four espressos (and a lifetime)

Воскресенье, часть первая, 7:17 утра — Знаешь, — говорит Шарль, сидя напротив Макса за одним из столиков кафе на следующее утро, откидываясь назад, скрестив руки на груди и улыбаясь. — Я думаю, что есть твоя вина в том, что Леклер не взял вчера поул. Солнечные лучи, проникающие через окна, делают волосы Шарля еще теплее, чем обычно, и от одного его вида Максу становится не по себе, когда он встает так рано воскресным утром. Шарль вновь пришел раньше восьми и на этот раз настоял, чтобы Макс научил его готовить эспрессо самому, а не просто приготовил его для него. Научил тому, в чем Макс эксперт? В том, в чем Макс настолько хорош, что сделал на этом свою карьеру? По словам Шарля, это не имело значения, поскольку он перепрыгнул через прилавок, украл ручку кофемолки и отказывался отдавать ее, пока Макс не пообещал, что позволит Шарлю сделать кофе самому. Макс мог только показать ему, как это делается, но Шарль отказался пить то, что приготовил Макс. Это был, за неимением лучших слов, целый процесс: помещение наполнилось визгом не только Шарля, но и взбивающегося молока. В конце концов гордая улыбка на лице Шарля, когда он поднес свою чашку к Максу, чтобы тот увидел, как на поверхности кофе появился шероховатый лист, стоила легкого звона в ушах. Латте-арт к тому же был на удивление хорош, учитывая, что Шарль делал это впервые, а молоко было почти не взбито. Из вежливости и восхищения Макс сделал вид, что не заметил, как Шарль поморщился, когда сделал первый глоток. В настоящем Макс фыркает: — В чем моя вина, если твой любимый гонщик не смог завоевать поул? Ты же сам сказал мне, что он величайший гонщик, когда-либо выступавший за рулем болида Формулы-1, я бы сделал «Леклер Спешиал», если бы ты мне этого не сказал! Шарль отмахивается от него, игнорируя, чтобы продолжить разговор. — Ты каким-то образом сглазил его. Я был не в себе, я должен был понять, что это может сглазить. Черт, я итальянец, я действительно должен был догадаться. Макс смеется. — Ты говорил мне, что ты не итальянец. — Эх, — пожимает плечами Шарль и делает глоток. — Я мог бы быть. — Пауза. — Конечно, командный мостик немного облажался, нас не должны были выпускать так поздно, но в остальном это был отличный круг. Второе место — это неплохо, но, черт возьми, это должен был быть поул. Я думал, что на этой неделе мы возьмем поул. — Ох, мы? С каких это пор ты в команде? — Макс снова смеется, и это заставляет Шарля вновь обратить на него внимание. В этот момент на его лице появляется какое-то странное выражение, но прежде, чем Макс успевает спросить, оно исчезает. — Я хочу, чтобы ты знал, что Феррари — это семья. Ты бы знал это, если бы был настоящим фанатом Феррари. — Из твоих уст это звучит как культ, — фыркает Макс. — Ну, говорят, что в Италии две религии, — улыбается Шарль. — Да? Кто это говорит? Уж точно не Папа Римский. — Неа, Нетфликс. Ты один из тех консервативных фанатов, которые отказываются смотреть документалку от Нетфликса? Макс даже не знал, что на Нетфликсе есть документальный фильм. Он не может этого сказать, потому что так он выдаст себя. — У меня нет времени смотреть Нетфликс, — отвечает он, и это даже не ложь. Шарль хмыкает и смотрит на него дольше, чем нужно, прежде чем ответить: — Тогда ты был лишен возможности лицезреть симпатичное личико Леклера, какая жалость. Макс на мгновение отводит от него взгляд. — Похоже, ты в него влюблен. — Ты ревнуешь? — спрашивает Шарль, и в его тоне слышится улыбка. Макс смотрит на него и видит, что он наклонился вперед, опершись на локти, так близко, что, если бы Макс сделал то же самое и они оба немного напряглись… Макс отвлекся. — Заткнись, — говорит он, без сомнения, потеряв самообладание, поскольку он практически чувствует, как краснеет. — Как будто ты достаточно крут, чтобы тусоваться с настоящими гонщиками. — Ничего страшного, если ты ревнуешь, Макс. Тебе это идет. Воздух между ними накаляется. «Это невыносимо», — думает Макс, но его сопротивление быстро сходит на нет. — Я же сказал тебе заткнуться. Ему следует сохранить дистанцию между ними, вернуться к стойке и притвориться, что у него есть работа. Дать себе небольшую передышку. Но он не хочет этого делать. Он дорожит каждой секундой, которую может провести с Шарлем. Часы за его спиной тикают уже несколько дней — обратный отсчет уже пошел. У них может не хватить времени, если Макс не сможет найти способ попросить Шарля остаться. Или если Шарль не попросит Макса поехать с ним. Это абсолютное безумие, о котором даже думать страшно. Люди не ведут себя так, узнав кого-то полнедели назад, и Макс не смог бы этого объяснить, если бы кто-нибудь спросил, но в Шарле есть что-то такое, что заставляет Макса чувствовать, что он его знает. В том, как он смотрит на Макса, есть что-то такое, от чего Максу хочется вцепиться в него и не отпускать, пока он не узнает о Шарле все до мельчайших подробностей. Сейчас он знает так мало — и пока этого достаточно, — но боже мой. Макс хочет, чтобы все, что связано с Шарлем, было только его. Хочет запомнить его сантиметр за сантиметром подушечками пальцев. Вот почему в конце концов он не хочет этой дистанции между ними. Вместо этого он наклоняется, и внезапно их разделяют всего какие-то несколько сантиметров воздуха над столом. Он застыл в довольно неудобной позе, но оно того стоит, потому что на лице Шарля появляется выражение шока, а потом взгляд на секунду опускается к губам Макса и задерживается там еще на несколько мгновений. Впервые на этой неделе Шарль нервничает из-за Макса. Это восхитительно. И, несмотря на всю свою уверенность, продемонстрированную ранее, Шарль отодвигается, откидываясь на спинку стула и увеличивая расстояние между ними. Кажется, что оно больше, чем есть на самом деле. Однако Макс не унывает. Кончики ушей Шарля такие же красные, как и его рубашка, и он вытирает ладони о джинсы. Возможно, у него вспотели ладони, а это значит, что он нервничает. В конце концов, Макс может жить с взволнованным и нервозным Шарлем, потому что это означает, что он оказывает на Шарля такое же влияние, как и Шарль на него. Боже, пожалуйста, пусть Шарль испытывает те же чувства, что и он. Пусть это будет чем-то таким, о чем Максу не придется вспоминать через десять лет и думать «что, если?». Забыть о зелени в глазах Шарля, думать об этом парне из Монако, который четыре дня занимал все его мысли, а потом бросил Макса. Нервозность Шарля — хороший знак, даже если это означает, что Макс не может поцеловать его прямо сейчас. Он вздыхает, когда тоже откидывается на спинку стула. Неизбежное зло. — Как ты думаешь, кто же победит сегодня, если не Леклер? Раз уж он такой бесталанный и переоцененный. — Это твои слова, не мои, — усмехается Макс, и Шарль выглядит так, словно его оскорбили лично, когда вскидывает руки. — Пожалуйста, прекрати. У меня и так плохой день, учитывая, что Макларен стартует впереди Леклера, я больше не могу это выносить. Макларен. Макс пытается вспомнить все, что он знает из детства про эту команду: оранжевые болиды, враги Феррари. В то время как их самые ужасные враги, скорее всего, сотрудники типографий в Англии. Макс в детстве ненавидел их, он уверен. К сожалению, это любимая команда Ландо. — О, это плохо, ты прав. Ты действительно собираешься это игнорировать? Шарль сердито смотрит на него. — Я хочу, чтобы ты знал, что, когда Леклер обгонит этого оранжевого читера на первом круге, я буду думать о тебе. — Для меня это беспроигрышная ситуация. Не стесняйся думать обо мне и в другое время. Прежде чем он успевает ответить, снаружи сигналит машина, и Шарль немедленно встает и тянется к телефону, чтобы проверить время, бледнея от того, что видит. Когда Макс оборачивается, чтобы посмотреть на часы у себя за спиной, уже почти половина девятого. — Черт, я опять опаздываю. Это мои друзья советуют мне поторопиться, черт возьми. Как быстро ты сможешь приготовить четыре эспрессо? — спрашивает Шарль. — Минутку, — отвечает Макс. — Твои друзья все это время сидели в машине и ждали тебя? Прошло уже больше часа. Это вызывает у него улыбку. — Они переживут, а теперь, пожалуйста, cher, поторопись. Смена темы разговора немного сбивает его с толку, но он спешит обратно за стойку и включает кофемолку для приготовления эспрессо. Когда он возвращается через две минуты с четырьмя чашками эспрессо в подстаканнике, Шарль улыбается ему. — Я знал, что каждое утро ты тратил больше времени на это, чем нужно, но, черт возьми. Была ли какая-то причина, по которой ты все это время медлил? Макс тянется за салфетками. — Судя по тону твоего голоса, ты уже точно знаешь почему. Когда он двигает кофе к Шарлю, он в ответ протягивает Максу свой телефон. — Запиши свой номер. Позволь мне пригласить тебя поужинать сегодня вечером. Я обещаю, что ты не пожалеешь о потраченном времени Ох, слава всевышнему. Каждая клеточка тела Макса расслабляется от напряжения, о котором он и не подозревал. Его пальцы дрожат, когда он протягивает руку, чтобы набрать свой номер, и он трижды ошибается в написании своей фамилии, прежде чем на экране Шарля наконец появляется Ферстаппен. Сегодня их отношения не закончатся, если только их свидание позже не закончится полной катастрофой. Прямо сейчас Макс не может придумать о Шарле ничего такого, что бы ему сразу не понравилось. Макс протягивает Шарлю телефон, но он не двигается с места, чтобы забрать его. — Я заеду за тобой. Предоставь все мне, а ты просто подожди здесь. Я приеду с трассы, как только смогу. Макс уже готов согласиться, когда снаружи вновь раздается автомобильный гудок — в этот раз он звучит трижды. Шарль чертыхается и берет подстаканник с эспрессо в одну руку, а телефон в другую: — Соглашайся скорее, пока мои друзья не убили меня, и я прожил достаточно долго, чтобы приехать и забрать тебя. — Конечно, конечно, — смеется Макс. — Я останусь здесь, пока ты не приедешь за мной. А теперь поторопись, я хочу, чтобы ты вернулся целым и невредимым. Шарль улыбается. — И помни: первый круг Леклера. Обещай мне, что будешь смотреть. — Для тебя это что, своего рода прелюдия? — вздыхает Макс. — Скорее, это способ помочь самому себе, — отвечает Шарль, но не дает Максу времени обдумать это, прежде чем наклониться и поцеловать его в щеку. — Удивимся позже, детка. Детка. Шарль уже почти у двери, когда останавливается, отрываясь от телефона, чтобы обернуться и посмотреть на Макса. Тот слишком занят, повторяя про себя «детка, детка, детка, детка», чтобы как следует разглядеть выражение лица Шарля. Так бы он ясно увидел его потрясение. — Твоя фамилия Ферстаппен? Он произносит её безупречно, как будто произносит не в первый раз. Использует интонацию голландского языка вместо того, чтобы произносить ее на английский манер. Это удивляет Макса, учитывая, что Шарль сказал, когда они познакомились, что он не говорит по-голландски. Это удивляет его настолько, что выводит из помешательства. — Это довольно распространенная голландская фамилия, — говорит он, надеясь избежать какой-либо связи со своим отцом. Это даже не ложь. — Это мило, — говорит Шарль и смотрит на Макса так, словно видит его в первый раз. — Тебе придется объяснить мне, что это значит, позже. «На самом деле это не так уж и интересно», — чуть было не сказал он, но Шарль выскочил за дверь и исчез, прежде чем он успел. Немного странно, но это неважно. Макс может спросить его об этом позже. Кроме того, сейчас у него есть проблемы поважнее. Это становится очевидным, когда он слышит, как кто-то громко вздыхает у него за спиной. — Итак, — звучит голос его лучшего друга. — Вот почему ты приходишь рано четыре утра подряд. Мне было интересно, что заставляло тебя идти в кофейню на три часа раньше в течение недели, которую ты больше всего ненавидишь каждый год, но, честно говоря, я действительно такого не ожидал. Вот же… черт.

***

Макс любит своих лучших друзей, он действительно любит. Они оба были рядом с ним, когда никто другой этого не делал. Ему не особенно нравится, какие они оба сплетники, потому что Макс едва успевает объясниться с практически хохочущим Даниэлем, как Ландо вваливается в двери кофейни на тридцать минут раньше обычного и запыхавшийся, как выглядел бы человек, тело которого было не знакомо со спортом и которого заставили бежать всю дорогу от дома. Это тот же самый человек, который обычно приходит поздно и все еще с гнездом на голове и следом от подушки на лице. Что еще хуже — это первое, что слетает с его губ: — Даниэль сказал правду? Ты уже несколько дней открываешь кофейню на три часа раньше, только чтобы пофлиртовать с парнем? Макс стонет, Даниэль ухмыляется, а Ландо чуть не падает, пытаясь удержаться на ногах, сгибаясь пополам от смеха. — В защиту Макса, — начинает Даниэль, и Макс ощущает проблеск надежды, что он может ему помочь. — Шарль очень привлекательный. Надежда умирает. — О, Шарль, да? — ухмыляется Ландо. Макс даже не успевает ответить, как это делает Даниэль: — Да, и, по-видимому, именно Шарль придумал «Леклер Спешиал» вчера. — Шарль… Леклер? — Ландо замирает. «Довольная странная вещь, на которой следует делать акцент», — думает Макс. — Послушайте, он дал мне разрешение на использование этого названия, да и не похоже, что это идея, защищенная авторским правом. Даниэль фыркает. — Не, я уверен, что проблем с командой Леклера не будет. — Прости, — перебивает Ландо. — Это… Я имел в виду… Даниэль, ты имеешь в виду… Подожди. Подожди, подожди, подожди. Это шутка, да? Вы оба меня разыгрываете? Макс в замешательстве наклоняет голову: — Послушай, я знаю, что в последнее время нечасто с кем-то ходил на свидания, но это не значит, что моя личная жизнь — это шутка. — Нет-нет, я не это имел в виду, просто… — Ландо продолжает бормотать, прежде чем снова повернуться к Даниэлю. — Нам нужно поговорить. Наедине. — Я так и думал, — самодовольно говорит Даниэль, и, прежде чем Макс успевает это осознать, они уходят, запираясь в комнате отдыха. Впервые с тех пор, как Шарль пришел сегодня утром, Макс остается один, и, хотя он благодарен своим лучшим друзьям за то, что они так внезапно перестали над ним смеяться, он не из тех, кто смотрит дареному коню в зубы. До открытия остается час, а до закрытия — восемь часов. Скоро Шарль приедет и заберет его на ужин. Пусть Ландо и Даниэль ведут себя странно, как им заблагорассудится, у него есть дела поважнее.

***

Макс сидит в своем кабинете и проверяет продажи за прошлую неделю, когда Ландо наклоняет голову, словно стрелки часов показывают на без десяти три, и на его левой щеке почему-то осталось пятно от эспрессо. Он начинает возится с папками на полках, выстроившимися вдоль стен кабинета Макса, отказываясь смотреть на него. — Хэй, Макс. Можно мы включим гонку по телевизору? Некоторые клиенты просят об этом, и она вот-вот начнется. Я понимаю, что ты чувствуешь, так что не стесняйся отказать, но я подумал, раз уж ты все равно здесь, спросить не помешает. Одиннадцать лет он провел в бегах от этого вида спорта, и Ландо знает это лучше, чем кто-либо другой. Неделю назад Макс даже не ответил бы на это должным образом, он бы просто отмахнулся от Ландо. Однако сегодня… Первый круг Леклера. Обещай мне, что будешь смотреть. В последние несколько дней говорить с Шарлем о Формуле-1 было так легко. Он и сам этого не понимает, не знает, почему этот случайный незнакомец смог сделать с ним то, что не удавалось ни одному из его предыдущих терапевтов. В четверг ему пришлось изрядно понервничать, и он чувствовал себя Бэмби на льду, но с тех пор несмотря на то, что он не знал деталей, разговоры о квалификации, чемпионах мира и Феррари были не такими уж плохими. Услышав, как Шарль рассказывает об этом с такой любовью и страстью, Макс впервые за долгое время захотел узнать больше. Где-то в промежутке между приготовлением эспрессо и путаницей в именах Формула-1 стала спортом Шарля, а не его отца. Как Макс мог ненавидеть что-то, с чем связан Шарль? Боже, что Шарль с ним сделал? — Включай, — говорит он Ландо, который оборачивается в его сторону, чтобы посмотреть на Макса. — Я знаю, вы с Даниэлем ненавидите пропускать трансляцию гонки каждый год. Я даже посмотрю с вами старт. — Ты собираешься… смотреть? Макс пожимает плечами, пытаясь казаться беззаботным, хотя и уверен, что у него ничего не получается: — Я не мог бегать от этого вечно. Ландо колеблется. — Вообще-то, ты можешь. Мы с Даниелем никогда бы тебя не осудили. Боже, Макс любит их. — Спасибо, но я думаю, что пора. Если это будет слишком, я просто вернусь сюда. Я в порядке, обещаю. Давайте посмотрим из-за чего весь этот сыр-бор. — До начала осталось десять минут, но… серьезно, Макс, — колеблется Ландо. — Если ты не готов, не позволяй никому заставлять тебя быть готовым. — Ты не заставляешь меня, Норрис, — смеется Макс. — Кроме того, я слышал, что у Макларена поул, и мне нужно увидеть, как они потеряют лидерство, как только погаснут огни. Я хочу, чтобы ты знал, что, когда Леклер обгонит этого оранжевого читера на первом круге, я буду думать о тебе. — Они не потеряют лидерство! — Ландо взвизгивает, прежде чем в раздражении опрокинуть стаканчик с ручками на столе Макса. — Не смотри гонку, если хочешь быть хейтером. — Вот что такое спорт, Ландо, — подначивает его Макс. — В детстве я был фанатом Феррари, и если я смотрю гонки, то по умолчанию испытываю ненависть к Макларен. Ландо выходит из кабинета и демонстративно хлопает дверью. Макс усмехается, собирая свои бумаги, складывая их обратно в папку и закрывая эксель-таблицу, которая последние полчаса была его головною болью. Когда он тянется к дверной ручке, ему приходится на мгновение остановиться, чтобы перевести дух. Чтобы напомнить себе, что это больше не спорт его отца. И давно им не был. Это спорт Шарля, только Шарля. Он открывает дверь и направляется к бару, каждый шаг кажется ему в равной степени легким и тяжелым. Каждый шаг отягощен как его прошлым, так и тем, что, как он надеется, является его будущим. Шарль ведь спрашивал его, не так ли? На что бы ты пошел? Когда он огибает стойку, первое, что он замечает на экране телевизора, — это большое красное табло с левой стороны, сообщающее ему, что гонка приостановлена из-за красных флагов. Взглянув на часы, он понимает, что гонка еще даже не должна была начаться. Он в замешательстве смотрит на Ландо. — Один из пилотов Заубера разбился на круге прогрева. Прогревочный круг — это то, что они делают, чтобы разогреть шины перед стартом, и, учитывая, что езда за пейскаром до старта убила бы их шины, они просто приостановили гонку. Но она скоро начнется… будем надеяться. — Я знаю, что такое прогревочный круг, — говорит Макс к большому удивлению Ландо и Даниэля. Макс понятия не имел, что такое прогревочный круг, пока Ландо не упомянул об этом, а потом внезапно вспомнил. Каштановые волосы, стрижка как у Бибера. «То, что у твоего отца есть деньги, не делает тебя лучше меня. Увидимся, когда будем выстраиваться в очередь на прогревочный круг». Французский акцент, из-за которого Максу хотелось умереть. …А? На экране комментаторы пытаются восполнить недостаток гоночных моментов, обсуждая одного из пилотов, и это отвлекает его. Максу не требуется много времени, чтобы понять, что речь идет о пилоте Шарле, и он сигнализирует Даниэлю увеличить громкость. Даниэль улыбается, но делает, как ему говорят. — Наш действующий чемпион мира должен быть разочарован тем, как прошла вчерашняя квалификация. Если бы не небольшая потеря сцепления в десятом повороте, он вполне мог бы стартовать на поуле здесь сегодня. Вместо этого Леклеру нужно как можно быстрее опередить Пиастри, если он хочет существенно оторваться от своего ближайшего соперника по чемпионату, который стартует с пятой позиции. — В твоих словах есть резон, Палмер. До первого поворота в Зандворте осталось совсем немного времени, и хороший старт Пиастри может серьезно поставить под угрозу даже второе место Леклера. Поскольку его напарник по команде квалифицирован в конце стартовой решетки, ему придется бороться в одиночку. Тем не менее он не просто так стал чемпионом мира, самым молодым чемпионом мира в истории Феррари. Он точно знает, что такое давление. — Он лидирует в чемпионате на тридцать очков, но это не тот отрыв, который мог бы напугать Льюиса Хэмилтона, учитывая, что впереди еще так много гонок. До Абу-Даби еще далеко, так что хорошая гонка здесь будет иметь значение для них обоих. Во время дождя может случиться все что угодно. Картинка сменяется, и вместо трибуны появляется приближенный кадр зеленых глаз в море красного. Макс замирает. Мир продолжает вращаться вокруг него: Ландо принимает заказ от нового клиента, а Даниэль засыпает в кофемолку зерна эспрессо. В десяти футах от него покупательница наполняет свою бутылку водой. Мужчина в углу яростно набирает текстовое сообщение в своем телефоне. Все это исчезает в одно мгновение, потому что Максу знакомы эти глаза. Он знает эти глаза. Всю последнюю неделю он влюблялся в них. Вот оно, прямо под кадром, четкое, как божий день, и подтверждающее верную смерть Макса. На баннере, выполненном в цвете rosso corsa, написано, что это Леклер. Более мелкий белый текст над жирным красным шрифтом гласит: Шарль. Это Шарль Макса. Шарль Макса — гонщик Формулы-1. Шарль Макса — действующий чемпион мира. За Феррари. Феррари могла бы добиться большего без Леклера. Вот что Макс говорил о Леклере, о Шарле, прямо в лицо Шарлю. Поскольку он был и остается действующим чемпионом мира за гребаную Феррари. Ох, господи ты боже, блядь. Комментаторы продолжают бубнить в эфире, и теперь на экране видно, как машины начинают группироваться на выезде с пит-лейна. — Ты в порядке? — спрашивает Даниэль. — Ты знал, — отвечает Макс, но в его голосе нет злости. На самом деле в его голосе нет ничего. — Я понял это, как только услышал его голос. Ты злишься? Злится ли он? — Зависит от обстоятельств, — говорит он, наблюдая, как пилоты выстраиваются на стартовой решетке. С правой стороны между Леклером, Шарлем, и другой Феррари восемь машин. Кто, черт возьми, его напарник по команде? — Зависит от чего? — спрашивает Ландо, и Даниэль слишком медлит, чтобы помешать ему обнять Макса за плечи, пока они ждут, пока погаснут стартовые огни. — На самом деле от многого, но в основном от того, настолько хорош этот засранец в этом забытом богом виде спорта. Первый круг Леклера. Обещай мне, что будешь смотреть. Раз, два, три, четыре, пять. Девятнадцать машин одновременно набирают обороты и разгоняются со скоростью, о которой Макс мог только мечтать. Выйдя из третьего поворота, красный Феррари Шарля лидирует. Через десять секунд в правой части экрана появляется небольшое окошко: черное с красными и белыми деталями. Это вызывает у Макса смех, и некоторые из клиентов бросают на него подозрительные взгляды, но он не может перестать смеяться. Если у него и оставались какие-то сомнения, то теперь они исчезли: «Я же говорил тебе, что смогу это сделать».