Цветы вишни на сливовых ветвях

Кошмарные сны настигали лекаря один за другим, сливались друг с другом и мутировали в масштабный размытый ужас, наполненный монстрами, необъяснимыми явлениями и полнейшим хаосом, из которого Винсенте никак не мог вырваться. Изредка морщась, мыча и дергаясь, он отчаянно пытался проснуться, пока, наконец, спасительная дверь не открылась, и Элиана вышвырнуло из грезы как рыбу на сушу. В этот же момент в палату зашел командир, разбудив распластавшегося на тумбе Сэчэри. Тот резко подскочил, чуть не грохнувшись с табурета на пол, и объяснился: – Я отправлял Вам письмо в штаб. Вы не получали его? – Получал, спасибо. Можешь идти домой, ты хорошо постарался. Киллах натянуто улыбнулся и, поднявшись, хотел выдохнуть и покинуть палату, но Ван Шуанси остановил его, с толикой горечи в голосе произнеся: – Извини. Мне не стоило на тебя срываться. Я сожалею об этом. Неловкое молчание натянутой нитью связало их, ожидая, когда ответ разорвет это напряжение. Сэчэри вяло помотал головой и буркнул себе под нос так, будто не хотел, чтобы его слова были услышаны: – Ничего, переживу. Не привыкать. – дверь больничной палаты захлопнулась, словно закрыла за собой и мимоходом брошенную фразу, оставившую после себя только непонятный осадок из смешанных чувств. Небо за окном едва-едва зарумянилось, а крошечные окошки соседних зданий одно за другим загорались желтоватым светом, возвещая о пробуждении людей, уже настроивших планы на день. Для кого-то рассветная пора – магия; начало; пробуждение, но для Винсенте – начало борьбы с последствиями пережитого кошмара. Он лежал с закрытыми глазами, делая вид, что еще спит. От постоянного лежания на больничной кровати, а так же травмы, разболелась спина до невозможности, заставив инстинктивно поморщиться. – Очнулся? – мягко поинтересовался командир. – Я принес тебе кое-что… Элиан приоткрыл опухшие глаза, снова вперившись взглядом в потолок, уже не бьющий по зрачкам ярким белым цветом. Он ощущал беспокойство Ван Шуанси, его озабоченность чем-то, слышал нервные шорохи, но отвечать ему совсем не хотелось, будто бы слова стали неподъемной тяжестью, а чтобы вымолвить хоть что-то – нужно приложить все свои усилия. Винсенте ощущал боль в груди и горле, вызванную, скорее, всплесками негативных эмоций. В его голове эта боль была вызвана сквозной дырой, в районе грудной клетки, загноившейся и кровоточащей, а слова и фразы, которые могли бы достигнуть ушей командира, причинили бы лекарю еще больше страданий. Он выбрал молчание, мысленно огородив себя от мужчины стеной нежелания никого видеть и слышать, а тот не знал с чего начать, да и нужно ли? Элиан отвернулся от командира к окну, за коим уже во всю цвел рассвет, и в этот момент лекарь поймал себя на мысли, что не видел чистого неба и солнца как будто три тысячи лет. Сколько же он пробыл в той лаборатории? Три дня? Четыре? А может, несколько недель? Воспоминания снова разгорелись в сознании адским пламенем, клеймом отпечатывались на подкорке, дабы напоминать снова и снова о случившемся в подвале старого поместья. Безостановочные вбросы памяти о самых ужасных событиях вновь спровоцировали приступ паники и дикой фантомной боли, Винсенте тяжело задышал, а мелкая дрожь вновь усилилась, пока его руки не коснулась холодная ладонь. Элиан резко повернулся, совсем позабыв о том, что Ван Шуанси сидел рядом, но как только они встретились взглядами, страх, наконец, начал отступать, сменившись воспоминанием о спасении, вместе с коим накатили злость и обида. Почему ты не пришел раньше? Зачем отправил туда, не оценив уровень опасности? Для чего все эти жертвы? Может, тебе как и Изандро Гойе нравится издеваться над людьми? Эта выдумка до костей проморозила Винсенте. Он в ужасе выдернул руку, продолжая искать глазами в лице мужчины ответ на свои догадки, но столкнулся лишь с непониманием во взгляде напротив. – Ты в порядке? – осторожно спросил командир. Нет, он не был в порядке. Внутри все кипело от чувств, и Элиан ощущал себя котлом, в котором старая ведьма варила свое смертоносное зелье. Только вместо того, чтобы взорваться – он выдохнул тихое: – Я хочу побыть один. Ван Шуанси с недоверием осмотрел его, чувствуя, что в голове лекаря происходит что-то неладное, но все же кивнул и вышел из палаты, прежде бросив обеспокоенный взгляд на вымученное лицо Винсенте, порозовевшее от рассветных лучей солнца. Мучаясь от своих предположений, вопросов и воспоминаний, Элиан так и не смог снова заснуть, как бы того ему не хотелось, но одно он знал точно – больше он не собирался оставаться в больничной палате. Здесь все напоминало о лаборатории, а погружаться все глубже в болезненные пережитки до безумия страшно, поэтому после обеда лекарь решил уйти, никого не уведомляя о своем поступке. Они итак узнают, а дома станет чуточку легче. По крайней мере, он так себя утешал. Утром медсестра утащила капельницу, предупредив о том, что скоро принесут завтрак. Винсенте никак не отреагировал на ее оповещение, лишь попытался встать с кровати, когда дверь за девушкой захлопнулась, но тут же содрогнулся от боли в спине и рухнул обратно. Затылок тоже заныл тупой болью, и злость от бессилия забурлила внутри лекаря еще пуще. Ему так не хотелось просить кого-то о помощи, вновь ощущать себя немощным и нуждающимся, отчего оставалось только медленно подниматься, превозмогая ломоту в спине. Кончики пальцев начало покалывать, а внутри тела будто бы разлилось что-то теплое, словно под кожей образовались новые вены, только наполненные не кровью, а теплым молоком. Это была первая ассоциация Элиана, когда он смог почувствовать в себе ту самую жизненную энергию, о коей распинался Исайя Ванцетти. Ту самую, что залечивала его раны в лаборатории. Он вдруг вспомнил о том, что тоже обрел эту неведомую силу посредством сильного психического потрясения, но вместо восторга почувствовал неизмеримое отвержение, ведь она так же была связана с произошедшим в подземелье старого поместья. Однако, чтобы покинуть эту гадкую больницу, давящую своими белыми потолками и стенами на кровоточащее ранение, нужно как тогда, в смрадном карцере, попытаться излечить покалеченные места своими неведомыми силами. Винсенте кое-как дотянулся до пораженного места, обратив ладони к спине. Тепло объяло болящий участок, словно сзади лекаря кто-то развел костер. Тут же стало намного легче. Элиан смог выпрямиться и глубоко вздохнуть, только покалывание в ладонях исчезло, а тепло улетучилось, и вдруг нахлынула ужасная усталость, снова приковав лекаря к койке. Потянуло в сон. И закрыв глаза, Винсенте вновь очутился в беспокойной грезе. Глухой стук керамической тарелки раздался со стороны тумбы, а в нос прокрался запах свежей горячей еды. Лекарь встревоженно подскочил, но перед ним оказалась всего-лишь уставшая медсестра, принесшая обещанный завтрак. – Приятного аппетита. – апатично выдала она. – Ах да, Вы, наверное, не видели, но один товарищ положил в тумбочку где-то забытую Вами вещь. Девушка вымотано посеменила прочь из палаты, и Элиан с глубочайшим пониманием долго смотрел на дверь. Он увидел в ней себя, такого же измученного постоянными переработками, снующего от больного к больному, в последние разы даже забывающего справиться об их самочувствии. Отряхнувшись от воспоминаний о былом, Винсенте обратил внимание на дверцу тумбы, думая о том, что же там могло быть. Он потянул ручку и сию секунду замер, завидев внутри красную вязаную накидку. Подарок Чиро. Он его убил. Перед глазами снова возникла та страшная картина. Скальпель, глубоко вонзившийся в плоть; окровавленные руки; смех Изандро Гойи. В ушах зазвенело, а к горлу подступил болезненный ком. Элиан сжимал в руках накидку, вспоминая теплую улыбку товарища, его волосы, отливающие на солнце золотом, его бескорыстную простую доброту. Да, он знал его всего-ничего, однако он искренне проникся простодушием и открытостью Чиро, отчего казалось, будто они знакомы уже много лет. И снова вина вонзила свое острие в сердце. Винсенте согнулся, прижимая к груди вязаный подарок, и бесшумно рыдал от ненависти к себе. Он не смог никого спасти, не смог выполнить обещание. Только смотрел как издеваются над его товарищами. «Лучше бы я умер там один.» А может… лучше бы меня вообще не спасали? За окном тихо опадали желтые листья, устлав сырую землю огненным ковром. Туда-сюда расхаживали маленькие люди, то спеша сломя голову, то лениво прогуливаясь, подбрасывая носками ботинок крошечные листья-огонечки. Временами накрапывал дождь, разгоняя весь люд по домам и отбивая по стеклу крайне печальный ритм. Элиан безучастно наблюдал за осенней унылостью сидя на подоконнике. Прошло уже несколько недель с тех пор, как он не выходил из дома, лишь пару раз сбегал от порядком надоевших стен на мост и думал: стоит ли ему перепрыгнуть через забор и утонуть в ледяной речке. Впрочем, на самоубийство у него не хватало сил. Да и нужно же когда-то найти потерянного брата. Когда-нибудь… С каждым днем Винсенте ненавидел себя все больше: за произошедшее в лаборатории, за отсутствие сил на поиски близкого, за отвержение товарищей в лице Селесты, Сэчэри и Ван Шуанси. И еще глубоко внутри за что-то ненавидел. Правда, не до конца понимал этих чувств. Просто ощущал себя странным и мерзким, но поделать с собою ничего не мог, поэтому оставалось только злиться. На себя и на командира. Как раз в один из таких дней, когда душа Винсенте была особо уязвима и оголена, Ван Шуанси решил навестить не спавшего несколько дней лекаря. Он принес с собой довольно странный, как показалось Элиану, набор: молоко и пряники. Молоко подогрели, налили в коричневые чашки и сели на софу, пребывая в неловком молчании. Что-то внутри Винсенте неприятно ворочалось и кусало, когда мужчина сидел рядом. Даже если тот молчал, сжимая в фарфоровых руках горячую чашку, его вдумчивое лицо, покрытое туманом флера, заставляло нутро лекаря гореть. Вскоре командир прервал безмолвие: – Ты давно не покидаешь свои покои. – закинув удочку, он отпил горячее молоко. Элиан кивнул. – Так не может продолжаться вечно. Ты ведь понимаешь. Пальцы Винсенте нервно скребли чашку, не зная куда выплеснуть шторм бушующих внутри эмоций. – За этим ты здесь? – со зла бросил лекарь. – Снова хочешь вытащить меня и отправить на бойню? – Я не говорил этого. – возразил Ван Шуанси, флегматично отхлебывая молоко. – Мне неспокойно после всего случившегося. «И я каждый день виню себя за все.» Фраза оказалась спусковым крючком. Несколько дней бессонницы еще сильнее расшатали нервную систему Элиана, и тот уже не смог сдержать извергающийся вулкан чувств, запрятанных под побледневшей кожей. – Неспокойно? Всего-то? Там погибло трое твоих товарищей, а четвертая вообще неизвестно где! – он отставил чашку, начав агрессивно жестикулировать. – Тебе все равно? Признайся! Ты специально отправил нас туда, зная, что нас там ждет? Тебе, может, как этой длинномордой сволочи нравится издеваться над людьми? Командир ошарашено внимал каждому едкому предложению, вылетевшему изо рта Винсенте, и не понимал, как тот пришел к таким выводам. – Остановись. Что за глупости? Казалось, что у Винсенте сейчас волосы встанут дыбом, он выпустит когти и расцарапает белое лицо мужчины. – Глупости?! Ты все знал! Из-за тебя я стал убийцей! Из-за тебя они все погибли! Это все – твоя вина! Рука Ван Шуанси, держащая чашку, едва заметно дрогнула, но глубоко внутри сердце обвила змея, впиваясь острыми клыками и впрыскивая яд. Он отчего-то хотел доказать что все не так, что ему тоже больно, что весь этот груз на его плечах уже стал неподъемным. Но не мог наступить себе на горло и вывалить все накопленное годами. Эта боль уже стала его неотъемлемой частью, его раскидистой кроной, а если ее срубить – останется лишь слабый голый ствол. Командир не мог стать слабым. Почему-то особенно в глазах Элиана. Ему чудилось, что приоткрой он заслонку, так весь рвущийся наружу холод обрушится на этот огонек жизни, кой он так страстно желал защитить. И именно поэтому Ван Шуанси решил, что этого никак нельзя допустить, ведь он нуждался в этой тяге к жизни, нуждался в этом пламени, глубокой любви к миру и людям, несмотря ни на что. – Я отправился в лабораторию сразу же после своего задания, как только получил от Киллаха ваше самоуничтожающееся письмо с мольбой о помощи. – монотонно начал он, глядя на дымящегося Винсенте. – Да, я заранее не оценил риски, но дело оказалось крайне срочным, мне ничего другого не оставалось, кроме как отправить туда вас. И нет, издеваться над людьми – самая омерзительная часть моей работы, какой над своими товарищами я бы уж точно не хотел заниматься. Элиан с недоверием прищурился, то сжимая пальцы в кулак, то разжимая. – Письмо? Не понимаю, о чем ты. Кто смог написать его? – Мелисса. В глазах лекаря настороженность обратилась пантерой, охотящейся за малейшим проявлением лжи и готовой напасть и растерзать в любую секунду. Он направил стрелу: – Интересно, как же его не перехватили? Тут-то Ван Шуанси тоже задумался. Как? Наверняка произошло какое-то чудо: письмо никто не заметил, и оно как-то умудрилось проскочить через огромную железную дверь и толпу охранников; удача оказалась на их стороне и письмо благополучно долетело до штаба. Но оба понимали: это невозможно. Оставалось только допросить Сэчэри, чтобы понять откуда он взял это письмо. Тем временем, подозрительность Винсенте почти достигла пика. – Я больше не хочу ничего слушать. Эти отговорки злят меня еще больше, честное слово, я скоро напрочь сойду с ума! – он развернулся спиной к командиру и прижал ладонь ко лбу, пытаясь успокоить себя. – За период, пока я сидел здесь, у меня зародилась куча небезосновательных подозрений насчет всего. Скажи мне: как я могу доверять человеку, имея знание только лишь об имени и адресе жительства? Твое отношение ко мне… В Ван Шуанси будто бы ударила молния. Он точно не был готов к разговору о его отношении и действиях, природу коих самому с трудом удалось понять. – Зачем ты меня спасаешь? С чего вдруг взялось это непреодолимое желание мне помогать и поддерживать? Что-то я не замечал подобного поведения с другими. Глубоко вздохнув, Элиан продолжил выплескивать все, что мариновалось у него внутри: – Можешь счесть меня дураком за то, что я так вдруг начал задаваться этими вопросами, ведь ранее меня все более чем устраивало. Я объясню: жизнь моя была ограничена всего какими-то часами, когда ты пришел в день моей казни, дабы спасти. Этот поступок одурманил меня; я был так счастлив, осознавая, что жизнь дала мне второй шанс, дала мне снова взглянуть на нее глазами полными любви, и я поддался. Тогда ты исполнил мою просьбу: передал мое письмо родителям. Возможно, для тебя это не труднее, чем сорвать лист с ветки, но в тот момент… ты был в моих глазах последним билетом на ковчег, держащий путь в святые земли. Только вот, я всего-то заурядный врач. Деревенская простушка, вырвавшаяся в люди и обреченная глотать пыль из-под лаковых ботинок зажиточных персон. Зачем я тебе? Моя нужда оправдана обстоятельствами, но ты? У тебя есть все! Так зачем ты протягиваешь этой глупой простушке свой благословленный перст? Эти догадки мрачны, как судная ночь. Глухая и темная ложь, облаченная в пестрящую мишуру танцует в свете дутых деяний и все шепчет, шепчет, шепчет… Я не хочу внимать своим демонам, так будь добр: скажи мне правду. Ван Шуанси внимал, глотая слова Винсенте, будто те были оазисом, а он – изнуренным пустынным путником, мучащимся от неистовой жажды. Только вот, чтобы попасть в райский оазис, необходимо преодолеть сотню своих внутренних преград, разбить каждую из возведенных стеклянных стен, казавшихся, наоборот, стальными. – В тебе есть то, чего нет во мне. Исключительно по этой причине. В конечном итоге путник умрет от жажды у невидимой преграды. – Это все? – с остатками веры в какой-либо другой ответ вопросил Элиан, смотря в бездонные черные глаза. – Мне жаль. – тихо молвил командир со всей искренностью. Спустя несколько молчаливых мгновений он поведал о том, что Изандро Гойя мертв, мать Чиро и Тоно была оповещена о кончине сыновей, а Мелиссу он так и не смог найти, но лекарь уже ничего не слышал, воспринимая рассказ скорее кожей, чем слухом. Диалог измотал Винсенте пуще силовых тренировок, вдруг сильно захотелось спать, а желание продолжать выпытывать из Ван Шуанси ответы совсем улетучилось, поэтому он бросил короткое: – Достаточно. Я хочу, наконец, поспать. Но в тот день Элиан так и не сумел сомкнуть глаз. Вечерело. Солнце, захваченное в заложники тучами, уже готовилось ко сну, уступая свое место промозглой ночи. Винсенте зажег масляную лампу и все продолжал созерцать осеннюю серость, переосмысляя всю свою жизнь от ее начала до настоящего момента. Он занимался этим каждый день, пытаясь понять что делать дальше и как вообще пережить все случившееся. Маленький огонечек в лампе танцевал свой заурядный танец, закованный в стеклянные стенки и обреченный всю свою коротенькую жизнь освещать печальный угол лекаря. Ван Шуанси так и не появился после того разговора. В груди что-то сжималось от воспоминания о сказанном в порыве злости, тоска кусала, а вина снова отвешивала пощечины, перебирая на костях все совершенные ошибки. Элиан понимал, что сходит с ума от бессонницы и безделья, схожего с медленным гниением. Мысли как опарыши пожирали мозг, нескончаемо размножаясь внутри черепной коробки. Поначалу Винсенте не мог принять тот факт, что командир не всесилен и стоило бы поблагодарить его за то, что он подоспел вовремя, дабы спасти хоть одного лекаря, а тот чем ему отплатил? Несправедливым обвинением. Подковырнул еще не зажившую рану, да щедро насыпал соли. Огонек в лампе тревожно затрясся. В дверь постучали. Сердце забилось с бешеной скоростью, словно кто-то вкрутил в него маленький моторчик. Все запорхало, встрепенулось, взбудоражилось, переворачиваясь и сжимаясь. Он так его ждал! Но что сказать? Вдруг злость голодным тигром вновь настигнет, придавит томление когтистой лапой и вопьется в горло Ван Шуанси, чтобы испить его кровь до последней капли? Элиан открыл дверь и снова потух, как маленький проблеск в масляной лампе. – Я войду? – с толикой пренебрежения спросил Сэчэри. Пригласительным жестом Винсенте указал на софу, где Киллах и расположился. – Долго еще сидеть тут планируешь? Проветрил бы, воняет нытьем. Градус гнева моментально повысился. – Кто тебя прислал? Шуанси? – Куда уж там. Я сам пришел, он другим делом занят. Поняв, что слишком резко начал, Сэчэри смягчил тон: – Послушай меня. Если ты так и будешь сидеть в этой затхлой квартирке, то потеряешь больше, чем можешь себе вообразить. Элиан скептично усмехнулся, подперев щеку кулаком: – И что же я потеряю? – Брата, Винсенте, брата. Человека, который почему-то выбрал из раза в раз тебя спасать и скакать перед тобой как бездомная дворняга. Я о командире, если что. На меня, я думаю, тебе отчасти все равно, но Селеста, я знаю, тебе небезразлична. Ее тоже потеряешь. В конечном итоге потеряешь этот дом, а самое главное – себя. – Киллах тяжело вздохнул, как никто понимая состояние Винсенте, он злился, видя в нем свое прошлое «я». – Непросто принять себя убийцей, я знаю, но в твоем случае – это было актом освобождения, а в моем… не будем об этом. – Откуда тебе знать, что было актом освобождения? –лекарь снова вскипел от недоверия. – Даже если я и потеряю все, тебе какое дело? Это моя жизнь и ее-то, уж точно, судить не тебе. Поняв, что задел за живое, Сэчэри начал выливать бочки масла в пожар: – Прочитал кое-какие записки. Твоя жизнь – так твоя. Отлично! Можешь и дальше гнить в своей никчемной комнатушке, жалеть себя и думать какой этот мир плохой. Можешь заслать Ван Шуанси куда подальше, он же ни разу для тебя ничего хорошего не сделал. Можешь оставить своего брата, возможно, ждущего тебя, вероятно, умоляющего о помощи, но какое же тебе дело до этого? Ах, да, у тебя же своя жизнь, которую нужно провести сидя на кровати, параллельно проклиная все подряд, пока не схватит какой-нибудь приступ, и ты не помрешь, лежа на полу. – он сделал паузу, довольно вглядываясь в ошалелое лицо Элиана, охватившее с десяток словесных пощечин. – Помнишь, что я тебе говорил на первом задании? Веди себя как взрослый мужчина. А ты так меня и не послушал. Прекрати, наконец, ныть и взгляни в глаза своим страхам, посмотри внутрь себя, сразись с собою и только тогда получишь уважение и признание о коих так мечтаешь. Я еще приду, и если ты будешь в таком же состоянии… клянусь, я выбью из тебя всю дурь, и мне будет все равно, что после этого со мной сделают. Лицо Элиана перекосило от негодования так, что его гримасу смело можно было бы пускать на карикатуры для недельного журнала смеха. Да как этот наглец смеет так с ним разговаривать? Да что он вообще смыслит? Киллах медленно поднялся с софы, не ожидая, что разъяренный хозяин «никчемной комнатушки», накинется на него с кулаками. Винсенте со всей силы врезал Сэчэри в челюсть, и тот рухнул обратно на софу, сменив шок на гнев. – Катись отсюда ко всем чертям! Мнишь себя моим отцом, разбрасываясь тут нравоучениями и пророчествами о том, что меня ждет? Да кто ты такой? Учить он меня вздумал мудростям своей жалкой бедственной жизни, да мне плевать! Плевать, понял?! – лекарь совсем озверел и набросился на Киллаха, схватив того за грудки. – Откуда письмо достал, а? Мелиссой написано, говоришь? Откуда ты его достал? Когда оно тебе пришло? Товарищ тоже окончательно вышел из себя, сбросил сумасшедшего на пол и сел на него сверху, собираясь отвесить ему самую громкую и больную пощечину, но что-то его вдруг остановило, будто бы держа за руку. Элиан воспользовался положением и ударил в живот, отчего Сэчэри скорчился и ослабил хватку. – Проваливай из моего дома. – выбравшись из-под застывшего тела выкрикнул лекарь. Киллах не шевелился. – Оглох? Я сказал: выметайся прочь отсюда! Парень будто оцепенел, не реагируя на выкрики Винсенте, но когда второй подошел ближе и потянул за синие волосы, чтобы осмотреть лицо, Сэчэри вдруг подскочил и со всего размаху отвесил Элиану оплеуху. – Сходи с моста сбросься, полегчает. Дурачье. – бросил он напоследок, шатающемуся лекарю. – Пошел ты к черту! – орал Винсенте в закрывшуюся дверь. На побагровевшем лице блестели капли соленого пота. Тяжелое дыхание эхом звучало в просторной комнате. От злости из краешков глаз выступили слезы. Киллах был прав. Был чертовски прав, но Элиан не мог так легко принять эту истину. Каждый день эти мысли сжирали его, глодали скелет, выгрызая на нем клеймо убийцы. Как он может теперь смотреть в глаза другим людям? Как он сможет посмотреть в глаза своему брату? Как принять себя таким? Над чашкой струился белесый пар, витиевато поднимаясь вверх и растворяясь в холодном воздухе апартаментов. За окном – промозглая темная ночь, укрывшая город сизым туманом. Запах трав, восковой свечи и сырости в пустоте четырех стен. Нет сна. Нет боли. Тихий нескончаемый шепот со стороны балкона, где сжимая в руках горячую чашку сидел Винсенте, укрывшийся той самой накидкой. Он разговаривал сам с собой. Хочет ли он прожить свою жизнь так? А может, хочет закончить ее завтра? Или же она закончилась в тот день? На все ответом было четкое «нет». – Я дышу, я чувствую, я осознаю, следовательно – я жив. Боюсь ли я смерти? Боюсь, следовательно – я жив. Мне больно, мне страшно, мне плохо, следовательно – я жив. Я люблю, я смеюсь, я наслаждаюсь, следовательно – я жив. Тепло – холод, дождь – солнце, черное – белое, жизнь – смерть. Я жив. Я живу. Я буду жить. Я так хочу жить. До безумия, до последней капли крови, до последней секунды, до последнего вздоха. Любить, хотеть, чувствовать, ощущать, жить. Не существовать, а жить. Я буду жить. И в эту ночь Элиан впервые смог крепко заснуть до самого утра, пока солнечные лучи не озарили спальню животворящим светом. Доброе утро, жизнь.