, покинул этаж, по пути вложив портрет Винсенте во внутренний карман, расположенный у сердца. Стоило ему взметнуться по лестнице вверх, как все тотчас громко выдохнули и принялись переговариваться, словно после разрушительного шторма вновь засветило солнце, а Элиан натягивал накидку как можно медленнее, чтобы распустить уши и подслушать разговор. – Сказал, значит: выберите кого-то другого на казнь, но ни в коем случае ее не отменяйте! А, еще надо хоть чуть-чуть похожего найти! Ну ты представляешь вообще? – выругался один из надзирателей. Второй его полностью поддержал: – Кому этим заниматься? Приехал, устроил переполох, а ради чего? Пусть теперь эта ходячая истерия ему мозг клюет. Всем проблемы нашел. Как же я терпеть не могу всех этих императорских ищеек, вечно проблемы от них! Казалось, что уши Элиана выросли до слоновьих. Он знал, что от любопытства рождается бесконечное множество проблем, но ничего не мог поделать со своей натурой, особенно когда жизнь – колесо фортуны и неизвестно каким боком оно повернется к тебе в следующий раз. Надзиратели продолжали жаловаться на свою тяжелую работу, к коей привалило изрядное количество неприятностей в связи с неожиданным визитом человека с Императорским жетоном. Его слово здесь – закон, а произошедшее в стенах – государственная тайна. Винсенте пробрал холодный пот от услышанного. Зачем кому-то вроде Ван Шуанси пригодился, по мнению многих, бестолковый врач, угодивший за решетку по собственной глупости? Голова взрывалась от бесчисленных загадок, обрушившихся на нее как снег. Однако уже пора идти навстречу неизвестности. Настала пора делать шаг в обрыв, а пики там или же мягкие объятия облаков счастья – покажет падение. Пути назад нет, а значит остается только закрыть глаза и плыть по бурному течению прямиком в новые стохастические события. Нацепив на себя принесенную одежду, Элиан обессиленно охнул, собрав на себе недовольные взгляды приговоренных к смерти заключенных, желающих растерзать его на месте за освобождение от казни. Где-то наверху ждал таинственный спаситель, при виде коего кровь стыла в жилах, но именно он подарил Винсенте второй шанс, вырвав его из костлявых, смердящих лап смерти.