Наш последний раз

В просторном кабинете ощущалась неприятная и неуютная атмосфера. Каждый раз, заходя сюда, подчинённым было не по себе. Одному Фёдору здесь более чем комфортно. Сложно его представить где-то, кроме этого кабинета. Хотя с выводом чуть поспешили. Всем неприятно здесь находиться, кроме Фёдора и его правой руки — Гоголя, что вообще не воспринимает босса всерьёз. Иногда людям ниже по статусу казалось, что ещё чуть-чуть — и от него точно избавятся. — Таков наш план. Прошу придерживаться его. Фёдор вздохнул и перевёл взгляд со своих рук на Николая, что скучающе стучал пальцами по поверхности деревянного лакированного стола, нервируя уставший слух лидера организации уже на протяжении трёх минут. — Мы можем идти? — отозвались несколько подчинённых, на что Достоевский кратко кивнул и подождал, когда за дверью скроется последний человек. — Чего же ты не уходишь? Я прекрасно видел: тебя меньше всех интересовали инструкции. — Они все умрут, ведь так? — поднял скучающий взгляд парень. — Если окажутся умнее — нет, — пожал плечами и протянул руку к вазе с фруктами, стоящей в центре. — Значит, да, — вздохнул и опустил голову на руки, сгорбив спину. — Наконец-то мне не нужно будет заниматься зачисткой. — Так не нравится? — Будь аккуратнее, одно из них отравлено, — когда тот откусил, прикрыл глаза, скрыв улыбку. — Шучу. — До того как ты примешь участие в воплощении плана, есть несколько дней, — слабо улыбнулся Фёдор и убрал его от себя, потеряв желание есть дальше. — Чем займёшься? — Разве у меня есть выбор? Ты ведь не отпустишь меня слишком далеко. — Не придумывай, — закатил глаза и встал из-за стола. — Ты всегда можешь выйти, если захо… — Не захочу, — перебил парня, тоже поднявшись с места. — Мне нравится то, в каком положении я нахожусь. — Правда? — усмехнулся и прошёл к большому стеллажу с книгами напротив длинного стола, а после дотронулся до одной из них. — Рад слышать. — Однако есть у меня парочка дел… Давай разберёмся с этим побыстрее. Гоголь сложил руки на груди и подошёл к открывшемуся проходу в тёмную комнату после того, как тот толкнул книгу вглубь полки. Достоевский закрыл за ними вход и оказался в полумраке немного затхлой комнаты следом за подчинённым. Глаза невольно напряглись, чтобы различить очертания помещения. Однако что один, что второй видели для себя в окружающем некоторый шарм. Их связь, ровно как и эта комната, никому не известна, будучи скрытой в глубине их штаба, но при этом близко как никогда. Чувства, что испытывали друг к другу оба… Тоже покрыты мраком неизвестного будущего. Вздохнув, Достоевский снял с себя накидку и бросил взгляд на парня, чтобы продолжить речь. — Не думаю, что стоит торопиться. Кто знает, может, это будет последний раз. — Так хочется, чтобы я умер на своей следующей миссии? Гоголь неторопливо подошёл к шторам и раздвинул пыльные ткани в стороны. В эту же минуту пространство налилось лунным светом, освещая силуэты и едва ли обставленную мебелью комнату. Зато теперь аметистовым глазам предоставилась возможность различить выражение чужого лица. На губах усмешка, но глаза были крайне противоречивы. Недолго думая, он всё же решил ответить на шероховатый вопрос, пока дошёл до кровати и повесил вещь на спинку. Та представляла собой не слишком высокую деревянную перегородку с вырезанными ажурными элементами. — Ты ведь сам говорил, что мы друзья. Разве я могу желать смерти своему другу? — Верно-верно, — тихо посмеялся с его ответа и уселся на кровати. Фёдор прошёл к нему, чтобы медленно забраться на кровать, и с удовольствием разместился на чужих ногах. Так он может ещё ближе находиться к цепляющим своей мягкостью и теплом губам, параллельно рассматривая его черты лица. Николай же огладил талию и бёдра, а потом спустился к ногам, чтобы медленно расстегнуть молнию высокого сапога. Хотя, наверное, подобным стоило бы заняться до того, как они уселись на постели. Теперь это делать было в разы неудобнее. Заметив чужие действия, брюнет со вздохом слез, чтобы тот довёл дело до конца. Николай охотно спустился с кровати и по одному снял с него высокие сапоги. Под взглядом аметистовых глаз и совершенно не торопясь, с двусмысленной ухмылкой стал проявлять к нему эдакую заботу. Огладил голень сквозь ткань тонких штанов, прилегающих к светлой коже ног. Неторопливо спустился длинными пальцами дальше, чтобы хотя бы немного размять уставшие ступни. Действительно стал массировать кожу и пальцы сквозь ткань таких же тонких носков серого цвета. Аккуратными и точечными движениями разгонял застывшую кровь по сосудам и с каждым прикосновением снимал напряжение, что накопилось после целых суток на ногах. Это заставило Фёдора в удовольствии прикусить губу и по-настоящему расслабиться на несколько минут. Лишь Гоголь мог знать, сколько он проводил времени в работе, оттого и сам понимал сейчас, какую жизненно необходимую услугу оказывал ему. Закончив с Фёдором, Николай стянул красного цвета сапоги с себя и уронил их с глухим стуком каблуков о деревянную поверхность. В конце концов обе пары покоились на полу рядом с кроватью, а Николай вернулся на своё место и уселся рядом с Фёдором, чтобы притянуть его обратно к себе на бёдра. — Мне так нравится делать вид, что я тебе доверяю, знаешь… — Как и мне, — с улыбкой возложил руки на плечи и прогнулся в спине, чтобы прижаться к его груди. — Только наши тела не скрывают друг от друга правду. — Какую же правду? — О взаимном желании обладать, — тише проговорил парень и прикусил губу, когда почувствовал влажный язык на шее. — Вот как… — хмыкнул и сомкнул зубы на светлой коже, услышав приятный для ушей болезненный стон. Претерпевая продолжительные поцелуи и повторяющиеся укусы, Фёдор судорожно выдохнул и прикрыл глаза. Чуть погодя чужие руки оказались на его штанах, и в воздухе раздался негромкий звон железной детали о другую, когда с него стянули тонкий ремень. Николай сложил его в руке, опустил со своих плеч конечности и завёл их тому за спину. Достоевский очень не любил, когда его всячески пытались обездвижить. Это давало другому бо́льшую власть над ним и его телом. Тем более что от ремня часто запястья натирает и плечи тянет. Так что он собирался препятствовать намерению блондина, но тщетно усмехнулся от грубо оборванной попытки. Его руки крепко сжали, а вокруг них незамедлительно появилась петля. Спустя секунду кожаный ремень вдруг резко затянулся, и Фёдор болезненно выдохнул. Другой не обратил внимания на то, что элемент одежды перетягивает их слишком сильно, и проигнорировал возмущающийся взгляд аметистовых глаз. — Тебе бесполезно говорить, что я считаю нормальным, а что нет, да? — пробурчал Фёдор, когда тот вернулся к истязанию шеи и ключицы. — Разве я похож на того, кто будет выполнять твои прихоти? — Всё же… единственный раз без лишней боли — так много? — Очень, — кивнул и стал расстёгивать на нём рубашку. Как только из петли высвободилась последняя пуговица, он отодвинул ткань одежды и немного стянул с плеч. До конца от неё избавиться не получится из-за скреплённых рук брюнета, но ему это и не нужно. Достаточно того, что стало доступно. Теперь он не разрешал себе обделять вниманием ни один участок плеч и груди, открывшихся обзору, трепетно касался кожи пальцами и губами. Достоевский прикрыл глаза, заставил себя переместиться мыслями от ощущения стягивающейся кожи рук и вздохнул, когда горячий язык добрался до сосков. Пальцы тем временем не переставали оглаживать его талию и подрагивающий живот. Вздрагивая от каждой попытки Николая ввести в дело зубы, Достоевский тяжело дышал и потихоньку возбуждался. В какой-то момент он почувствовал хватку на бёдрах, прикусил губу и попробовал поёрзать на месте, потираясь своим возбуждением о чужое. Так процесс приобретал хоть каплю приятных ощущений, но и эти действия оборвали, резковато перевернув его на спину. — Успеешь ещё на мне наскакаться, — выдохнул ему в ухо чуть хриплым голосом, провёл ладонью по груди и сжал пальцы на покрасневшей бусине. — Но пока потерпи… — Иди к чёрту, — сконфуженно буркнул брюнет. На это Гоголь лишь усмехнулся и продолжил своё дело. Раз появилась возможность, Достоевский уселся, пока на кожу впалого живота посыпались хоть и ложные, но заботливые поцелуи. Тот с удовольствием растрачивал на них всего себя, сидя между чужих ног. Чем ближе к паху оказывались прикосновения губ, тем сильнее завязывался узел внизу живота у Фёдора, заставляя испытывать острую нужду в прикосновениях непосредственно к самому очагу. Впрочем, темноволосый прекрасно знает, что будет дальше. Его доведёт до пика слишком болтливый рот, а после парень будет извиваться под нещадными толчками, пока не кончит, а внутри не почувствуется тёплое семя, медленно вытекающее из отверстия, после того как тот выйдет из него. Однажды попробовав, Николай раз за разом теперь изливается внутрь, найдя для себя это действие несколько символичным. Будто закрепляет своё исключительное право на следующий раз, который обязательно будет. В ожидании, когда с ним сделают перечисленное, Фёдор выдохнул и почувствовал руку между ног, что стала дразняще и неторопливо потирать сквозь одежду уже давно возбудившийся член. Претерпевая специфичную ласку, простонал от вновь впившихся в шею губ. В голову начали закрадываться мысли, что слишком долго его изводят простыми прикосновениями и пора бы приступить к следующему этапу. — Чего ты ждёшь? — вопросительно взглянул на парня Фёдор. — Ты ведь сам сказал, что это необычный вечер, — напоследок коснулся губами уголка его рта и убрал руку. — Значит, что-нибудь нужно изменить… — Например, развязать меня? — Не мечтай. Под взором Фёдора руки Николая спустились к собственным штанам, наощупь расстегивая обтягивающие брюки. Конечно, он знает, как хорошо в них выглядит, и порой надевает их лишь для того, чтобы почувствовать на себе взгляд аметистовых глаз. Они никогда не стеснялись рассматривать это гибкое и стройное тело. Если бы тот планировал как-то скрывать интерес к нему, то не предложил бы однажды изменить, хотя будет верным сказать — дополнить их статусы. Стать друг для друга не только членами организации, её лидером и подчинённым, но и любовниками. Как бы смешно это ни звучало, но парень наиболее хорошо справляется только с последней ролью, всецело удовлетворяя брюнета по всем требованиям. Как только закончил с молнией, Гоголь неторопливо отстранился и заметил, как изменился чужой взгляд. Затем молча хмыкнул и немного приспустил брюки вместе с бельём. Фёдору казалось, что в такой тишине он слышал собственное дыхание. Сначала взглянул на слабо возбуждённый член Николая, но когда тот с шумом уселся на кровати и развёл ноги в стороны, опираясь на собственные руки, пересекся недоумевающим взглядом с другим. — Видишь ли, твои обидные слова совсем не возбуждают, — с ухмылкой протянул руку к его лицу и огладил большим пальцем искусанную нижнюю губу. — Может, попробуешь поработать ртом немного другим способом? — Мне нужны руки, — чуть нахмурился парень. — Нет, не нужны. Хоть до утра готов ждать момента, пока брюнет решится отодвинуть собственное самолюбие и исполнит желание Николая, ведь он довольно терпелив, в отличие от некоторых. Фёдор уже давно более чем готов наконец-то перейти к главному. Ему же было выгоднее, чтобы и блондин поскорее пришёл в нужную форму. Смирившись, что от этого взгляда ему не спрятаться, Достоевский вздохнул, аккуратно наклонился вперёд и шире расставил свои ноги. Невольно представил, насколько пошло сейчас выглядит, и почувствовал, как собственный член стал неприятно упираться в ткань брюк, будто сильнее возбудившись. Нужно просто поскорее с этим покончить и наконец-то получить свою долю удовольствия. Наслаждаясь открывшимся видом парня, сексуально прогнувшегося между его ног, Гоголь отодвинул руки назад, чтобы не сорваться и не насадить этот чудесный рот на себя сию секунду. Приняв достаточно удобное положение, которое только смог себе позволить, Фёдор выдохнул и нерешительно прильнул губами к головке. Николай же продолжал наблюдать за несмелыми попытками задать правильное начало процесса в предвкушении приятных ощущений. Достоевский открыл рот шире и прикрыл глаза, вобрав в себя половину. На пару секунд поднялся и огладил языком головку, чтобы потом снова опуститься. Таким образом стал постепенно привыкать к ощущениям, лаская и втягивая в себя. Казалось, что больше половины он не возьмёт, да и этого вполне достаточно для подчинённого, о чём говорили тихие стоны парня. Однако в какой-то момент почувствовалась рука под подбородком, и брюнет заметно напрягся. — Позволь мне немного помочь, — сжал пальцы на челюсти, подался тазом вперёд и протолкнулся до упора. — Мх, ч-чудесно… Фёдор тут же сжал пальцы за спиной и едва смог удержать ответную реакцию организма. Было крайне непривычно чувствовать, как растянулись потрескавшиеся губы под толщиной органа и как упёрлась глубоко в горло головка. Действительно, столько самостоятельно он в себя погрузить никогда не решился бы. Как бы ему сейчас помогли собственные конечности, однако… Он ведь даже не в силах отстраниться, чтобы немного передохнуть. Выдохнув через нос, парень попытался немного выпустить орган из себя, но на верхушке снова опустился, без возможности противостоять хватке пальцев. Те неприятно давили на челюсти, заставляя раскрыть рот максимально широко, как вдруг в глотку снова толкнулись, а Фёдор нахмурил брови и снова сдержал рефлекс. Гоголь оценил собственную идею самостоятельно управлять процессом его удовлетворения и стал решительнее толкаться и выходить из чужого рта, не сдерживая блаженных стонов. Он и подумать не мог, что в месте, откуда в его сторону льётся много упрёков, будет настолько хорошо и приятно. Да и один вид прекрасного лица так близко к себе, нахмуренных бровей и вырвавшейся слезы из правого глаза брюнета доставляли неописуемое удовольствие. Было приятно иметь власть над ним, но что важнее — Фёдор сам дал ему эту возможность. Достоевский в первые проникновения несколько раз поперхнулся и попытался выбраться из хватки, чтобы прокашляться, но вскоре абстрагировался, смирившись с положением, и расслабился. Похоже, у него всегда был ослабленный рефлекс, иначе всё сейчас было бы иначе. Терпеливо пропуская проталкивающуюся в глотку головку, спустя какое-то время стал и сам получать небольшую дозу удовольствия. Будто нашёл для себя в процессе ублажения блондина что-то интересное и возбуждающее, вроде крепко сжимающихся пальцев на лице, что не давали ему сдвинуться ни на сантиметр и держали затёкшие челюсти широко открытыми. Возбуждал даже факт абсолютного игнорирования его собственной воли. В целом, ему нравилось заниматься сексом с Николаем. Каждый раз думает: то, что сейчас происходит — грань его возможностей, но стоит довериться парню и потенциал этого тела раскрывается ещё больше, удивляя своего собственника, но никак не Гоголя. Тот будто видел насквозь всё, что было недоступно для Фёдора, оттого никогда не слушал чужие речи об отказе. Просто делал, что считал нужным, и в итоге доводил до безумного оргазма в первую очередь его, а после — и себя. Спустя какое-то время Достоевский стал чувствовать невыносимую жажду в том, чтобы наконец-то освободиться и сделать глубокий вдох. Краткие вздохи через нос в промежутках между толчками не давали насытиться кислородом полностью, оттого голова находилась в каком-то опьянении и перед глазами всё бесконечно плыло. Зато уже нельзя было сказать, что Николай не возбуждён, ведь хорошо чувствовалась его твёрдость, пока он врывался в него раз за разом. Толкнувшись до упора в последний, светловолосый томно простонал и откинул голову назад. Такими темпами может и до оргазма себя довести, если только пожелает… Однако блондин всё же отстранился и возбуждённо прикусил губу, когда тот вобрал воздуха в грудь. Стоило члену выйти из него, как он сию же секунду закашлялся. Фёдору было крайне отвратительно чувствовать скатившуюся во время минета слюну по подбородку и шее, странный вкус во рту и непривычный дискомфорт глубоко в глотке. — Хотелось бы, чтобы ты всегда был такой податливый, мой милый Фёдор, — не отпуская его лица, выдохнул парень, а после осмотрелся в поисках чего-то, чем можно вытереться. Другой ничего не отвечал, пытаясь привести дыхание в порядок, но всё ещё оставался рядом с затвердевшим членом из-за хватки чужой руки. С едва заметной улыбкой Гоголь притянул его к себе и заставил усесться. С поблёскивающим взглядом вытер острый подбородок рукавом своей рубашки, чтобы хоть как-то избавиться от дискомфорта, и жадно прижался к губам. Фёдор скоро почувствовал язык внутри рта, чуть подался вперёд и гортанно простонал в поцелуй. Дотронувшись до его члена сквозь брюки и с интересом ощутив, насколько тот затвердел во время минета, Николай выпустил припухшие губы из плена и ласково улыбнулся. — Если так возбудился, чего же раньше не решался? — тихо спросил рядом с его ухом. Не получив ничего в ответ, усмехнулся и проник пальцами под его одежду. Он хорошо понимал, как тот хотел освободиться от неё, поэтому стал предпринимать действия. Аккуратно расстегнул пуговицу, затем и молнию, чтобы потом опустить брюки и пробраться к органу уже под взмокшее в одном месте бельё. — Правда, я с радостью позволил бы тебе взять у меня в рот, стоило только попросить… — проведя рукой вдоль длины, никак не отстранялся от чужого уха. — Тебе ведь понравилось? — Ты не заметил, что я не намерен с тобой разговаривать? — раздражённо выдохнул с немного хриплым голосом и фыркнул. — Я думал, ты догадливее. — Хорошо, не утруждайся, — хмыкнул и дотронулся до плеча губами. Стал подниматься с мокрыми поцелуями к чувствительной шее, пока резкими движениями стягивал ненужную одежду до колен. Фёдор прикрыл глаза и охотно поддался ласке. Николай ещё раз провёл рукой по налившемуся кровью органу и поднялся пальцами к груди, чтобы оттолкнуть от себя на спину. Теперь окончательно стянул штаны с ног и отбросил их на пыльный пол вместе с бельём. Достоевский же приподнялся на кровати, чтобы не доставлять лишний дискомфорт связанным рукам, предчувствуя скорую возможность ощутить парня внутри себя. Желанно прикусил губу, когда тот привычно грубо притянул его за бёдра и пододвинулся. Было нечестно, что Фёдор и пальцем до него дотронуться не в силах. Наверное, поэтому Николай особо и не раздевался. Так можно и обидеться, подумав, что его просто используют для удовольствия, а после — эгоистично бросят одного, но как бы не так. Они оба прямо сейчас лишь используют друг друга. Было бы странно высказывать претензии о неискренности чувств кому-то из них. Таким было главное условие — отдавать всё, что можешь, но не требовать ничего. Сам ведь это правило придумал, чёрт возьми. Тем временем Гоголь взглянул на его лицо и усмехнулся. — Так задумался… Надеюсь, обо мне? Фёдор открыл было рот, чтобы ответить, но вспомнил про своё утверждение об отсутствии желания вести хотя бы какой-то диалог и отвернулся. Светловолосый снова попытался опустить его на спину и с желанием провёл руками от груди к бёдрам. Пусть так, ему ведь всё равно не нужно знать, чего там хочет Фёдор… Тем более, если тот так противится отвечать на его вопросы. Почувствовав тянущую боль в плечах, когда они снова оказались прижатыми к кровати под его собственным весом, Фёдор болезненно простонал и вздрогнул, когда у входа почувствовалась головка члена. Без подготовки и без смазки? Что сегодня с Николаем такое? Попытавшись выбраться из хватки, брюнет сжал его между ног и помотал головой. Нет, такой боли он точно не вынесет. Гоголь же всем видом показывал, что его не интересуют чужие метания. Со вздохом он возвёл руку над бедром рядом с ягодицей и со звонким шлепком ударил по ней, заставив того дёрнуться и прошипеть. Не найдя признаков послушания, повторил удар на том же участке кожи и встретил практически ту же реакцию. Чужой стон прекрасно дал понять об окончании терпения парня. Возведя руку в воздух для очередного удара, услышал тяжёлый вздох и с победной улыбкой замер в ожидании. — Хватит. Мне больно, — подал голос Фёдор и недовольно взглянул ему в глаза. — Почему ты так жесток со мной? Ещё и без смазки собрался, это вообще край тв… — Рад, что ты снова со мной разговариваешь, — перебил его парень и дотронулся до покрасневшей кожи, аккуратно погладив ладонью. — Так скажи мне, чего ты сейчас хочешь? — Я хочу тебя, — нахмурился брюнет и отвёл взгляд. — Но без боли… Достоевский невольно прикусил щеку изнутри, когда тот отсел подальше и наклонился к нему. Снова он противоречил самому себе. В попытках избавить его от неприятных ощущений, он стал оглаживать пальцами нежную кожу на животе, одновременно целуя покрасневшее место удара. В какой-то момент поднялся и искренне взглянул в его глаза, отчего Достоевский почувствовал непривычное тепло в груди и странные мурашки на спине. — Я и не собирался входить без смазки, но перспектива твоего игнорирования во время нашего последнего секса — полная противоположность тому, чего бы я хотел. Когда речь закончилась, он спокойно принял его молчание, но в аметистовых глазах заметил сомнение. Было интересно, чему оно посвящено. Подождав пару секунд, он потянулся за смазкой под одну из подушек на кровати, которая всегда смиренно ждёт, когда они решат предаться грешному желанию. Развёл его длинные ноги в стороны и выдавил некоторое количество смазки на пальцы. У него не было абсолютно никаких сомнений. Он просто желал получить удовольствие и подарить его своему партнёру, только и всего. Стоило почувствовать прохладную смазку у входа, Фёдор вздрогнул и наконец решился снова заговорить. Хотелось уладить один момент до того, как всё начнётся. — Если для тебя так важно, чтобы этот раз был особенным, то освободи мои руки. — Ты уже начинаешь требовать, мой милый, — усмехнулся Николай и взглянул в его глаза. — Разве не так? — Давай я исполню твоё желание, ты — моё, — прикусил он губу в надежде, что тот его послушает. — Первый и последний раз нарушим правило. — Хорошо, — кивнул он, не требуя больше объяснений. Остатки смазки с пальцев пришлось вытереть о постельное бельё. После Гоголь вздохнул и постепенно стал снимать с себя одежду. Тут же взгляду аметистовых глаз открылся вид на сильные плечи и светлую шею парня, практически без пятен и следов от укусов, в отличие от его собственной. Как же ему хотелось это исправить прямо сейчас… Когда верх был полностью снят, Николай начал избавляться от низа. Было крайне необычно раздеваться перед Фёдором и наблюдать, как учащается чужое дыхание и шире раздвигаются ноги. Стоило пододвинуться ближе, тот прильнул к его груди и прижался губами к ключице. Кто бы мог подумать, что непоколебимому и извечно холодному Фёдору ужасно необходимо иметь возможность ощущать парня во время их близости. Он ведь видел его обнажённым тысячу раз, но каждую ночь, когда они встречаются здесь, раз в неделю или реже, с такой страстью рассматривает это тело и не менее страстно касается губами… Предательская мысль, всплывшая из глубины сознания, будто брюнет всё-таки испытывает к нему что-то большее, чем простое физическое влечение, заставила Николая чуть замедлиться. Ему вдруг захотелось ещё сильнее оттянуть момент чужого высвобождения, чтобы не лишать себя возможности чувствовать смертельную жажду к самому себе в прижимающемся к груди теле, в его учащённом дыхании. Хотя не нужно ему о таком думать в их последнюю встречу. Всё равно уже ничего не изменить. Тем временем кожаный ремень стал ослабевать секунда за секундой и наконец оказался на полу, звонко ударившись железкой о паркет. Фёдор тут же выдохнул и удовлетворённо закрыл глаза. Тёплые руки Гоголя опустились на его бёдра и стали медленно поглаживать нежную кожу в ожидании продолжения их ночи. — К-каково твоё требование? Достоевский размял уставшие запястья и торопливо стянул с себя мешающую рубашку, бросив её к собственным брюкам. После коснулся подрагивающими пальцами его плеч и заворожённо спустился ими по груди. — Позволишь мне позже дать тебе возможность исполнить его? — прикрыл глаза под приятными прикосновениями. — Да, — кратко кивнул Достоевский. Пробрался пальцами к выступающим лопаткам, завёл ноги за чужую спину и с охотой прижался к нему всем телом. Если бы у него была эта способность, пока он оглаживал языком кожу и прикусывал нежную мочку уха с давно заросшим проколом, даже промурчал бы от удовольствия. В первую очередь из-за того, что он смог проломить твёрдость укоренившегося за пару лет закона. Слишком уж ему нравилось касаться этой крепкой спины, прижиматься к подкачанному торсу собственным животом и чувствовать пульс, слегка прикусив кожу на длинной шее совсем рядом с крупной артерией. Всё же пора закончить то, что они начали, поэтому Николай нежно провёл пальцами по его спине и аккуратно наклонился вперёд. Брюнет разрешил положить себя на кровать и послушно развёл перед ним ноги в стороны, а Гоголь выдавил себе на руку ещё прохладной смазки и спустился скользкими пальцами к сжимающемуся колечку мышц. Как только внутрь проникло сразу два пальца, Фёдор вздрогнул и болезненно простонал рядом с его ухом. Те сразу начали двигаться в нём, грубо растягивая и нетерпеливо разрабатывая тугие стенки. Напоминает первый раз, когда парни точно так же прижимались друг к другу, аккуратно прощупывали границы… Однако сейчас человек перед ним наизусть знает о всех его чувствительных местах и предпочтениях. Постепенно движения стали ускоряться, а при каждом соприкосновении подушечек пальцев с чувствительной точкой внутри Фёдор всё сильнее сжимал ткань одеяла под собой и томно дышал. Была у них ночь, когда его одними пальцами чуть не свели с ума, заставив кончить несколько раз подряд. Грустно осознавать, что он больше не сможет почувствовать подчинённого внутри себя. Будет сложно самостоятельно справляться с напряжением после выматывающих будней. Вдруг, простонав от удовольствия, он поддался навстречу движениям уже трёх пальцев и задрожал от подступающей разрядки. Николай заметил это и поторопился убрать руку, чтобы не допустить едва вырвавшийся оргазм раньше времени. Достоевский недовольно выдохнул, приподнялся на руках и взглянул на его лицо. Однако разноцветные глаза не одарили брюнета взаимностью, будучи опущенными в сторону его промежности. Растяжка была закончена, поэтому Гоголь подвёл член ко входу, предварительно хорошо смазав его, и сжал скользкие пальцы на его ноге под коленом. — Я вхожу, — буркнул и наконец-то протолкнулся внутрь. Губы Достоевского тут же сомкнулись, чтобы не дать вырваться томному стону, а подрагивающие пальцы крепко сцепились на одеяле. Едва податливые сфинктер и стенки, нервно сжимая по всей длине, пока их не растянули ещё сильнее, незамедлительно вобрали в себя твёрдый член, что благодаря смазке практически беспрепятственно, но далеко не без боли, вошёл внутрь до упора. Гоголь медленно выдохнул от долгожданных и невыносимо приятных ощущений, провёл ладонью по его впалому животу и нетерпеливо толкнулся, заставив парня снизу болезненно простонать и рефлекторно прогнуться в спине, будто это поможет избавиться от не отступающей боли. Руки блондина настойчиво притянули узкий таз поближе к собственному паху, закрепились на талии и на бедре, а сам он начал движения, решительно входя и выходя из скользкого отверстия. Оно уже не сжимало его так сильно, чтобы было трудно двигаться, а в глазах Николая теперь читалось искреннее удовольствие от тёплой узости парня, что он испытывал каждую секунду. — П-погоди, — вдруг не вытерпел неприятных ощущений брюнет и вцепился в его руку на талии. — Дай же привыкнуть к тебе хоть немного… — Дос-кун каждый раз так туг… — с усмешкой на губах поставил руки по обе стороны от головы, рывком протолкнулся внутрь по основание и только теперь замер. — Может, нам стоило чаще встречаться здесь, чтобы я мог хорошенько тебя растянуть? — Н-не знаю, — помотал головой и тяжело выдохнул от непривычной наполненности с не отступающим чувством дискомфорта. — Хватит болтать уже… На это Николай лишь улыбнулся и уткнулся в потную шею, чтобы оставить на коже несколько ярких бордовых следов. Услышав тихий стон от наиболее болезненного укуса, глубоко вздохнул и начал снова двигать тазом, без толики желания больше ждать ни секунды. Фёдор совсем не думал, что тот сразу перейдёт на более резкие толчки, отчего вдруг томно застонал и отчаянно прижался к нему. Благодаря большому размеру органа чувствительная точка внутри него раздражалась от малейшего движения головки, и удовольствие тут же затмило все неприятные ощущения до этого, отодвинув их на задний план. Достоевский закрыл глаза от приятных поцелуев в районе искусанной шеи и сдержанно прикусил губу. Гоголь уже не останавливал проникновений, со звонкими шлепками встречаясь с кожей податливого парня. Ему было невероятно хорошо, и никакие мысли в голову совершенно не лезли, разве что о том, как он обожает прижиматься к этому телу, заставляя плавиться под собственным жаром кожи. Брюнет скрестил длинные ноги на его талии и прижал парня к себе ещё ближе. — Н-не оставляй меня до утра… — между стонами проговорил рядом с его шеей и впился ногтями в кожу спины. — Дай насытиться тобой. — Не оставлю. Совсем скоро Гоголь почувствовал желание немного сменить позу. Перед этим напоследок толкнулся и выдохнул задержавшийся в груди воздух, а после вышел. Ощутив пустоту внутри, Фёдор плавающим взглядом пронаблюдал, как Николай с шумным вздохом уселся на кровати у спинки недалеко от него и похлопал по своему бедру. Значит, его фраза о том, что наскакаться он успеет, была сказана не в качестве пошлого стёба. Зная, как не любит тот ждать, брюнет поднялся и уселся на нём раньше, чем притянули бы его за руку. После того как послушно насадился на ствол, томно простонал и совершенно расслабился. Теперь он сам мог контролировать проникновения и их частоту. Однако спустя пару секунд ощутил хватку обеих рук на тонкой талии, призывающую к действиям, поэтому стал активно двигаться, периодически подскакивать и опускаться на толстый член. Он пытался подражать их прошлому темпу, чтобы довести себя и любовника до долгожданной разрядки, позволяя срываться стонам с собственных губ. Гоголь тоже не сдерживал голоса, так приятно тот сжимал его внутри себя, и не отрывал взгляда от лица, искривившегося в гримасе удовольствия. Из-за вдруг возникшего желания помочь вдруг сжал пальцы на худых бёдрах и стал сам толкаться внутрь, куда глубже и сильнее. Не в силах устоять перед столь активной стимуляцией, Достоевский рухнул на горячую грудь и уткнулся в плечо. Их высокие и низкие стоны не переставали раздаваться в стенах тёмной комнаты, сопровождаясь тяжёлым дыханием парней и еле слышным скрипом кровати. Фёдор был уже на грани от столь грубых и резких толчков вбивающегося в него парня, отчего стал подгонять и себя быстрыми движениями руки вдоль члена. — Да, Боже, как хорошо… Глаза самопроизвольно закрылись в предвкушении оргазма, который приближался с каждым проникновением. Николай скоро дотянулся рукой до тёмных волос, впустил пальцы в пряди на затылке и настойчиво притянул его голову к себе, чтобы страстно впиться в губы поцелуем. Жадно кусая губы и сплетаясь с горячим языком, он не останавливал резких движений, от которых бёдра на нём так и дрожали, а внутри было невыносимо приятно и даже горячо. Спустя несколько толчков Фёдор томно промычал в поцелуй и излился тому на живот, покрыв кожу крупными белёсыми каплями. Без возможности почувствовать собственный оргазм до конца, он не переставал насаживаться на член и уже принимал в себя чужую сперму, что стала служить и смазкой, пока его ягодицы слишком сильно сжимали вспотевшие руки, а губы неистово горели от столь долгих истязаний. В какой-то момент их поцелуй всё-таки прекратился, и оба тяжело вздохнули. Брюнет, который продолжал двигать бёдрами, растягивая чужое удовольствие от накрывшей разрядки, наконец замедлился, а после вовсе остановился, теперь просто сидя на нём в попытках восстановить сбитое дыхание. Руки без сил лежали на чужих плечах, а едва заметные подрагивания в бёдрах уже не обращали на себя ничьего внимания. — Ты сегодня в ударе. Наверное, этот раз — один из лучших, — расслабленно выдохнул Николай и прикрыл глаза от накрывшей слабости. — Так боишься меня лишиться? — Хочу ещё… Брюнет немного выпустил из себя член, со стоном снова опустился на ослабший орган, который он обязательно возбудит снова, и поднял на него мутные от желания глаза. — Пусть он станет самым, а не одним из. — Хорошо, — с улыбкой приподнялся на руках и выдохнул слова ему в губы. — Как пожелает мой Дос-кун. Фёдор довольно усмехнулся чужой формулировке и прильнул к нему со страстным поцелуем, прижимаясь всем телом и крепко обнимая за шею. Желание повторить хорошо просматривалось и в прикосновениях Гоголя, который стал собственнически поглаживать его спину, талию и бёдра, отвечая не менее жадно. Достоевский чётко понимал, что сделает всё, дабы максимально оттянуть момент наступления рассвета. Возьмёт от Николая как можно больше и отдаст ровно столько же. В последний раз отдастся этому человеку целиком и полностью. Ведь они, скорее всего, больше никогда не увидятся…