Цветы вишни на сливовых ветвях

Желтый свет пробивался в тесную комнатку через щель, отделяющую железную дверь от пола. Пахло сыростью и непонятными лекарствами, пульсировал затылок, неприятно тянула поясница и иголками кололи пальцы из-за туго связанных запястий. Винсенте не понимал где он, хотя уже давно очнулся на твердой койке, напоминающей тюремную. Он тупо пялился на белый потолок, раз за разом прокручивая в голове последние события, пытаясь понять что произошло, но так и не смог вспомнить. Сотни вопросов без ответа, миллионы путей и ответвлений судьбы, чтобы снова прийти к заключению в тесной комнатушке. Колкие правдивые слова разозленного Тоно, обжигающее чувство вины, нарастающее ощущение присутствия смерти рядом, все не отстающей, незаметно подкрадывающейся и нашептывающей на ухо обещания о том, что скоро придет. Страх сжимает сердце ежовыми рукавицами, вгрызается в грудь и пускает яд в кровь, а из порозовевших уголков глаз непроизвольно побежали прозрачные росинки слез, пропитанные соленым сожалением и размывая уставший взор. По ту сторону двери заслышались быстрые шаги нескольких человек, и несколько пар обуви заслонили желтую щель, перекрывая единственный источник света. Элиан напрягся и выпрямился, спустив с койки ватные ноги в ожидании посетителей. «Может, это ребята?» – зародился в мыслях лекаря эмбрион надежды, когда он насчитал трех человек. С недобрым щелчком провернулся ключ в замочной скважине, дверь с громким скрипом медленно отворилась, и сердце Винсенте в миг разбилось на тысячи кусочков, узнав до жути знакомые мерзкие лица. Выстиранные медицинские халаты белого цвета, начищенные кожаные ботинки, три фигуры разного типа: от высокой и тощей, до низкой и толстой. – Как приятно видеть знакомые лица! – возгласил Изандро Гойя с натянутой до ушей улыбкой. – Мы-то думали что ты сдох как крыса, а он вот! Целехонек и здоров! Кошмар стал явью, лекарь мечтал больше никогда не видеть этих лиц, дьяволов во плоти, мечтал забыть о них, о всем, что происходило в той клинике, тошнотную улыбку главного врача и ужас тюремных дней. – Раз уж эти придурки испугались этого ублюдка Шуанси, то придется нам выполнять их работу. Вечно все за всеми доделывать приходится. – сквозь зубы цедил Изандро Гойя. Толстая Инес Чавес, пораскинув своими свиными мозгами, решила вставить: – Адан, подумай хорошенько: убить-то мы его можем когда захотим, но что нам терять? Посуди сам: как врач он всегда был крайне талантлив, иначе не было бы смысла его «убирать». Почему же не воспользоваться мухой, угодившей в наши сети? Материал имеется, незаконченных проектов еще куча. Мотивацией на содействие как раз послужат его товарищи, пусть напоследок благое дело совершит. Все трое нашли предложение привлекательным и покачали головой в знак согласия. Изандро Гойя сощурил глаза, расплывшись в улыбке, и вся его физиономия покрылась морщинами. Достав из халата скальпель, длинномордый резво зашагал к Элиану, попятившемуся от него и вжавшемуся в угол, как напуганный дикий зверек, пытающийся защититься. Лекарь закрыл лицо связанными руками, приготовившись к удару, но почувствовал лишь свободу запястий, главный врач разрезал тугую веревку и откинул острый предмет на пол, тут же развернувшись и направившись к выходу, пока Винсенте била дрожь. – Вы полезли туда, куда не надо было соваться. – буркнула средняя фигура: заместитель главного врача – Блас Эвора. – Не расслабляйся, через час ты нам понадобишься. Спины врачей исчезли за громким хлопком железной двери, оставив Элиана в капкане темноты и тревожного одиночества, сковавшего тело. Из глаз капали пропитанные меланхолией слезы, не останавливаясь ни на секунду. Он вернулся к тому, с чего начал, петля цикла затянулась на шее и затягивалась все туже, удушая. И вновь он был беспомощен, сидя в четырех каменных стенах на холодной железной койке, запертый под землей, как самый опасный злодей. Вдруг на ладони снова еле заметно засияла золотая нить и слегка натянулась. В сердце Винсенте жарким огнем затрепетала надежда: Чиро очнулся, он жив! Сию же секунду высохли слезы, сладким ликером внутри разлилась вера в то, что все будет хорошо, и они выберутся отсюда живыми. Лекарь смотрел на колышущуюся блестящую нить, и она светилась в его глазах крохотным шансом на спасение, путеводной звездой в беспроглядной тьме, будучи маленьким источником света в тесной, холодной, каменной комнатушке. Элиан вспомнил про три самоуничтожающихся письма, спрятанных за пазухой, выудил одно, но писать было нечем, да и нечего, ведь он понятия не имел где находятся остальные и не был уверен, что письмо не перехватили бы. Оставалось только ждать и перебирать в голове варианты побега, из которых Винсенте так и не смог выцепить что-то, имеющее хоть небольшой шанс на успех. От гнетущей неизвестности на душу опять опустился камень, притушив распалившийся огонек надежды и превратив его в потухающие искры, и лекарь вымученно вздохнул, прикрыв глаза и прижавшись спиной к ледяной стене. На лоб упали волнистые пряди волос, неприятно щекоча кожу, но Элиан будто в миг утратил все силы и не мог поднять руку, чтобы смахнуть навязчивую челку. Сколько он так просидел, копаясь в своих думах? Минуту? А может час? Время исчезло за куполом изоляции, продолжая существовать вне лаборатории для свободных людей, измеряющих им всю свою жизнь, а в крохотной подземной коморке не было ни дня, ни ночи. Секунды растворялись во мраке заточения, голодное ожидание смаковало часы. Через щель между дверью и полом все также пытался пробиться желтый свет. Тишина сводила с ума, Винсенте слышал свое учащенное сердцебиение как никогда раньше и принялся отсчитывать удары, пока не сбился. Заурчал желудок, жадно требуя пищи, и этот звук, подобно раскату грома, эхом отразился от стен комнаты, словно в ней был заперт лев. Пытаясь подавить серенады живота, лекарь согнулся, обняв руками ноги и вжавшись лбом в колени, но сгорбленная поза не умерила потребность организма в еде. Элиан вздыхал и стонал от безысходности, нервно вздрагивая от мысли что умрет здесь от голода, но долго сидеть не пришлось: за дверью снова зашаркали три пары ботинок, резво направляясь куда-то вправо, отчего сердце Винсенте чуть не остановилось. Он вскочил с койки и метнулся к двери, опустившись на пол и пытаясь разглядеть одним глазом мир за щелью, но перед ним предстала лишь желтая стена. Нить обеспокоенно задергалась, затрепетала и засияла пуще прежнего, указывая в сторону, куда ушли три гиены. Тревога морозом прошлась по телу и сжала грудь так, что стало тяжело дышать, когда в отдалении с грохотом распахнулась железная дверь, ударившись о каменную стену. Послышались спокойные голоса врачей вперемешку со звуками сопротивления, в виде ударов и скольжения подошвы по полу, будто кого-то насильно куда-то тащили. Слова сливались с шарканьем и шлепками так, что ни одного не получилось разобрать, но Элиан все равно прислушивался, начав дрожать от напряжения. Ладони вспотели, собрав собой всю пыль и грязь с пола, пальцы тряслись как пожелтевшие листья на ветру, дыхание замедлилось в ожидании худшего, а шаги, тем временем, потихоньку приближались. До щели, за коей лежал Винсенте, донеслись тихие обессиленные постанывания, рваные вздохи и нечленораздельная мольба: –…пустите… сволочи… Чиро вели куда-то налево, протащив его мимо комнаты лекаря, свернувшегося на полу в клубок от накатившей паники. Он понимал: сейчас придут за ним. Паника сжала горло, воздуха не хватало, как жадно ни вдыхай, слезы градом катились по щекам, волосы неприятно прилипали к их сырым дорожкам, сердце сжалось, а тело била лихорадочная дрожь под удушающим натиском животного ужаса. Тюремные воспоминания наслаивались на заточение в лаборатории, и страх приближающейся смерти рос все сильнее, ложась на плечи Элиана удавом. Пальцы онемели от холода, догорела последняя искра надежды, когда тоненькая золотая нить потускнела, сигнализируя об ухудшении состояния Чиро, а за дверью послышались быстрые шаги, держащие курс на комнатушку Винсенте. В голове вдруг стало пусто и тихо. Снова с громким скрежетом отворилась железная дверь, отбросив полоску ослепляющего желтого света на пол, осветившего скрючившегося от ужаса лекаря. Искрясь мерзкой ухмылкой, лицо Изандро Гойи появилось в проеме словно сонный паралич. – Каким был жалким, таким и остался. – цыкнул главный врач. – Поднимайся, немощь. Время работать. Но Элиан не слышал, растворившись в омуте паники и, не моргая, пялясь стеклянными глазами на начищенные ботинки с блестящими носками. Он был будто под толщей воды, лежал на безмолвном дне моря, где нет никаких звуков, лишь бескрайняя мгла и парализующий холод. Однако нервный Изандро Гойя ждать не намеревался. Подлетев к телу разъяренной фурией, он вцепился в бело-красные волосы и выдернул Винсенте из пучины покоя, вернув на жестокую сушу реальности, окончательно пробудив крикливым наказом: – Если не будешь понимать и повиноваться с первого раза, я, мать твою, буду убивать тебя медленно! Ты, подонок, будешь слезно умолять меня закончить твои страдания, но я так же как и ты не буду слушать! Вставай, я сказал! Главный врач отвесил Элиану звонкую пощечину и вытолкнул из темной коморки в желтый облезлый коридор, залитый слепящим светом мигающих электрических ламп. По бокам располагались кое-где заржавевшие железные двери, а на полу, будто лепестки увядших роз, алели капли крови. За спиной Винсенте захлопнулась дверь с оглушающим лязгом, заставив зажмуриться и вздрогнуть. Прежде он никогда не видел, как Изандро Гойя выплескивает свою злость, скрывающуюся за натянутой маской жуткой улыбки. Шмыгнув носом, главный врач недовольно процедил: – Прибраться надо. – затем, сверкнув яростью в глазах, снова толкнул Элиана в спину и гаркнул. – Чего стоишь столбом? Особое приглашение ждешь? Вперед по коридору до конца. Внутри Винсенте все вскипело, он хотел накинуться пантерой на охамевшего врача и исполосовать его длинное противное лицо, но понимал, что сейчас это безрассудство. Лекарь ненавидел Изандро Гойю до глубины души, до кипения крови в жилах, до покраснения глаз и животного желания растерзать, но вынужден таить этот гнев в себе, запирать его на задворках сознания, закапывать в грунт не вышедших наружу эмоций. Он плелся по желтому коридору как по бесконечной дороге в ад, провожая взглядом подобия больничных палат, где на железных койках все еще остались красные следы предыдущих жертв трех демонов. В мигании ламп казалось, что в каждом закутке стоят неупокоенные души, наблюдающие за Элианом, осуждающие его согласие, но в то же время сочувствующие его положению. И снова смрад смерти, ее невидимое присутствие, давящая аура, проникающая в сердце тысячами иголок и нависшая мечом над головой. Винсенте остановился перед огромной двустворчатой железной дверью, не представляя, что за ней его ждет. Так, по его мнению, выглядят врата ада, а за ними – только вечный ужас. По спине пробежал холодок, Элиан взглянул на ладонь, и почти незаметная золотая нить указывала на дверь, тихонько колыхаясь. В горле встал ком, лекарь не мог найти в себе силы, чтобы зайти в неизвестное помещение, куда затащили Чиро. Руки вновь затряслись и вспотели, а Изандро Гойя на удивление спокойно наблюдал за нервным тремором Винсенте, только изредка поглядывал на наручные часы и ухмылялся. – Что смешного? – в конце концов не выдержал Элиан, зло стрельнув глазами на главного врача. Тот по-крысьи хихикнул и постучал указательным пальцем по двери: – Думаю, что если ты провозишься еще пятнадцать минут и сорок две секунды, то твой дружок отправится на тот свет. Ну ничего, у нас есть еще двое. В груди лекаря все упало, он тут же распахнул дверь, чуть не ударив ею Изандро Гойю, и пришёл в ужас от представшей перед ним картины. Над побелевшим и судорожно дергающимся Чиро возвышались три фигуры, одной из которых оказалась Мелисса, держащая в руках маленькую записную книжку и перо. Цвет ее кожи мало чем отличался от лежащего на койке близнеца, в глазах пеленой стояли слезы, а за их прозрачной вуалью – хтонический ужас, заметный в дрожи ног. Она умоляюще глядела на Винсенте, будто он был ее последним солнечным зайчиком надежды, за которого она пыталась схватиться изо всех сил, нижняя губа девушки затряслась, и поняв, что не вытерпит больше, Мелисса отвернулась. – Это нейротоксикоз, вызванный понератоксином. Противоядие находится на стадии разработки, доделаешь – твой друг будет жив. Не сумеешь – помрет как псина. – Изандро Гойя указал на письменный стол у стены. – Там в бумагах перечислены компоненты яда, сочетания и вес, на стеллаже в стеклянной пробирке стоит подписанное недоделанное противоядие. Дерзай, осталось тринадцать минут. Обессиленного Чиро вырвало на пол, он сорвал голос, крича от боли, и теперь только стонал. Элиан со всех ног подорвался к столу с препаратами, безумно копошился в бумагах и, найдя нужную, принялся вчитываться в состав под звуки мучений своего товарища. Близнец мычал, возился на койке, в надежде, что боль утихнет, но под кожей его словно жалили сотни муравьев, поражая нервные клетки. Холодный пот скатывался по вискам, тело била лихорадка, организм воевал с ядом как может, но заметно проигрывал в этой битве за жизнь. Винсенте, дочитав исписанную бумажку, ринулся к стеллажу, нашел нужную пробирку с кровью животного и принялся кропотливо готовить противоядие, колдуя над антителами. Он заметил некую странность: времени уходило меньше, чем следует, а пальцы подсвечивались тусклым красноватым сиянием, но Элиан списал это на чрезмерное переутомление от стресса. Условия для выведения антидота были ужасными, лекарь сомневался в каждом своем шаге, но времени оставалось все меньше и меньше, а Чиро уже находился в состоянии шока, парализованный болью и готовый уже переступить грань между жизнью и смертью. Со лба Винсенте сошло уже семь потов, а остальные неотрывно следили за его кропотливой работой, пока Изандро Гойя не провозгласил: – Минута, Винсенте! Близнец уже был больше трупом, чем живым, а шанс того, что противоядие подействует был крайне мал, однако лекарь все равно ввел его и принялся ждать. Пальцы нервно дрожали, на лбу вздулась вена, синеющая на бледной коже словно неаккуратный росчерк, искусанные зубами губы сжались в ниточку, а побелевшая Мелисса выронила записную книжку, с попрятавшимися в ней корявыми строчками, и сжала меж ладоней холодную кисть Чиро, трепетно желая отдать все свое тепло ему. Весь ее мир сомкнулся в одной точке: белом, как выпавший из записной книжки лист, лице близнеца и висел на тонкой золотой нити, все еще связывающей товарищей. Лишь перешептывания трех гиен напоминали о том, что время не остановилось, и это была только первая ступень лестницы в ад, с которой первого уже спустили кубарем. Казалось, что душа медленно покидает тело Элиана, вытесняемая темным полчищем страхов. Он не мог допустить ошибку, не мог позволить умереть товарищу, пусть и знакомы они от силы несколько дней, но за все это время лекарь уже успел понять его добрую личность, всегда выгораживающую Винсенте перед другими, подарившую ему вязаную накидку. И чувство вины вновь взорвалось скопами искр, Элиан не смог смотреть в глаза Мелиссе, не смог наблюдать за тем, как рушится ее только-только выстроенный мир, как тлеет кусочек надежды в обломках веры. Белый свет электрических ламп стал резать глаза, и лекарь зажмурился, погрузившись в тревожную тьму, переполняющую его изнутри будто вязкое нечто, живое и склизкое, ворочающееся в дрожащем теле и беспокойно ищущее выход. Эта черная субстанция оказалась кричащей смесью негативных эмоций, запертых под белыми костями скелета, и Винсенте увяз в ней, без шанса быть спасенным. Спиной почуяв чье-то приближение, лекарь вздрогнул и распахнул глаза, вырвавшись из болота перемешанных чувств. Над Чиро навис Блас Эвора, приставив к его шее два пальца и нащупывая ими пульс, пока Мелисса взглядом пускала ядовитые стрелы в его спину, желая прямо сейчас выпотрошить равнодушного мужчину и скормить его внутренности стервятникам. Она крепче сжала руку любимого, готовая в любой момент броситься, словно фурия, дабы защитить дорогого сердцу человека. – Хорошо постарался, Винсенте. – монотонно пробубнил врач. – Живой. Изандро Гойя, источая удовлетворение результатом, медленно хлопал в ладоши и неспешно зашаркал к койке, остановившись рядом с Мелиссой. Главный врач был выше нее, поэтому наклонил свою вытянутую голову и выпучил глаза, столкнувшись с полным ненависти взглядом девушки, повернувшейся к нему бледным лицом. Будто голодная змея, возвышавшаяся над бесстрашным кроликом, он был готов впиться в ее шею клыками и поглотить за раз, но продолжал молча испытывать ее терпение, мысленно прикидывая, сколько она выдержит. Все еще не выпуская руку любимого из объятий пальцев, Мелисса шумно вдохнула, выпрямилась и развернулась грудью к угрозе, демонстрируя свою непреклонность, чем вызвала недовольство, едва заметной молнией промелькнувшее на лице Изандро Гойи. Ее терпение накалялось, готовое лопнуть с громким хлопком, а носок ее туфли вжал в пол помятую записную книжку, с выглядывающими из нее неразборчивыми буквами, кое-где смазанными и подлетающими над строкой. Всем своим естеством девушка выказывала стойкость, говорила глазами о том, что не сломается, что быть слабой может только перед Чиро, что никто не сможет напугать ее, и врач снова расплылся в недоброй улыбке, довольный полученной реакцией. Звонкая пощечина не заставила себя долго ждать, отразившись эхом по палате мучений и оставшись на щеке Мелиссы красным пятном, будто клеймо позора. – Не разочаровывай меня, актриса. Ты не в том положении, чтобы иметь возможность показывать свой характер. В этом помещении еще куча разномастных ядов и если не желаешь поскорее отправить милого к прабабкам, то засунь подальше свою гордость, подними отчет и записывай состав антидотов. – утратив интерес к девушке, Изандро Гойя обратился к Элиану, глядящему в пустоту. – А ты следи за состоянием подопытного. На сегодня твое место здесь. Длинномордое безумие в белом халате вылетело из помещения, походя на одержимого призрака, пока Блас Эвора и Инес Чавес силком утаскивали разъяренную Мелиссу от Чиро, пребывающего в бессознательном царстве. Та рычала сквозь зубы проклятия, но ни один мускул не дрогнул на физиономии врачей, в конечном итоге растворившимися за массивными дверями. Остались лишь два товарища в белой клетке стен, отрезанные от мира железными створами подземелья, в адском плену мучений и кошмаров. Опустошенный и разбитый, Винсенте поднялся на негнущихся ногах и, обойдя койку, подобрал с пола книжку, чудом не упавшую в лужу чернил. Он подобрал перо, медленно опустился на пол и мокнул кончик в огромную черную кляксу, выглядевшую на белом полу порталом в бездну, дабы вывести несколько строчек: «Подпольная лаборатория. День первый. Здесь начался мой лабиринт ужаса, где на первом повороте я чуть не потерял товарища. Моё сердце бешено колотится, и я не знаю как уместить все свои размышления в этот жалкий клочок бумаги, но я знаю одно – скоро явится Смерть, чую ее присутствие рядом. Пишу это Тебе, уверен, Ты найдешь эти записи, пусть будут уликами, хотя помимо них тут куча доказательств… однако, сейчас не об этом. Ты не сдержал обещание, я не виню Тебя, наоборот, хочу поблагодарить за мимолетную нить надежды на светлое будущее, за пару минут счастья, что Ты мне подарил, спасибо. Но здесь я понял, что лучше бы моя жизнь закончилась там, в тюрьме под гильотиной, ведь соучаствовать в их мерзких опытах – все равно что казнь, даже хуже. Я не жду спасения, как в тот день, когда мы впервые встретились, лишь необоснованно надеюсь, что когда-нибудь Ты прочтешь это послание. Надеюсь, что с Тобой все в порядке. Надеюсь, что я не сойду с ума.» И даже в озарении белых электрических ламп, в красных радужках, по обыкновению сияющих глаз, не нашлось и крошечной точки отблеска.