Игры "Шабаша"

      Илона.       Утром Абрамова, словно тень, припарковала свой автомобиль на привычном месте на стоянке клиники. Двигатель заглох, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим писком брелка сигнализации. Она уставилась в зеркало заднего вида. Оттуда на неё смотрело измученное, осунувшееся лицо. Мешки под глазами залегли глубокими тенями, а взгляд был пустым и потухшим. Вчерашняя ночь прошла в кошмарных обрывках воспоминаний: кровь, стоны, мутные шприцы и циничные лица. Каждый раз, закрывая глаза, она видела перед собой разорванное плечо, обнажённую кость, и чувствовала тошнотворный запах крови. Сна не было – лишь короткие, тревожные дремы, полные ужасных образов.       Она провела рукой по волосам, пытаясь придать им хоть какой–то вид. Тщетно. Усталость въелась в каждую клеточку её тела, и даже привычная утренняя чашка крепкого кофе не помогла взбодриться. Она чувствовала себя выжатым лимоном.       С тяжёлым вздохом она вышла из машины. Ноги не слушались, каждый шаг отдавался болью в спине. Перед глазами всё плыло. Она неуверенно побрела к входу в клинику, стараясь не обращать внимания на прохладный утренний ветер, пронизывающий её до костей.       И тут она увидела его.       Герман Ефимович. Он стоял возле стеклянных дверей клиники, одетый в дорогой костюм, и держал в руках огромный букет алых роз. Цветы казались нелепым и чудовищным контрастом с его угрюмым лицом и хищным взглядом. Он улыбался, но эта улыбка не достигала глаз. В глазах плескалось что–то зловещее, властное.       Вся кровь отхлынула от лица Илоны. Сердце бешено заколотилось в груди, а в животе похолодело. Это не могло быть правдой. Он не мог просто так стоять здесь, возле её работы, с этими проклятыми розами. Это было слишком… нагло.       Он заметил её и сделал шаг навстречу.       — Доброе утро, Илоночка Николаевна, — промурлыкал он, протягивая ей букет. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули. Это вам. За ваш вчерашний героизм.       Абрамова постаралась придать своему лицу то выражение отстранённой вежливости, которое не раз выручало её в стенах этой клиники. Она слегка приподняла брови, словно была немного удивлена, но не взволнована. Медленно приняла розы, чувствуя, как острые шипы впиваются сквозь тонкий трикотаж перчаток.       — Герман Ефимович, — произнесла она ровным голосом, стараясь не выдать дрожь. — Это… неожиданно. Спасибо. Но я не думаю, что это необходимо.       Маркушев склонил голову набок, его зловещая улыбка стала чуть шире.       — Ну что вы, Илоночка. После вчерашнего… Я был поражён вашей выдержкой, вашим профессионализмом. Далеко не каждый способен так хладнокровно справляться с… подобными ситуациями. — Он замолчал, словно подбирая слова, а затем добавил с лукавым блеском в глазах: — Вы настоящий бриллиант, Илона Николаевна. Редкий и ценный.       Илона ощутила, как её кожу покрывают мурашки. Ей хотелось отвернуться, убежать, но она знала, что это только подстегнёт его. Вместо этого она слегка приподняла подбородок.       — Я просто выполняла свою работу, Герман Ефимович.       — Работа работой, но талант, Илона, – это нечто большее. Я ценю талант. И красоту, разумеется, тоже ценю, — он обвёл её взглядом с головы до ног, задерживаясь на её лице. — Скажите, Илоночка, как вы смотрите на то, чтобы сегодня вечером отужинать вместе? В одном очень уютном местечке, знаю, вам понравится. Мы могли бы обсудить… перспективы.       Илона почувствовала, как её желудок сжался в тугой узел. Ужин с Маркушей? Это было последнее, чего она хотела. Она судорожно соображала, как бы тактично отказаться, не вызывая подозрений.       — Герман Ефимович, я очень ценю ваше предложение, но боюсь, сегодня вечером у меня уже есть планы.       — Неужели? Какая жалость, — в его голосе прозвучала лёгкая угроза. — Впрочем, думаю, мы можем это исправить. Отмените их. Я уверен, то, что я могу вам предложить, будет куда интереснее.       Она поняла, что спорить бесполезно. Отказ только разозлит его, и она не знала, чем это может обернуться. Лучше просто согласиться, а потом придумать какой–нибудь убедительный предлог, чтобы больше не встречаться с ним.       — Хорошо, Герман Ефимович, — произнесла она с деланной улыбкой. — Я буду рада поужинать с вами.       — Прекрасно! — Маркушев хлопнул в ладоши. — Тогда я заеду за вами в восемь?       — Да, — прошептала Илона, чувствуя себя загнанной в угол мышью.       Он снова одарил её зловещей улыбкой, развернулся и зашагал в сторону своего чёрного «Майбаха», припаркованного неподалёку. Абрамова проводила его взглядом, пока машина не скрылась за углом, а затем с отвращением бросила букет роз в ближайшую урну. Ей нужно было срочно выпить кофе. И что–то покрепче.       Переступив порог клиники, Абрамова, не обращая внимания на приветствия коллег, направилась прямиком в свой кабинет. Она старалась не смотреть ни на кого и как можно скорее скрыться ото всех. Разговаривать с кем–либо сейчас было совершенно невыносимо. Ей просто необходимо было добраться до своего кабинета, захлопнуть дверь и попытаться хоть немного прийти в себя. Коридор казался бесконечным.       И вдруг она увидела Алину.       Девушка стояла возле окна, залитого утренним светом, и о чём–то оживлённо беседовала с одной из медсестёр. Заметив Абрамову, Алина расплылась в широкой, сияющей улыбке. Вчерашний вечер, с его спонтанным кино и неожиданным, полным надежды поцелуем, казалось, открывал новую страницу в их отношениях. Надежду на что–то светлое и настоящее.       — Илона Николаевна! — воскликнула девушка, оттолкнувшись от подоконника и сделав шаг навстречу. — Доброе утро!       Илона лишь коротко кивнула в ответ, стараясь избежать зрительного контакта, и быстро прошла мимо. Ей сейчас было совсем не до этого.        Улыбка Алины мгновенно угасла. Её лицо вытянулось, в глазах появилось замешательство. Она проводила Илону растерянным взглядом, не понимая, что произошло. Ещё вчера вечером всё было иначе. Неужели она так сильно ошиблась в этой женщине? То она кажется открытой и уязвимой, то вдруг становится неприступной ледяной королевой.       Едва Абрамова успела захлопнуть дверь своего кабинета, как раздался требовательный стук. Она тяжело вздохнула и обречённо проговорила:       — Войдите.       На пороге стояла разъярённая госпожа Петрова, чьё лицо пылало гневом. В руках она сжимала фотографии, явно свидетельствующие о неудачном результате ринопластики.       — Это что такое?! — завопила она, размахивая снимками перед лицом Илоны. — Вы обещали мне идеальный нос, как у Анджелины Джоли! А что я вижу в зеркале? Кривой картофель! Я подаю на вас в суд! Вы угробили мою внешность, мою жизнь!       Абрамова, стараясь сохранять спокойствие, попыталась объяснить, что послеоперационный период требует времени, что отёк ещё не спал, и окончательный результат можно будет оценить лишь через несколько месяцев. Но Петрова не желала ничего слушать. Она продолжала кричать, угрожать и требовать немедленной компенсации. Разговор затянулся, и Илона чувствовала, как остатки её самообладания испаряются.       После изнурительной беседы с Петровой, едва она успела сделать глоток остывшего кофе, как её вызвали в операционную. У одного из пациентов во время липосакции открылось кровотечение, и требовалась немедленная помощь. Абрамова бросилась на помощь коллегам, но в операционной царил хаос. Кровь, испуганные лица медсестёр, паника ассистента – всё это давило на неё с новой силой. Операция прошла успешно, но Илона чувствовала себя выжатой как лимон.       Когда, наконец, выдалась свободная минута, чтобы перевести дух, ей сообщили, что приехала комиссия из Минздрава с внеплановой проверкой. Начались бесконечные объяснения, заполнение бумаг, ответы на каверзные вопросы. Каждый недочёт, каждая мелочь казались катастрофой. Илона понимала, что от результатов этой проверки зависит будущее клиники, а значит, и её собственное.       Весь день прошёл в таком бешеном темпе. Телефон разрывался от звонков, пациенты требовали внимания, коллеги нуждались в помощи, а комиссия не упускала ни одной детали. Нервы Илоны были на пределе. Она ходила словно оголённый нерв. И ещё эти обидчивые взгляды Алины, которые она то и дело ловила на себе. Девушка, казалось, избегала её, но при этом исподтишка наблюдала, словно пытаясь разгадать её внезапную холодность. Это раздражало и не давало сосредоточиться на работе. Абрамова чувствовала себя загнанной в ловушку, из которой не было выхода. До ужина с Маркушевым оставалось всего несколько часов, и она не представляла, как сможет пережить этот вечер.       Наконец, в конце дня, когда за окном уже сгущались сумерки, пришло время последней запланированной операции – подтяжки лица. Илона понимала, что не имеет права на ошибку, несмотря на усталость и нервное истощение. Тем более, когда на операционном столе лежит жена одного из чиновников, от которого многое зависит. К её досаде, её постоянной медсестры всё ещё не было, и Алине пришлось снова заменить её.       Абрамова вошла в операционную, стараясь сосредоточиться. Яркий свет ламп резал глаза. Алина уже ждала её, молча готовя инструменты. Она двигалась с нарочитой медлительностью, избегая взгляда Илоны. В воздухе висело напряжение.       Операция началась. Илона сосредоточенно делала надрезы, отслаивала кожу, подтягивала мышцы. Руки работали почти автоматически, но каждая манипуляция требовала предельной точности. Тишину нарушали лишь мерное пиканье кардиомонитора и приглушённые команды Илоны.       В какой–то момент, когда Абрамова уже почти закончила наложение швов, Алина случайно уронила скальпель. Тонкий стальной инструмент с глухим стуком упал на металлический столик. Этого было достаточно.       — Рябова! Вы совсем не смотрите, что делаете?! — сорвалась Илона, не сдержав раздражения. Голос её прозвучал резко и громко, нарушив стерильную тишину операционной. — Я не могу позволить себе ошибки, тем более сегодня!       Алина вздрогнула от неожиданного окрика. Её глаза наполнились слезами. Она быстро подняла скальпель и, ничего не ответив, опустила голову.       Неловкое молчание повисло в воздухе. Абрамова почувствовала укол совести. Она понимала, что была несправедлива к Алине, что сорвала на ней злость, накопившуюся за весь этот кошмарный день. Но извиниться сейчас она не могла. Операция ещё не была закончена, и ей нужно было держать себя в руках.       Окончив накладывать швы, Илона отвернулась от медсестры и сухо бросила:       — Закончите обработку швов и доложите о состоянии пациентки.       С этими словами она вышла из операционной, чувствуя себя ещё более опустошённой, чем прежде. Алина, глядя ей вслед полными обиды глазами, дождалась, пока дверь закроется, и только потом позволила слезам бесшумно скатиться по щекам. Она закончит эту операцию, но больше не позволит себя так унижать.       Как только часы пробили конец рабочего дня, Абрамова незамедлительно покинула клинику. Осенний ветер завывал вокруг, срывая последние листья с деревьев. Она быстро пошла к машине, кутаясь в воротник пальто, словно пытаясь защититься не только от холода, но и от гнетущего чувства вины. Внезапный гудок заставил её отпрыгнуть в сторону.       — Привет, Лончик! — раздался знакомый голос.       Из серого Bentley выпорхнула Нина, лучезарно улыбаясь. Илона нахмурилась.       — Нина? Что ты здесь делаешь?       На минуту прокралась слабая, почти болезненная надежда, что Нина приехала к ней, просто чтобы поддержать, прогнать этот кошмарный день. Но каково же было её разочарование, когда Нина, всё так же весело улыбаясь, ответила:       — Да вот, решила всерьёз заняться твоей медсестричкой.       Разочарование окатило Абрамову ледяным душем. Все её надежды рухнули, оставив после себя лишь горький осадок. Сердце сжалось от обиды и бессилия. Значит, Нина не приехала ради неё, не почувствовала её усталость и отчаяние. Она просто использовала ситуацию в своих собственных целях, в циничной игре. В груди поднималась волна гнева, но Илона сдержала её, понимая, что сейчас не время для выяснения отношений.       — Играй, — сухо ответила она, стараясь не выдать своих чувств. — Только смотри не заиграйся.       С этими словами она обошла Веселову и села в свою машину, захлопнув дверь с такой силой, что та вздрогнула. Завела двигатель и, не глядя на Нину, выехала с парковки. В зеркале заднего вида она видела, как та стоит и недоумённо смотрит ей вслед.       Илона отвернулась. Впереди её ждал ужин с Маркушевым, собственно, с тем, с кем её свела сама Веселова.              

***

      Ровно в восемь вечера у подъезда Илоны бесшумно остановился черный «Майбах». Маркушев, одетый в безупречный костюм, вышел из машины и, обойдя ее, открыл перед Илоной дверцу.       — Добрый вечер, — произнёс он, одарив её приторной улыбкой, которая ничуть не согревала её.       Абрамова натянула на лицо подобие улыбки и села в машину. Салон был пропитан дорогим парфюмом и запахом кожи. Маркушев сел рядом, и машина тронулась.       — Вы прекрасно выглядите, Илоночка, — начал Маркушев, не сводя с неё взгляда. — Просто конфетка. Хочется, знаете ли… отведать…       От этого просторечного словечка Илону передёрнуло. Герман ухмыльнулся, заметив её реакцию.       — Не боись, — продолжил он, — я же вижу, вы у нас девочка умная. Быстро смекнёте что к чему. Я ценю таких. А у вас, смотрю, порох ещё есть в пороховницах.       Он всю дорогу флиртовал, используя то комплименты, то грубые намёки, от которых у Абрамовой по спине бегали мурашки. Он говорил о её красоте, таланте и о том, какие головокружительные перспективы их ждут.       По мере того, как они удалялись от центра города, Илона начинала нервничать. Они ехали по какой-то тёмной, узкой дороге, мимо промышленных зон и заброшенных складов. Никаких уютных ресторанчиков и в помине не было.       Наконец, машина остановилась перед невзрачным, ничем не примечательным зданием с глухими стенами и тусклой вывеской, которую сложно было разглядеть в полумраке.       — Приехали, Илоночка Николаевна, — торжественно объявил Маркушев. — Как я и обещал, местечко вам понравится.       Абрамова с ужасом огляделась. Здесь было неуютно, мрачно и жутко. Она запаниковала.       — Где мы? — спросила она, стараясь сохранить спокойствие в голосе.       Маркушев вышел из машины и, обойдя её, открыл перед ней дверцу.       — Не волнуйтесь, Илона Николаевна, — произнёс он с ехидной улыбкой. — Я же обещал, что вам понравится. Доверьтесь мне.       Он взял её под руку, и она, повинуясь, вышла из машины. Её сердце бешено колотилось, предчувствуя неладное. Он повёл её к неприметной двери.       Войдя внутрь, они оказались в полутёмном коридоре. Маркушев достал из кармана ключ–карту и приложил её к считывающему устройству. Дверь открылась, и они вошли внутрь.       Абрамова замерла на пороге, поражённая увиденным.       Огромное помещение было освещено приглушённым красным светом. В центре зала находилась возвышенность, похожая на сцену. На сцене, под пристальными взглядами десятков людей, занимались сексом несколько пар. Зрители сидели вокруг сцены, как в театре, попивая напитки и наблюдая за происходящим. Вокруг, в полумраке, люди сливались в страстных объятиях. Повсюду царила атмосфера разврата и вседозволенности.       Илона почувствовала, как её тошнит.       — Что это… что это такое? — прошептала она, не отрывая взгляда от сцены.       Герман Ефимович, довольный произведённым эффектом, обнял её за плечи.       — Это место, где люди освобождаются от предрассудков, Илоночка, — промурлыкал он ей на ухо. — Место, где можно почувствовать себя по–настоящему свободным. Разве это не то, чего вы хотели?       — Это… это совершенно не то, чего я хотела, Герман Ефимович, — проговорила Илона, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Я ожидала ужина в ресторане, а не… это.       Маркушев расхохотался, откинув голову назад.       — Ну что вы, Илоночка, какая скука – ресторан! А тут… тут жизнь кипит! — Он заговорщицки подмигнул ей. — Надо же как–то развлекаться.       Он повёл её вглубь зала, к небольшому столику, укрытому в полумраке. Стоны, доносящиеся со сцены, резали слух и сбивали с толку. Абрамова чувствовала себя как в дурном сне.       — Герман Ефимович, — начала она, нервно сжимая в руках сумочку. — Скажите, для чего вы меня сюда привезли? Я не понимаю.       Маркушев откинулся на спинку кресла, самодовольно улыбаясь.       — Ну что вы, Илона Николаевна, прикидываетесь? Вы же девочка умная, всё понимаете. Мы крышуем много заведений подобного плана. Вы же знаете, я охраняю бизнес Нины. Это так, для души. И копеечка не лишняя, — он пожал плечами. — Ресторан – это банально, согласитесь. А здесь… тут можно увидеть, где заканчиваются границы дозволенного. Узнать человека по–настоящему, так сказать.       Он медленно положил свою руку на её бедро, под тонкую ткань платья. Абрамова вздрогнула. Его пальцы стали скользить вверх, вызывая отвращение и страх.       Собрав всю свою волю в кулак, она перехватила его руку. Не резко, но твёрдо, сняла её со своего бедра и положила на стол. В её глазах застыл лёд.       — Герман Ефимович, — произнесла она ровным, спокойным голосом, совершенно не соответствующим её внутреннему состоянию. — Я думаю, нам стоит сразу расставить все точки над «i». Никаких касаний. Никаких двусмысленностей. Я здесь из чувства долга. И если вы ожидаете от меня чего–то другого, то нам лучше сразу закончить этот разговор. Я хочу чётко понимать, что от меня требуется, каковы мои задачи, и как долго это продлится. И никаких игр.       Маркушев замер, удивлённый. Он явно не ожидал такой отповеди. Его самоуверенная ухмылка медленно сползла с лица, сменившись какой–то смесью любопытства и… уважения?       — Ну надо же, — протянул он, глядя на Абрамову с неприкрытым интересом. — Какая вы… непредсказуемая. Извините, Илона Николаевна. Вы правы. Перегнул палку. Больше не повторится.       Он откинулся на спинку кресла, переведя взгляд на сцену, где продолжали разворачиваться откровенные действа.       — Знаете, Илона Николаевна, наша жизнь – она как эта сцена, — произнёс он, задумчиво. — Либо тебя нагнут, либо ты нагнёшь. То же самое и с женщинами, увы. Признаюсь честно, я приятно удивлён вашей сдержанностью. Считайте, это была некая проверка на вшивость. Или, если хотите, на прочность. Прошли её с блеском. Теперь давайте поговорим о работе.       Илона приподняла бровь, облегчённо выдохнув.       — Вот с этого, Герман Ефимович, пожалуй, и стоило начинать.       Маркушев улыбнулся, обнажив крупные белые зубы.       — Знаете, Илона Николаевна, вчерашняя ваша помощь произвела на меня должное впечатление. Я убедился в вашем профессионализме. Вы… решительная. А это в нашем деле – дорогого стоит. Думаю, пора начинать играть по–крупному.       Он сделал паузу, потянулся за бокалом и отпил глоток.       — Я отыскал для вас операционную в одном месте, весьма… уединённом. Там все условия, о которых только можно мечтать. Больше не придётся шить этих парней ржавой иглой, в подвале. Всё стерильно, современное оборудование, даже кофемашина есть.       Илона внимательно слушала, стараясь не выказывать ни малейшего волнения.       — И это ещё не всё. Для особо сложных случаев, требующих… деликатного подхода, мы нашли вам помощников. Ребята опытные, молчаливые, и, главное, – преданные.       Абрамова вздохнула, откинувшись на спинку кресла. Всё это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Герман Ефимович, — тихо произнесла она, — я… я теперь ваша вечная должница?       Маркушев расхохотался, запрокинув голову.       — Ну что вы, Илона Николаевна! Какие долги? Мы же деловые люди! Долги – это удел бедных. Нет, вы будете работать на меня. За отличную плату, разумеется. Знаете, я щедр к талантливым людям. И вы, Илона Николаевна, несомненно, талантливы. Просто… давайте считать, что я сделал вам предложение, от которого невозможно отказаться. Вам больше не нужно беспокоиться о безопасности, о… инструментах. Всё будет. Всё для вас. Только выполняйте свою работу. И делайте её хорошо. А в остальном… наслаждайтесь жизнью. Вы же это умеете, не так ли?       Илона смотрела на него, пытаясь понять, что скрывается за этой щедрой маской. Слишком уж всё гладко. Слишком подозрительно.       «Бесплатный сыр только в мышеловке», — пронеслось в её голове. Но отказаться она не могла. Слишком многое стояло на кону. Слишком многое зависело от её умения и хладнокровия.       — Я согласна, Герман Ефимович, — ответила она, стараясь не выдать своего внутреннего напряжения. — Но у меня есть условия. Я работаю только так, как считаю нужным. Никаких указаний, никаких ограничений. И, разумеется, полная конфиденциальность. Никто не должен знать, кто я и чем занимаюсь.       Маркушев на мгновение задумался, а затем кивнул.       — Принято. Ваша безопасность и свобода действий — это не обсуждается. Я понимаю, что в вашем деле это критически важно. Ну что же, Илона Николаевна, добро пожаловать в наш… мир. Надеюсь, наше сотрудничество будет плодотворным и взаимовыгодным. А теперь, думаю, нам стоит отметить это важное событие. Официант! Ещё шампанского!       Абрамова слабо улыбнулась, чувствуя, как в животе поднимается ледяной ком. Она знала, что вступила на скользкий путь и что с каждым своим действием закапывает себя всё глубже и глубже. Но другого выхода у неё не было. Она должна была играть по его правилам, по крайней мере, пока. А дальше… дальше посмотрим.              

***

      Сергей.       Утро Канева началось, как обычно, с чашки крепкого, обжигающего кофе. Он сидел у окна, вдыхая аромат свежесваренных зёрен, и смотрел на просыпающийся город. В этот момент на кухню вошёл Антон. Вид у него был помятый, волосы растрёпаны, а глаза красные.       — Доброе утро, — пробормотал Антон, направляясь к холодильнику.       — Доброе, — ответил Сергей, внимательно наблюдая за сыном. — Что–то случилось вчера?       Антон достал из холодильника бутылку воды и, не глядя на отца, залпом осушил её.       — Нет, всё в полном порядке, — сказал он, ставя бутылку на стол.       — Ты вчера немного перебрал, — заметил Канев, стараясь говорить как можно более нейтрально. — Я подумал, может, разговор с Василисой пошёл не по плану?       Антон, казалось, только сейчас очнулся от транса. Он повернулся к отцу и удивлённо переспросил:       — С Василисой?       — Да, мы вчера с тобой говорили о ней, помнишь? Я просто подумал, что ты из–за этого… выпил, — объяснил Сергей.       Антон замялся, словно пытаясь вспомнить вчерашний вечер.       — Нет, нет, она здесь ни при чем, — наконец сказал он и задумчиво посмотрел в окно. — А знаешь, пап, думаю, ты прав. Василиса станет отличной партией, она замечательная.       Сергей отпил кофе, стараясь скрыть улыбку.       — Я рад, что ты это понял, — сказал он, чувствуя, как в груди разливается тепло. Может быть, не всё ещё потеряно. И в жизни Антона, и в его собственной.       Канев отставил чашку, поднялся из–за стола и, подойдя к сыну, похлопал его по плечу.       — У тебя всё получится, главное – верить в любовь.       Антон молча посмотрел на отца. В его голове пронеслось одно единственное слово:       "Любовь…"       После вчерашнего, когда он увидел, как Татьяна Юрьевна с растрёпанными волосами покидала дом Анисимова, он не был уверен, что в любовь стоит верить. Хотя на что он рассчитывал? На то, что однажды взрослая, замужняя женщина обратит на него внимание?       — Наивный идиот, — прошептал он себе.       — Это ты о чём? — переспросил Канев, нахмурив брови.       — Да так, мысли вслух, не обращай внимания. Ты сейчас на работу?       — Да, — ответил Сергей, — сегодня у меня подписание договора с «GoldStars».       — С Анатолием Максимовичем? — спросил Антон, слегка удивлённый. — Я не помню, чтобы он что–то говорил мне об этом.       — Да, вчера ко мне в офис заехал его партнёр по бизнесу и предложил отличные условия. Они хотят продвинуть свой бренд на неделе моды.       — Странно, наверное, мне сегодня сообщат об этом, — пробормотал Антон, а затем, немного оживившись, добавил: — Ну ладно, пап, тебе уже пора на работу, и мне тоже пора приводить себя в порядок.       Сергей кивнул, посмотрел на часы и сказал:       — Да, ты прав. Ладно, Антон, увидимся вечером. Постарайся сегодня не переусердствовать.       Антон усмехнулся:       — Постараюсь. Удачи с контрактом!       Канев вышел из квартиры, направившись к своей машине, благо в сервисе оперативно стёрли ненавистные каракули Игоря. Он был полон надежд на предстоящую сделку с «GoldStars». Условия действительно были выгодными, и он предвкушал успешное сотрудничество.       Добравшись до офиса компании «GoldStars», расположенного в одном из самых престижных бизнес–центров города, Сергей был впечатлён масштабом и роскошью здания. Современное здание из стекла и бетона возвышалось над городом, символизируя успех и процветание. Он припарковал машину на стоянке и направился к главному входу.       На ресепшене его встретила приветливая девушка с безупречной улыбкой.       — Добрый день, Канев Сергей Васильевич. У меня назначена встреча с Фёдором Александровичем Анисимовым.       — Добрый день, Сергей Васильевич. Да, вас ждут. Пройдите, пожалуйста, в лифт, 25 этаж, — ответила девушка, указав на дверь.       Канев поблагодарил её и вошёл в лифт. Пока он поднимался на нужный этаж, успел поправить галстук и ещё раз просмотреть в памяти основные пункты договора. Двери лифта открылись, и он оказался в просторном холле, обставленном в минималистичном стиле. Его встретил секретарь Фёдора Александровича и проводил до кабинета.       Сергей вошёл в просторный кабинет Анисимова. Утро выдалось солнечным, и лучи, проникая сквозь панорамные окна, золотили строгий интерьер.       — Доброе утро, Фёдор Александрович, — произнёс Канев, пожимая руку хозяину кабинета.       — Сергей Васильевич, рад вас видеть! — Анисимов приветливо улыбнулся, приглашая гостя присесть. — Прошу, располагайтесь. Надеюсь, кофе?       — С удовольствием, — ответил Сергей, устраиваясь в удобном кожаном кресле напротив массивного стола.       Анисимов кивнул секретарю, и через мгновение на столе появились две чашки ароматного кофе и тарелка с печеньем. Несколько минут они обменивались ничего не значащими фразами о погоде и новостях, создавая непринуждённую атмосферу. Затем Анисимов перешёл к делу.       — Итак, Сергей Васильевич, все необходимые документы готовы. Юристы поработали на славу. Можем приступать к подписанию?       — Прекрасно, — кивнул Канев. — Я внимательно изучил проект договора. Все условия меня устраивают.       Фёдор открыл папку, лежавшую перед ним, и протянул Сергею два экземпляра контракта. Сергей Васильевич тщательно просмотрел каждую страницу, словно видел их впервые, хотя на самом деле знал наизусть. Убедившись, что всё в порядке, он поставил свою подпись на обоих экземплярах.       — Теперь ваша очередь, Фёдор Александрович.       Анисимов, не теряя времени, подписал документы и поставил печать компании. Обмен экземплярами произошёл быстро и без лишних слов.       — Поздравляю нас, Сергей Васильевич, — произнёс Анисимов, поднимая свою чашку кофе. — Считаю, это начало плодотворного сотрудничества.       — Я тоже на это надеюсь, Фёдор Александрович, — ответил Канев, делая глоток кофе. — Уверен, вместе мы сможем добиться потрясающих результатов.       — Что ж, тогда за успех нашего совместного проекта! — Анисимов чокнулся чашкой с Каневым. — Кстати, Сергей Васильевич, когда планируете посетить наш ювелирный дом для отбора украшений?       — Думаю, на следующей неделе, — ответил Канев. — Согласую с моими стилистами удобное время и дам вам знать. Хочу, чтобы всё прошло идеально.       — Прекрасно. Мы будем готовы принять вас в любое время. Для вас всегда открыты двери, — заверил Анисимов.       Они еще немного поговорили о деталях предстоящего показа и рекламной кампании, обсудили логистику и другие организационные вопросы. Чувствовалось, что оба настроены на серьезную и продуктивную работу. Контракт был подписан, и в воздухе витала атмосфера предвкушения успеха.       Сергей встал с кресла, благодаря за тёплый приём, и уже было направился к выходу, как вдруг обернулся.       — Фёдор Александрович, простите за нескромный вопрос, но как вы планируете провести сегодняшний вечер?       Анисимов на мгновение задумался.       — Если честно, особых планов не было. Разве что закончить пару отчётов.       Канев слегка улыбнулся.       — Тогда, возможно, у меня будет более интересное предложение. Мы как раз закончили подготовку коллекции к Неделе моды, и я был бы рад показать вам её лично. Хотелось бы услышать и ваше мнение, как нынешнего партнёра.       Фёдор заметно оживился.       — Вы меня заинтриговали, Сергей Васильевич. Мне будет очень интересно взглянуть на вашу работу.       — И ещё, — добавил Сергей, — если вас не затруднит, возьмите с собой пару ваших лучших украшений, на ваш вкус. Возможно, какие–то из них идеально подойдут к нашим нарядам. Мы могли бы попробовать подобрать сочетания уже сегодня.       Лицо Анисимова расплылось в улыбке.       — Это отличная идея! Я с удовольствием помогу вам с выбором.       — Тогда договорились, — сказал Канев. — Я буду ждать вас в своей студии сегодня вечером, часов в семь.       — Прекрасно, Сергей Васильевич. Буду ровно в семь, — ответил Анисимов, провожая Канева до двери.       Они тепло попрощались, обменявшись рукопожатиями. Канев вышел из кабинета, чувствуя, что сегодняшний день принесёт ещё много интересного.              

***

      Вечером, ровно в семь, Анисимова проводили к дверям студии Канева. Лёгкое волнение охватило его, но он собрался и уверенно постучал в дверь. Дверь открыл сам Сергей Васильевич, одетый в элегантный домашний костюм.       Сергей, казалось, жил в этой студии. Дни и ночи он проводил, корпя над эскизами, выбирая ткани, споря с закройщиками и примеряя на манекенах свои шедевры. Особенно любил он вечер, когда здание моды, наконец, пустело, унося с собой шум и суету дня. Тогда, с облегчением сбросив с себя строгий деловой костюм, он спускался в свою студию, переодевался в этот удобный домашний наряд и, словно сбросив с плеч груз ответственности, предавался творчеству. Вечернее время было его личным оазисом, моментом, когда ничто не отвлекало от полёта фантазии, когда рождались самые смелые и дерзкие идеи. Именно в эти часы, под мерцающий свет настольной лампы, Канев чувствовал себя настоящим творцом, свободным от условностей и ограничений.       — Фёдор Александрович, рад вас видеть! Проходите, не стесняйтесь.       Анисимов вошёл в просторное помещение, оформленное в современном стиле. В центре комнаты стоял большой стол, уставленный эскизами и образцами тканей. Вокруг располагались манекены, одетые в различные наряды.       — У вас потрясающая студия, — восхищённо произнёс Фёдор. — Чувствуется творческая атмосфера.       — Спасибо, — улыбнулся Канев. — Я старался создать здесь пространство, где можно свободно творить. Но давайте не будем терять времени. Вы принесли украшения?       Анисимов открыл небольшой кейс, который держал в руках, и достал несколько изысканных изделий.       — Я отобрал самые интересные экземпляры, на мой взгляд. Здесь есть и классические бриллиантовые колье, и современные броши с цветными камнями.       Канев внимательно осмотрел украшения, поднося их к свету и рассматривая под разными углами.       — Очень интересно. Чувствуется ваш вкус. А что касается вашего сегодняшнего наряда… должен признать, вы умеете произвести впечатление. Этот бархатный пиджак глубокого синего цвета идеально подчёркивает вашу фигуру. И галстук подобран безупречно.       Анисимов слегка покраснел от комплимента. Ему редко приходилось слышать комплименты от мужчин. В мужском обществе, как правило, не принято было расточать любезности друг другу. Большая часть его жизни прошла в окружении женщин, и он прекрасно знал, какое влияние лесть оказывает на них. Но комплименты Канева звучали как–то иначе, искренне, вызывая в Фёдоре странное, непривычное чувство. Возможно, всё дело было в слухах о нетрадиционной ориентации Сергея Васильевича. Анисимов не имел ничего против этого, но… сам факт заставлял его ощущать лёгкое смущение и любопытство одновременно. Он откашлялся, стараясь скрыть замешательство.       — Спасибо, Сергей Васильевич. Я старался. Хотел соответствовать моменту.       — И вам это удалось, — кивнул Канев. — Знаете, Фёдор Александрович, я всегда считал, что в мужчине важна не только одежда, но и внутренняя харизма. И в вас она, безусловно, присутствует. Вы интересный человек.       — Вы слишком добры, — смущённо ответил Анисимов.       — Ничуть, — возразил Канев. — Я всегда говорю то, что думаю. А сейчас, предлагаю перейти к делу. Давайте попробуем подобрать украшения к нашим нарядам. У меня есть несколько идей.       Канев подвёл Анисимова к манекену, облачённому в вечернее платье из струящегося шёлка цвета слоновой кости. Он взял со стола длинную нить жемчуга и приложил к вырезу платья.       — Как вам кажется? — спросил он, наклонив голову набок. — Мне кажется, жемчуг идеально подчеркнёт нежность ткани и благородство оттенка.       Анисимов внимательно посмотрел.       — Да, пожалуй, вы правы. Жемчуг – это беспроигрышный вариант. Но может быть, стоит попробовать что–то более смелое? У меня есть колье с сапфирами.       — Сапфиры? Интересно… — Канев задумался. — Покажите.       Анисимов достал из кейса колье с крупными сапфирами, окружёнными бриллиантами. Сергей приложил колье к платью.       — Да… это уже звучит более интересно, — пробормотал он. — Сапфиры придают платью глубину и загадочность. Но мне кажется, нужно что–то… ещё.       Он отошёл от манекена и подошёл к столу, где лежали образцы тканей. Взял отрез тончайшего кружева и накинул его на плечи манекена.       — Вот! Теперь совсем другое дело. Кружево добавляет образу лёгкости и воздушности. А сапфиры… они становятся ярким акцентом.       — Вы гений, Сергей Васильевич, — восхищённо произнёс Анисимов.       Канев усмехнулся.       — Просто я люблю свою работу. А теперь… давайте посмотрим на это платье.       Он указал на манекен, одетый в платье из тёмного бархата с глубоким декольте.       — Здесь нужна брошь. Что–нибудь яркое, запоминающееся.       Фёдор достал из кейса несколько брошей. Сергей внимательно их осмотрел.       — Вот эта! — воскликнул он, указав на брошь в виде экзотической птицы, инкрустированную рубинами и изумрудами. — Она идеально подойдёт к бархату. Создаст необходимый контраст.       Затем Канев взял кусок атласной ткани, нежно погладил её рукой и посмотрел на Фёдора.       — Вы когда–нибудь чувствовали, как ткань говорит с вами? — спросил он тихо. — У каждой своя история, свой характер.       Он протянул ткань Анисимову.       — Попробуйте.       Фёдор неуверенно взял ткань и провёл по ней пальцами. Он почувствовал её гладкость, прохладу.       Внезапно Канев положил свою руку поверх его. Анисимов вздрогнул. Их руки, накрытые тканью, лежали одна на другой. Сергей был слишком близко, его дыхание щекотало шею Фёдора.       — Правда, она прекрасна? — почти прошептал мужчина.       Анисимов не мог оторвать взгляд от их рук.       — Да… — пробормотал он. — Действительно, прекрасна.       Сергей убрал руку.       — Простите, — сказал он, слегка покраснев. — Увлёкся. Просто хотел показать вам, как я чувствую ткань.       Он отошёл на шаг, давая Анисимову немного пространства.       — Давайте продолжим, — предложил он, стараясь говорить непринуждённо. — У меня есть ещё несколько идей.       Канев ещё несколько раз подходил к Фёдору слишком близко, как бы невзначай касаясь его плеча или руки, но каждый раз отступал, извиняясь за свою неуклюжесть. Он рассказывал о своих планах, о новых коллекциях, о том, как важно чувствовать моду, как важно быть смелым и не бояться экспериментировать. Он говорил с увлечением, его глаза горели энтузиазмом. Анисимов слушал его, завороженный. Он чувствовал, как между ними нарастает какое–то напряжение, какое–то необъяснимое притяжение. Он не понимал, что происходит, но ему было интересно. И страшно одновременно.       — Ну что же, — Сергей хлопнул в ладоши, словно отгоняя наваждение, — думаю, на сегодня достаточно. Мы проделали огромную работу. Вы помогли мне взглянуть на вещи под новым углом, Фёдор Александрович. Спасибо вам.       Он протянул руку для прощания. Анисимов пожал её, чувствуя, как ладонь Канева чуть дольше обычного задерживается в его руке.       — И вам спасибо, Сергей Васильевич. Я получил огромное удовольствие. Надеюсь, мои идеи оказались полезными.       — Более чем, — улыбнулся Канев. — Уверен, показ пройдёт с триумфом. И, знаете, Фёдор, я думаю, это только начало нашего сотрудничества. У вас прекрасный вкус и… несомненный талант.       Эти слова прозвучали как обещание. Анисимов почувствовал, как в груди разгорается надежда. Не только на успешный показ, но и на что–то большее, может быть дружба? Канев же разглядел в нём не просто помощника, но и родственную душу, человека, разделяющего его страсть к красоте и моде. Возможно, это был шанс. Шанс реализовать свои собственные, долго вынашиваемые замыслы, о которых он пока боялся говорить вслух.       Сергей проводил Фёдора до двери, ещё раз поблагодарил и, наконец, остался один. Он обвёл взглядом мастерскую, полную тканей, эскизов и полуготовых нарядов. Подошёл к манекену в бархатном платье, поправил брошь в виде экзотической птицы, словно убеждаясь в правильности своего выбора. И в этот момент дверь распахнулась.       Канев обернулся, ожидая увидеть Фёдора, возможно, вернувшегося с каким–то вопросом. Но в дверях стоял Игорь.       — Что, уже нашёл мне замену? — произнёс он злобно, с вызовом глядя на Канева.       Лицо Игоря было искажено ревностью и яростью. Сергей похолодел. Он медленно подошёл к стене, где располагалась кнопка вызова охраны.       — Можешь даже не пробовать, — усмехнулся Игорь, заметив его движение. — Мой друг сегодня сидит в охране. Он знает о нашей… связи. И я попросил его отключить на время камеры. Так что тебе никто не поможет, Серж.       Игорь стремительно бросился на Сергея. Удар пришёлся в лицо, отбросив мужчину к стене. Тот попытался подняться, но Игорь уже навис над ним, продолжая наносить удары. В мастерской раздались приглушённые стоны и звуки борьбы.       — Я тебе покажу, сука, как бросать меня! Думал, я просто так уйду? Думал, я оставлю тебя в покое?! — выкрикивал Игорь, нанося удар за ударом. Кровь заливала лицо Сергея, он пытался закрыться руками, но силы быстро покидали его. — Ты у меня ещё взвоешь, жалкий пидор! Будешь знать, как использовать меня!       Сергей чувствовал, как уплывает сознание. Всё плыло перед глазами, тело не слушалось. Он пытался что–то сказать, молить о пощаде, но из горла вырывались лишь хрипы. Единственное, о чём он сейчас думал, это о том, что всё кончено. Он не боец, он не умеет драться, он никогда не был готов к такому. Его оружие – слово, красота, талант – сейчас бесполезны против грубой физической силы и слепой ярости. Оставалось лишь ждать, когда Игорь выплеснет свою злобу и, возможно, оставит его в живых.       Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возник Фёдор. Он действительно что–то забыл и решил вернуться, но вместо рабочей обстановки увидел страшную картину: какой–то парень избивал Сергея. Не раздумывая ни секунды, Анисимов бросился на помощь.       — Ты что творишь, урод?! — закричал он, пытаясь оттащить Игоря от лежащего на полу Сергея.       Игорь, ошарашенный неожиданным появлением Фёдора, попытался отмахнуться от него, но Анисимов успел схватить его за руку. Началась отчаянная борьба. Фёдор, хоть и не обладал богатырской силой, был полон решимости защитить Сергея. Он понимал, что на его глазах происходит ужасная несправедливость, и не мог остаться в стороне.       Игорь оттолкнул Фёдора, тот едва удержался на ногах. Ярость Игоря переключилась на нового противника.       — Ах ты, сукин сын! Тоже к нему захотел?! Сейчас и тебя научу! — прорычал Игорь, бросаясь на Фёдора.       Анисимов увернулся от удара и попытался контратаковать. Он бил наугад, стараясь попасть в лицо Игоря. Завязалась грязная, яростная драка. Они толкались, падали, поднимались, хватали друг друга за одежду. В ход шло все: кулаки, локти, колени. Ткани и эскизы летели во все стороны, мастерская превратилась в поле боя. Фёдор понимал, что он уступает Игорю в силе, но не сдавался. В его глазах горел огонь праведного гнева и решимости. Он должен был остановить это безумие, спасти Сергея.       Игорь замахнулся, намереваясь нанести решающий удар, но Фёдор, собрав последние силы, увернулся и резко выставил ногу. Игорь споткнулся и рухнул на пол, больно ударившись головой о край стола. Он замер на мгновение, а затем, застонав, попытался подняться. Анисимов, воспользовавшись заминкой, навалился на него сверху, прижав к полу. Он понимал, что долго так не продержится, поэтому действовал быстро и решительно. Собрав всю свою ярость и отчаяние, он нанёс несколько коротких, но сильных ударов в лицо Игоря. Тот зарычал, попытался вырваться, но мужчина держал крепко. Почувствовав, что силы покидают его, парень сдался. Он перестал сопротивляться и лежал, тяжело дыша, глядя в потолок. Фёдор, убедившись, что опасность миновала, отпустил его. Игорь, не теряя ни секунды, вскочил на ноги и бросился к двери. Он вылетел из мастерской, как ошпаренный, оставив за собой хаос и разрушение.       Анисимов, тяжело дыша, подошел к Сергею. Тот лежал на полу, весь в крови, с трудом открывая глаза.       — Сергей Васильевич, как вы? — с тревогой спросил Фёдор, опускаясь на колени рядом с ним.       Канев с трудом приподнялся на локте.       — Фёдор… вы… вы спасли меня, — прошептал он, с трудом выговаривая слова. — Спасибо…       — Сейчас не время для благодарностей. Нам нужно в больницу.       — Нет… нет, никакой больницы, — слабо возразил Сергей. — Не сейчас… Не перед Неделей моды. Вы не представляете, какой это будет скандал… для жёлтой прессы…       Фёдор нахмурился. Он понимал опасения Канева, но здоровье было важнее.       — Но у вас кровь… вам нужна помощь…       — Я… я справлюсь. Просто помогите мне встать.       Фёдор осторожно помог Сергею подняться. Тот покачнулся, но устоял на ногах, опираясь на плечо Фёдора.       — Кто это был? — тихо спросил Анисимов, стараясь не потревожить раны Сергея.       Сергей вздохнул и закрыл глаза.       — Это… это Игорь. Мой… бывший любовник.       Фёдор удивлённо приподнял брови. Слухи ходили разные, но он не придавал им значения. Теперь же всё встало на свои места. Впрочем, эта информация не вызвала в нём ни отвращения, ни осуждения. Скорее, даже наоборот, он почувствовал странный интерес к этой запутанной истории.       — Вот как, — задумчиво произнёс Анисимов. — Бывший, значит… Теперь понятно.       Фёдор бережно поддерживал Сергея, чувствуя, как тот дрожит всем телом. Кровь продолжала сочиться из рассечённой брови и разбитой губы, пачкая его рубашку.       — Давайте я обработаю раны хоть чем–нибудь, — предложил Анисимов, оглядывая захламлённую мастерскую в поисках аптечки.       — Не стоит… — прошептал Сергей. — Просто… просто отвезите меня домой. Мне нужно принять душ и… прийти в себя.       Фёдор, видя его состояние, не стал спорить. Он понимал, что сейчас Каневу нужен покой и, возможно, возможность разобраться в произошедшем наедине. Аккуратно поддерживая Сергея, он вывел его из мастерской и помог дойти до своей машины.       В салоне автомобиля повисла тишина. Сергей откинулся на сиденье, закрыв глаза. Фёдор молча вёл машину, стараясь не потревожить его. Он понимал, что сейчас любое слово будет лишним. Лишь изредка поглядывал на Сергея, убеждаясь, что тому не становится хуже.       Подъехав к дому Канева, Фёдор заглушил двигатель.       — Приехали, — тихо сказал он.       Сергей открыл глаза и слабо улыбнулся.       — Спасибо, Фёдор Александрович. Вы… вы очень мне помогли.       — Не за что. Я рад, что успел вовремя.       Фёдор вышел из машины и обошёл её, чтобы помочь Сергею выбраться. Тот с трудом поднялся и, опираясь на Фёдора, медленно пошёл к подъезду.       — Может быть, вам помочь дойти до квартиры? — предложил Анисимов, видя, как трудно даётся Сергею каждый шаг.       — Буду очень признателен, — ответил Канев.       Они медленно поднялись на лифте на нужный этаж. У двери квартиры Сергей остановился, тяжело дыша. Он достал из кармана ключ дрожащей рукой и попытался открыть замок, но пальцы не слушались.       — Дайте я, — предложил Фёдор, выхватывая ключ из его руки. Он легко открыл дверь и посторонился, пропуская Сергея вперёд.       Квартира Канева оказалась просторной и стильной, с высокими потолками и большими окнами, из которых открывался вид на город. В воздухе витал тонкий аромат дерева и свежих цветов.       — Проходите, — пригласил Сергей, направляясь в сторону ванной комнаты. — Я… я сейчас приду в себя и… и мы поговорим.       — Хорошо, — ответил Анисимов, оглядываясь по сторонам. Он чувствовал себя немного неловко в этой ситуации, но старался не показывать этого.       Через некоторое время Канев вышел из ванной, одетый в шёлковый халат. На его лице ещё виднелись следы побоев, но он выглядел немного лучше, чем прежде.       — Простите, что заставил вас ждать, — сказал он, опускаясь в кресло. — Хотите чаю или кофе?       — Спасибо, не стоит. Я, наверное, пойду. Вам нужно отдохнуть.       — Нет–нет, посидите ещё немного, — возразил Сергей. — Мне нужно с кем–то поговорить.       Анисимов, видя его настойчивость, согласился остаться. Он сел напротив Сергея и выжидающе посмотрел на него.       — Расскажите мне… что произошло? — попросил Фёдор.       Сергей вздохнул и закрыл глаза.       — Это долгая история, — сказал он тихо. — И очень неприятная. Игорь… он был моей ошибкой. Я думал, что люблю его, но… я ошибался. Он оказался… другим человеком.       Фёдор молча слушал, не перебивая. Он понимал, что Сергею нужно выговориться, и готов был быть его внимательным слушателем. Он и подумать не мог, что случайное возвращение в мастерскую обернётся для него продолжением знакомства и откроет дверь в совершенно другой мир, полный страстей, интриг и опасностей. И, как ни странно, этот мир его привлекал.       

***

      Нина.       Всю ночь Нину преследовало одно и то же. В снах её снова и снова касались нежные, но властные руки. Она чувствовала тёплое дыхание на своей коже, ощущала на себе жаркий, требовательный язык. Запах Виктории, смесь дорогих духов и чего–то дикого, первобытного, заполнял собой всё пространство, не давая дышать. Каждый сон заканчивался одинаково: взрывом неконтролируемого удовольствия, криком, и последующей, мучительной пустотой.       Она проснулась в холодном поту, сердце бешено колотилось в груди. Липкий шёлк простыней неприятно прилипал к телу. Нина откинулась на подушку, пытаясь унять дрожь. Ощущения были настолько яркими, будто всё происходило на самом деле, секунду назад.       Заставляя себя прийти в себя, она посмотрела на часы. 4:37 утра. Снова этот мучительный, липкий сон. Вздохнув, женщина откинула одеяло и встала с кровати. Сон, как наждачкой, прошёлся по её нервам, и заснуть снова было невозможно.       В ванной комнате холодная вода немного привела её в чувство. Она долго смотрела на своё отражение в зеркале. Глаза казались запавшими, а на щеках играл нездоровый румянец.       — Чёрт возьми, Веселова, — прошептала она себе, — Что ты натворила?       Она отвернулась от зеркала и облокотилась на раковину, глядя в пустоту.       — Отношения…       От этого слова её передёрнуло.       — Какие к чёрту отношения? С Викторией? Это безумие.       Она прекрасно знала, что подобные связи ни к чему хорошему не приведут. Виктория была её клиенткой, её сабмиссивной. Эта грань не должна была быть нарушена. Да, Виктория была чертовски привлекательной, и мало кому удавалось загнать Веселову в угол. Но Нина, закалённая годами практики доминирования, не могла позволить себе потерять контроль.       — Хватит, — твёрдо сказала она себе. — Это была ошибка. Больше этого не повторится.       Нина приняла решение. Она будет избегать Викторию. Во всяком случае, пока не сможет смотреть ей в глаза без этого безумного желания, которое охватывало её всякий раз, когда она вспоминала ту дамскую комнату. Это было необходимо для её собственного блага, для её профессиональной репутации, и, возможно, даже для её рассудка.       К восьми Веселова, как обычно, подъехала к неприметной двери в подземелье. Дверь открыл Родион, неизменно вежливый и немногословный.       — Доброе утро, Нина Святославовна, — пробасил он, пропуская её внутрь.       Нина сдержанно кивнула, снимая с себя куртку. За Родионом маячила уставшая Ника, которая ещё не успела уехать домой после ночной смены.       — Здравствуйте, Нина Святославовна! — поздоровалась Ника, внимательно изучая лицо начальницы. — Неважно выглядите. Может, кофеёчку?       Нина повесила куртку на вешалку и обернулась.       — Да, не помешает, Ник. Спасибо.       Вероника улыбнулась и пошла к кофемашине.       — Как прошла встреча Кати с Романовым?       Ника, наливая кофе, ответила:       — Превосходно! Господин Романов, конечно, немного огорчился, что вы не смогли его принять, но после сеанса с Катериной заплатил вдвое больше.       Веселова кивнула, принимая из рук Ники горячий напиток.       — Катя молодец. Напомни мне выписать ей премию, — сказала Нина, сделав глоток обжигающего кофе. — А вообще, что у вас тут происходило за ночь? Всё ли в порядке?       Ника с Родином переглянулись.       — Ну… — начал Родион, прокашливаясь. — Был один инцидент, незначительный.       — Что за инцидент? Говори прямо, Роди, ты же знаешь, я не люблю недомолвок.       — Да там… малец опять приходил, этот… ну, с которым вы в прошлый раз были. Ломился в дверь, кричал что–то. Я, как вы и велели, прогнал его. Объяснил, что вход воспрещён.       Веселова остановилась, нахмурившись.       — Паша? Опять? Что он хотел?       — Говорил, что ему нужно с вами поговорить, что это очень важно, — ответил Родион, пожимая плечами. — Но вы же сказали…       — Да, да, я помню, что сказала, — оборвала его Нина, массируя виски. — И правильно сделал, что прогнал. Но чёрт возьми… Только Пашеньки сейчас и не хватало для полного счастья.       Она прошла к своему кабинету, чувствуя, как раздражение нарастает. Почему именно с ней последнее время происходят неприятности? Сначала этот Паша, который никак не мог успокоиться, теперь Виктория, со своими… играми. Казалось, будто все посходили с ума. Даже Родион, с его вечной преданностью, казался сегодня каким–то дёрганым.       Войдя в кабинет, Веселова бросила сумку на стол и упала в кресло с недопитой чашкой кофе.       — Что за бардак творится в моей жизни? — подумала она. — Нужно взять всё под контроль. И начать, пожалуй, с Виктории.       Она достала телефон и набрала номер Ники.       — Ник, слушай, ещё кое–что.       — Да, Нина Святославовна, — ответила Ника, её голос звучал немного приглушённо.       — Виктория, моя постоянная клиентка… убери её из моего списка.       В трубке повисла короткая пауза.       — Убрать? То есть, больше её не принимать?       — Принимать. Просто… распредели её к кому–нибудь из наших. Я больше не могу с ней работать.       Вероника, казалось, что–то обдумывает. Затем, после короткого молчания, ответила:       — Хорошо, Нина Святославовна. Я всё поняла. Сделаю, как скажете. Больше вы с госпожой N не работаете, я передам её Кате или Свете.       — Вот и отлично, — пробормотала Нина, кладя трубку. Одной проблемой меньше. Вот только…       Она замерла, внезапно осознав одну неприятную деталь. Подарок от Виктории. Тот самый изысканный комплект нижнего белья. Курьер назвал её полные инициалы. И адрес доставки был указан её, домашний. Значит Виктория знала о ней больше, чем хотелось бы Нине.       Веселова откинулась на спинку кресла, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Она была невнимательна. Чудовищно невнимательна. Ведь откуда Паше знать её инициалы и адрес проживания? Кто слил бы ему эту информацию? Официант из ресторана, конечно, запомнил её имя, но не более. А вот Виктории, с её связями и влиянием, получить подобные сведения не составило бы никакого труда.       Где были её мозги? Где её знаменитая интуиция? Как она могла думать, что обычный официант способен организовать встречу в таком дорогом ресторане? Это было нелогично, слишком сложно для его возможностей.       Оставался лишь один, мучительный вопрос: зная, что за всем стоит Виктория, согласилась бы Нина прийти? Ответ был очевиден. Нет. Она бы ни за что не позволила себе встречи с клиентом вне стен подземелья. Игры с Викторией оказались гораздо более непредсказуемыми и опасными, чем с каким–то там несчастным официантом, одержимым желанием обладать ею.       Придя в тот ресторан, Веселова сама себя загнала в ловушку. Ловушку, сплетённую из её собственных желаний и слабостей. Она позволила себе на секунду расслабиться, потерять бдительность, и поплатилась за это. Теперь она пожинает плоды своей ошибки, создавая себе всё новые и новые проблемы.              

***

      Первым на сегодня клиентом был робкий финансист, искавший лишь унижения. Нина, обычно получавшая удовольствие от доминирования, сегодня просто отстранённо выполняла свою работу. Она заставляла его ползать, выпрашивать прощения за несуществующие грехи, но её мысли были далеко. Виктория… Её лицо, её уверенный взгляд, её прикосновения жгли память. Финансист что–то бормотал, но Нина слышала лишь эхо чужого голоса, более властного и опасного: «Мы обе играем. Вопрос лишь в том, кто лучше…»       Второй клиент, напротив, был опытным и требовательным. Он хотел боли, изощрённой и жестокой. Нина старалась сосредоточиться, вспомнить все техники, все приёмы, которыми владела в совершенстве. Она хлестала его плетью, оставляя багровые следы на коже, прислушивалась к его стонам, но всё это казалось каким–то механическим, лишённым души. Образ Виктории застилал ей разум, превращая всё происходящее в тусклую пародию на настоящую страсть. Звонок. Нина глянула на экран телефона, лежавшего на столике. «Виктория». Она отвернулась. Продолжила сессию.       Третий клиент был новеньким, взволнованным и робким. Он пришёл с конкретным фетишем – хотел, чтобы Нина наказывала его розгами, заставляя вспоминать детские грехи. Обычно, Веселова любила играть эту роль – строгой учительницы. Сегодня ей это казалось фарсом. Она автоматически повторяла нужные фразы, наносила удары, стараясь не думать о том, что на самом деле хотела бы сейчас делать – сорвать все эти маски и позволить себе просто почувствовать. Ещё один звонок от Виктории остался без ответа.       Последний клиент на сегодня, довольно известный политик, как обычно желал лишь повиновения и признания власти Нины над собой. Раньше она получала наслаждение от того, что влиятельный человек у её ног, просит милости. Но не сейчас. Он казался ей жалкой пародией на силу и власть, особенно в сравнении с той, что излучала Виктория. Когда он лежал на коленях, целуя её руку, Нина думала лишь о том, как хотела бы сейчас оказаться рядом с Викторией, чтобы та сказала ей, что делать. Телефон снова завибрировал. Она не взглянула. После сеанса, когда Родион проводил мужчину, она первым делом поместила Викторию в чёрный список номеров.       Веселова вернулась в свой кабинет, чувствуя себя совершенно опустошённой. Ни один из клиентов не смог отвлечь её от навязчивых мыслей об этой женщине. Каждая боль, каждое унижение, каждая фантазия лишь подчёркивали её собственную уязвимость. Она поняла, что должна что–то сделать. Каким–то образом вернуть себе самообладание, и единственный проверенный способ – переключить внимание на игру.              

***

      Попрощавшись с уставшими сотрудниками, чьи лица хранили секреты многих ночей, Нина вышла из тёмного царства подземелья. За ней со скрипом, будто вздыхая, закрылась массивная дверь. Воздух ночного города показался глотком свободы после спёртого воздуха комнат, пропитанных страстью и подчинением. Усталость давила на плечи, а в голове всё ещё пульсировал образ Виктории. Она направилась к своему автомобилю, собираясь уже открыть дверь, когда из–за машины неожиданно возник Павел.       — Здравствуйте, Нина, — прозвучал его голос, смущённый и робкий. Веселова замерла. — Я… я не могу вас забыть. После той ночи я совсем потерял голову. Вы мне нужны, Нина.       Его взгляд был полон отчаяния и какой–то безумной надежды.       Нина усмехнулась.       — Пашенька, милый, тебе всего двадцать пять. Забудь. Это была ошибка. Одна ночь, и только. У нас ничего не может быть. Я гораздо старше тебя. Не тешь себя иллюзиями.       Она намеренно говорила резко, стараясь причинить боль.       — Я богата, успешна, цинична. Ты просто мальчик. Я использую тебя и выброшу, как старую перчатку. Тебе это надо?       В его глазах вспыхнула боль. Он шагнул к ней, схватил за плечи и прижал к машине. Его губы жадно накрыли её губы.       Нина оттолкнула его с яростью, какой не ожидала от себя. Инстинктивно ударила коленом в пах. Павел согнулся пополам, издавая хриплый стон. Веселова молниеносно забралась в машину, заблокировала двери. Павел, корчась от боли, поднял голову и его лицо исказила гримаса ярости. Он начал колотить кулаками по стеклу, его глаза горели безумием.       — Сука! — прорычал он. — Я тебя достану! Ты будешь моей!       Нина, дрожа от отвращения и страха, завела мотор и резко сорвалась с места, оставив позади озлобленного, маниакального официанта. В зеркале заднего вида она видела, как он всё ещё стоит на тротуаре, проклиная её. И тогда она поняла – всё зашло слишком далеко.       Веселова гнала по ночному городу, словно за ней гнались демоны. Красные огни светофоров проплывали мимо, как размытые мазки краски на холсте безумия. Она вцепилась в руль побелевшими пальцами, пытаясь удержать ускользающее самообладание. Дыхание было прерывистым, сердце колотилось в груди, словно пойманная птица. Образ Павла, искажённого яростью, преследовал её в зеркале заднего вида, въедаясь в сознание словно кислота.       Внезапно перед глазами всплыло другое лицо, искажённое злобой и похотью. Чужие руки, грубые и сильные, сжимающие её хрупкое тело. В ушах зазвенел мерзкий смех. Холодный пот прошиб её. Нина резко ударила по тормозам, едва не врезавшись в стоящую впереди машину. Сигнал клаксона пронзил ночную тишину, возвращая её в реальность. Она снова нажала на газ, стараясь отогнать кошмарные видения.       Воспоминание, которое она так тщательно прятала в глубинах памяти, вырвалось наружу, отравляя настоящее. Снова и снова она прокручивала в голове: мужчины, все мужчины – одинаковые. Они берут, не спрашивая, они ломают, не задумываясь. Они лицемеры, жаждущие власти и подчинения. Именно поэтому она и создала своё подземелье – место, где можно наказывать их, использовать, контролировать. Место, где она могла отыграться за всю ту боль, которую они причинили ей. Она физически ощущала отвращение к ним, ко всем этим похотливым извращенцам, считающим себя хозяевами мира.       Городские огни мелькали за окном, но Веселова их не видела. Перед глазами теперь встали лица мужчин, пытавшихся её сломить. Мужчин, которые хотели её использовать, обобрать, подчинить. Её первый «возлюбленный», выклянчивающий деньги на «бизнес», а потом исчезнувший с ними в неизвестном направлении. Её бывший шеф, предлагавший «повышение» в обмен на «благосклонность». И вот, теперь Павел, наивный юнец, уверенный, что имеет право на её тело.       Она крепче сжала руль. Ни один мужчина больше не переступит порог её спальни. Никогда. Её тело – это её крепость, и она не позволит никому её захватить. Её подземелье – её мир, где она сама устанавливает правила игры. И если кому–то захочется поиграть, он заплатит сполна. Потому что они все заслуживают наказания. Все до единого…       — Возьми себя в руки, Нина, — прошептала она одними губами, стараясь унять дрожь в теле. — Прошлое не повторится. Ты сильная, ты справишься.       Она твердила это как мантру, как заклинание, способное отогнать преследующие её кошмары.       Подъехав к своему дому, Веселова заглушила мотор и, словно механическая кукла, направилась к подъезду. Внутри квартиры она сорвала с себя одежду и, не раздумывая, бросилась в душ. Жёсткая мочалка нещадно тёрла кожу, доводя её до красноты. Она пыталась смыть с себя не только грязь, но и липкое чувство отвращения, ощущение чужих рук, чужого взгляда. Ей казалось, что это поможет избавиться от мерзкого оцепенения, сковавшего всё тело. Но чем сильнее она тёрла, тем отчётливее становились воспоминания.       Она упала на колени, прямо на кафель, и разрыдалась. Слёзы жгли кожу, смешиваясь с водой, стекающей по лицу. Казалось бы, ничего ужасного не случилось. По крайней мере, ничего ужаснее того, что она уже пережила. Но эта короткая сцена, эта вспышка ярости в глазах Павла, эта его безумная клятва – всё это словно выбило почву из–под её ног, обнажив зияющую пропасть старых ран.       Она долго стояла перед зеркалом, всматриваясь в своё отражение. Глаза покраснели от слёз, губы дрожали. Но постепенно, словно накладывая грим, на её лицо возвращалось привычное выражение. Она снова стала той самой Веселовой, богатой, успешной и циничной. Это было проще, чем жалеть себя, проще, чем признать свою уязвимость. Маска суки, холодной и неприступной, давно приросла к её коже. И сегодня она надела её снова, чтобы защититься от мира, полного мужчин, готовых причинить ей боль.       Выйдя из душа, Нина накинула махровый халат и направилась в гардеробную. Там, словно доспехи, ждал её строгий деловой костюм – чёрные брюки, белая рубашка, приталенный пиджак. Никаких намёков на женственность, только власть и контроль. Она быстро надела его, ощущая, как маска безразличия вновь сковывает её лицо. Веселова умела играть, играть чужими жизнями, и жизнь научила её быть безжалостной. Алина, конечно, не была мужчиной, но и проигрывать Нина не собиралась. Она ввязалась в эту игру и намерена её закончить.       Женщина села за руль и выехала как раз вовремя. Конец рабочего дня в клинике. Она надеялась перехватить медсестру прямо у входа.       Припарковавшись напротив клиники, Веселова приглушила свет фар и стала ждать. Сердце бешено колотилось, но на лице ни один мускул не дрогнул. Она наблюдала за дверями клиники, словно хищник, выслеживающий добычу. Внутри неё кипела смесь страха, отвращения и неутолимой жажды снова почувствовать, что всё под контролем.       Но, вместо Алины из дверей клиники выпорхнула Илона. Та спешила к своей машине, кутаясь в пальто. Веселова невольно залюбовалась её грацией, почти неземной лёгкостью. Внезапно Нина приняла решение, просигналила. Абрамова вздрогнула и отскочила от машины, окинув её испуганным взглядом. Нина открыла окно, и на лице Илоны отразилось удивление.       Веселова почувствовала необъяснимую радость, увидев Илону. Рядом с этой женщиной она всегда ощущала себя… хорошо. Даже когда та была всего лишь клиенткой. Возможно, именно поэтому Веселова позволила Абрамовой стать её подругой. Иногда, очень редко, её посещали мысли о большем, о близости, выходящей за рамки дружбы. Но Нина пресекала эти порывы на корню. Она всегда говорила Илоне, что не спит со своими клиентами, но дело было не только в этом. Нина боялась потерять Абрамову. Боялась разрушить хрупкое равновесие их отношений. Поэтому держала её на расстоянии вытянутой руки.       — Нина? Что ты здесь делаешь? — спросила Илона.       Веселова окинула её оценивающим взглядом, наслаждаясь смятением в её глазах.       — Да вот, решила всерьёз заняться твоей медсестричкой, — произнесла Нина с нарочитой небрежностью.       Нина заметила, как лицо Илоны мгновенно помрачнело.       — Играй, — сухо ответила она, — только смотри не заиграйся.       Абрамова резко развернулась, села в свою машину и, сорвавшись с места, исчезла в вечернем потоке. Нина проводила её взглядом, чувствуя нарастающее замешательство. Что это было? Почему Лончик так отреагировала? Они всегда играли, всегда плели интриги, и раньше это не вызывало у подруги подобного раздражения. Может быть, у неё просто был плохой день. Веселова достала телефон, собираясь набрать номер Илоны и попросить объяснить её внезапную перемену настроения, но не успела. В этот момент из клиники вышла Алина. Веселова быстро сунула телефон обратно в карман и направилась к девушке. Она лукаво улыбнулась, почувствовав себя настоящей охотницей, загнавшей дичь в угол. Веселова подошла к девушке, слегка наклонившись вперёд, как хищник, готовый к прыжку.       — Добрый вечер, Алина, — промурлыкала Нина, наслаждаясь тем, как девушка вздрогнула. — Я вижу, моё появление произвело на тебя впечатление.       — Здравствуйте, Нина Святославовна, — пролепетала Алина, заметно нервничая. — Что вы здесь делаете?       Нина приблизилась ещё на шаг, сокращая дистанцию до опасной близости.       — Я здесь ради тебя, дорогая, — прошептала она, глядя прямо в глаза медсестры. — С тех пор, как мы познакомились, я не могла выбросить тебя из головы. Каждую секунду я думаю о том, как бы мне встретиться с тобой снова.       Алина покраснела, смущённо отведя взгляд.       — Ради меня? — переспросила она, запинаясь. — Но зачем?       Нина коснулась её руки кончиками пальцев, вызывая лёгкую дрожь.       — Я хочу узнать тебя лучше, Алиночка. Хочу понять, что скрывается за этой невинной маской. — Она говорила медленно, вкрадчиво, словно гипнотизируя свою жертву. — Не хочешь ли поужинать со мной сегодня вечером? Я знаю отличное место.       Алина замялась. Она хотела отказаться. Боялась этой женщины, её пронзительного взгляда, её уверенности. Но сегодня был ужасный день. Илона Николаевна избегала её весь день, а потом накричала во время операции, обвинив в невнимательности. Сердце Алины горело обидой и желанием отомстить. И эта огненная женщина, с её явным интересом, казалась идеальным орудием.       — Хорошо, — тихо ответила Рябова, стараясь не смотреть Нине в глаза. — Я согласна.       В глубине души она знала, что совершает ошибку, но соблазн был слишком велик. Ей хотелось увидеть лицо Абрамовой, когда та узнает, с кем она провела этот вечер. Это будет её маленькая, но сладкая месть.       Веселова довольно кивнула и открыла дверцу автомобиля. Алина, словно загипнотизированная, последовала за ней. Она села на мягкое кожаное сиденье, стараясь держаться прямо, но руки выдавали её волнение. Пальцы нервно теребили подол платья. Нина, тронувшись с места, бросила мимолетный взгляд на медсестру и едва заметно усмехнулась. Заметив дрожь в руке девушки, она нежно накрыла её своей ладонью, положив её на колено.       — Расслабься, дорогая, — прошептала Нина, — ты вся дрожишь.       Всю дорогу Алина молчала, лишь изредка бросая украдкой взгляды на Веселову. Наконец, набравшись смелости, спросила:       — Нина Святославовна, чем я могла так привлечь ваше внимание? Буду честна, вы… вы меня пугаете.       Нина, не отрывая взгляда от дороги, задумчиво ответила:       — Тебя пугает моя откровенность, моя прямота. Я вижу в тебе то, чего не видят другие. И да, ты меня заинтересовала. Твоя невинность, смешанная с желанием бунтовать – гремучая смесь.       Машина плавно остановилась у шикарного ресторана. Веселова повернулась к Рябовой, нежно провела кончиками пальцев по её щеке и прошептала:       — Алиночка, я последняя, кого тебе стоит бояться. Единственное, чего действительно стоит бояться, это своих желаний. Они могут привести тебя туда, где ты никогда не думала оказаться.       Девушка сглотнула, почувствовав внезапный прилив жара. Казалось, воздух вокруг неё сгустился, стало трудно дышать.       Веселова улыбнулась, увидев её замешательство.       — Приехали, — произнесла она, словно освобождая Алину от заклятия.       Дальнейшие приглашения были излишни. Алина поспешно выскочила из машины, едва дождавшись, пока Нина заглушит мотор. Было невозможно оставаться в этом тесном пространстве с женщиной, которая одним лишь взглядом могла лишить её воли. Она чувствовала себя бабочкой, попавшей в сети хищника, и инстинктивно понимала, что от этой встречи ей не уйти без потерь.       Веселова последовала за Алиной неспешно, наслаждаясь её замешательством. У входа в ресторан их встретил швейцар, с поклоном открывший перед ними дверь. Внутри царила атмосфера изысканной роскоши: приглушённый свет, мягкие диваны, тихая музыка и аромат дорогих блюд. Веселова уверенно направилась к столику, расположенному в укромном уголке, подальше от посторонних глаз. Алина, чувствуя себя не в своей тарелке, послушно шла следом.       За столиком Нина жестом подозвала официанта и, не спрашивая мнения девушки, заказала бутылку сухого белого вина и несколько изысканных закусок. Разговор клеился с трудом. Алина чувствовала себя скованно и отвечала односложно, стараясь избегать прямого взгляда Веселовой. Нина, напротив, казалась расслабленной и довольной. Она рассказывала о своих путешествиях, о любимых книгах, умело обходя скользкие темы и не давая Алине возможности уйти в оборону. Постепенно, под воздействием вина и непринуждённой беседы, напряжение начало спадать.       Нина перешла в наступление, задавая личные вопросы, касающиеся чувств и переживаний Алины. Она расспрашивала о её мечтах, о разочарованиях, о том, чего ей не хватает в жизни. Говорила комплименты, восхищалась её красотой и умом, убеждая Рябову в её исключительности. Её слова звучали искренне и завораживающе, словно ласкающие слух. Алина почувствовала, как её оборона рушится, уступая место желанию открыться этой сильной и уверенной в себе женщине.       Под конец вечера, когда бутылка вина была опустошена, а Алина окончательно потеряла бдительность, Нина наклонилась ближе и прошептала:       — Ты знаешь, Алиночка, ты гораздо интереснее, чем я думала. Я хочу узнать тебя ещё лучше. Хочу увидеть все грани твоей души.       Её взгляд был полон обещаний, от которых по телу девушки пробежали мурашки.       После ужина Веселова, как и обещала, довезла Алину до её скромной съемной квартиры в спальном районе. Девушка была явно пьяна, речь заплеталась, движения были неуверенными. Нина, усмехнувшись про себя, подхватила её под руку, помогая добраться до подъезда, а затем и до самой двери. Ключ никак не хотел попадать в замочную скважину, и Нина, потеряв терпение, отобрала его и ловко открыла дверь. В квартире пахло дешёвым стиральным порошком и сыростью.       Рябова, пошатываясь, прошла в комнату и рухнула на диван. Нина присела рядом, нежно убирая прядь волос с её лица. Она продолжала говорить комплименты, касалась её кожи, постепенно склоняя к поцелую. Голова Алины плохо соображала, сопротивляться не было сил. Она отвечала на поцелуи, позволяла раздевать себя, не понимая толком, что происходит. Палец Веселовой уже кружил вокруг её клитора, вызывая смутное, пьяное возбуждение.       В самый пикантный момент, когда Рябова уже почти потеряла связь с реальностью, её внезапно вырвало. Содержимое желудка выплеснулось прямо на ковёр и частично на саму Веселову. Женщина отшатнулась, чертыхнувшись сквозь зубы. На её дорогом костюме красовалось мерзкое пятно.       — Чёрт бы тебя побрал! — прошипела она, брезгливо вытирая брюки салфеткой.       Весь настрой мигом испарился. Нина, понимая, что продолжение вечера не представляется возможным, резко встала и направилась к выходу, оставив для медсестры свою визитку на тумбе в прихожей. Алина в бесчувственном состоянии лежала на диване, в окружении неприятного запаха и собственной рвоты. Веселова хлопнула дверью, напоследок бросив злобный взгляд на жалкое зрелище.       Она уже стояла на лестничной клетке, рука тянулась к кнопке вызова лифта, но замерла. Взгляд задержался на обитой дерматином двери.       — Долбанная мать Тереза, — пробормотала Нина, закатывая глаза. Она глубоко вздохнула и, с каким–то обречённым вздохом, вернулась в квартиру.       В прихожей её взгляд упал на халат, висевший на крючке. Без колебаний она сняла его и прошла в комнату. Осторожно, стараясь не прикасаться к испачканному ковру, она подошла к Алине.       «И как я докатилась до этого?» — пронеслось в голове.       С отвращением оттерев остатки рвоты с брюк, Нина направилась в ванную.       Несмотря на всю свою показную циничность, Веселова не могла просто оставить девушку в таком состоянии. Совесть, или что–то похожее на неё, не позволила бы ей спокойно заснуть. Спустя час, квартира была вымыта и проветрена. Алина, переодетая в чистую пижаму, лежала на диване под одеялом. Нина накинула на себя свой слегка влажный, но уже чистый костюм и, напоследок взглянув на спящую девушку, тихо вышла, закрыв за собой дверь.              

***

      Татьяна.       Рано утром Логинову разбудил шум, доносившийся с первого этажа. Сквозь сон она различила приглушённые рыдания и звук разбивающегося стекла. Не понимая, что происходит, она рывком открыла глаза и, быстро накинув шёлковый халат, выбежала из спальни.       Лестницу она преодолела почти бегом, сердце бешено колотилось в груди. Спустившись на первый этаж, она быстрым шагом направилась в гостиную, откуда доносились тревожные звуки.       То, что предстало перед ней, повергло в шок. Василиса сидела прямо на полу, обхватив себя руками. Рядом валялась разбитая бутылка виски, янтарная жидкость растекалась по паркету. Лицо дочери было залито слезами, тушь размазалась, превратив её в подобие мрачной куклы. Она рыдала навзрыд, захлёбываясь в собственных всхлипах.       Татьяна, забыв про всё на свете, бросилась к дочери.       — Вась! Что случилось, милая? Что произошло?       Василиса подняла на мать воспалённые от слёз глаза. В них плескались боль, отчаяние и злость.       — Вот только не нужно читать мне нотации, — грубо процедила она сквозь зубы. — И не надо этого фальшивого сочувствия.       Таня замерла, словно получив пощёчину. Она смотрела на свою дочь и не узнавала её. Никогда прежде она не видела Василису такой отчаявшейся, такой сломленной.       — Фальшивого? О чём ты говоришь? Ты же мой ребёнок, твои страдания — мои страдания. Что случилось? Я должна знать!       Василиса горько усмехнулась сквозь слёзы.       — Ах, да, конечно! Сейчас ты вся такая участливая. А где вы все были раньше? Где был отец, когда мне нужна была поддержка? Где была ты, мама? Вам всем плевать на меня! Всем!       Она зарыдала ещё сильнее, сжимаясь в комок на полу. Таня опустилась рядом с ней, пытаясь обнять, но Василиса оттолкнула её.       — И Валера… Валера такой же! — выкрикнула она сквозь рыдания.       Татьяна нахмурилась.       — Что тебе сделал Валера? Что произошло между вами?       Василиса всхлипнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.       — Он бросил меня, мама. Бросил, как ненужную вещь. Сказал, что наигрался, будто я была…игрушкой! Я…я думала, он любит меня. Он говорил такие слова, смотрел так… А он врал! Врал мне всё это время! Так и не развёлся со своей женой, придумывал разные отмазки, а я верила, мама, верила, как последняя дура…       Внутри Логиновой боролись противоречивые чувства. С одной стороны, она искренне сочувствовала дочери, видя её разбитое сердце. С другой – в глубине души она ликовала. Наконец–то этот скользкий тип оставил Василису в покое. Она всегда была против их союза, но Вася была так влюблена, что не слушала никаких доводов.       — Милая, ну что ты такое говоришь? Конечно, он не любил тебя. Он просто пользовался тобой. Но ты молодая, красивая, умная… Ты достойна гораздо большего, чем этот… этот…       Татьяна запнулась, подбирая слова. Не хотелось произносить вслух то, что она на самом деле думала о Валере.       — …чем этот недостойный человек. Послушай, сейчас самое главное – успокоиться. Давай я помогу тебе убраться здесь, потом ты примешь душ, и мы поговорим обо всём, как взрослые люди. Хорошо?       Логинова поднялась с пола, стараясь не показывать своего волнения.       — Давай сначала уберём эти осколки, чтобы ты не поранилась.       Василиса молча кивнула и попыталась подняться, но ноги её подкосились. Татьяна подхватила её под руку и помогла дойти до ближайшего стула.       — Сиди здесь, я сейчас принесу совок и веник.       Быстро принеся всё необходимое, Татьяна аккуратно принялась за уборку. Василиса безучастно наблюдала за её действиями, словно происходящее не имело к ней никакого отношения. Мать тщательно собирала осколки, стараясь не пропустить ни одного. Затем она вытерла пролитый виски, и комната постепенно приобретала прежний вид.       — Всё, готово, — сказала Логинова, откладывая тряпку в сторону. — Теперь тебе нужно в душ. Смой с себя всю эту гадость. А я пока приготовлю тебе что–нибудь поесть.       Василиса продолжала молчать, уставившись в одну точку.       — Вась, ты меня слышишь? — Татьяна присела перед ней на корточки, заглядывая в глаза. — Тебе нужно прийти в себя. Всё будет хорошо, я обещаю.       Вдруг в глазах Василисы снова появились слёзы.       — Что, правда будет хорошо, мам?       — Конечно, милая. Всё наладится. Ты у меня сильная.       Татьяна помогла Василисе подняться и повела её в ванную.       — Иди, освежись, а после жду тебя на кухне.       Когда Василиса скрылась за дверью ванной комнаты, Логинова тихонько вышла из комнаты. Она направилась на кухню, её мысли были заняты дочерью. Она знала, что Василисе сейчас очень плохо, и она сделает всё, чтобы ей помочь.       На кухне Татьяна первым делом достала из холодильника яйца, молоко и муку. Блинчики – это именно то, что нужно сейчас её дочери. Что–то простое, домашнее, напоминающее о детстве.       — Со сгущёнкой? — робко спросила Василиса, появившись в дверях кухни. На её лице уже не было следов туши, а волосы были мокрыми и собранными в пучок.       Татьяна обернулась и улыбнулась. Её дочь, её девочка. Как бы она не чувствовала себя взрослой, она всё равно оставалась ребёнком, нуждающимся в материнской любви и заботе.       — Конечно, со сгущёнкой, — ответила Татьяна, с нежностью глядя на Василису. — И с вареньем, если захочешь.       Василиса слабо улыбнулась в ответ.       — Спасибо, мам.       Татьяна подошла к дочери и обняла её.       — Всё будет хорошо, Вась. Я всегда буду рядом.       Она почувствовала, как Василиса крепко обняла её в ответ. В этот момент они обе нуждались в поддержке друг друга. Мать и дочь, связанные невидимыми нитями любви и понимания. Вместе они справятся со всеми трудностями.       За столом воцарилось молчание. Блинчики, поданные с густой сгущёнкой и вишнёвым вареньем, казались безвкусными. Василиса ковыряла вилкой свой блин, не проявляя особого аппетита. Логинова наблюдала за ней, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.       Первой нарушила молчание Василиса, бросив вилку на стол с тихим стуком.       — Все мужики – козлы, — произнесла она, глядя в пустоту перед собой.       Татьяна вздрогнула от неожиданности.       — Почему ты так считаешь, Вась? Нельзя же всех под одну гребёнку…       — А чего их жалеть? Вот даже взять папу, он ведь тебе изменяет, — выпалила Василиса, не отводя взгляда.       Татьяна замерла, с шумом вздохнув.       — Откуда ты знаешь?       Василиса горько усмехнулась.       — Я не слепая, мама. Вижу, как вы в последнее время всё чаще из–за этого ругаетесь. И если бы я была на твоём месте, я бы тоже ему изменила, — добавила она, с вызовом глядя на мать.       Логинову будто окатили ледяной водой. Она почувствовала, как кровь прилила к лицу, но постаралась сохранить спокойствие. Нужно было перевести разговор в другое русло, как можно скорее.       — Ладно, твой отец и Валера не в счёт. Не стоит по двум мужчинам судить обо всех.       Василиса фыркнула.       — Да вот даже взять Антона… Он ведь тоже такой.       — А Антон–то почему? — с любопытством спросила Татьяна, пытаясь понять, что происходит.       — Он… он меня поцеловал, а после этого сделал вид, будто ничего не произошло, — пробормотала Василиса, опустив глаза. — Как будто это ничего не значило!       Татьяна опешила.       — Тебя поцеловал Антон?       Василиса покраснела и кивнула, не поднимая глаз.       — Да, мам. А после… после он начал меня избегать. Делает вид, что ничего не было.       В голосе Василисы слышалась обида и растерянность. Логинова взяла её руку в свою, чувствуя, как дрожат пальцы дочери.       — Мужчины, Вась, они порой очень пугливы в вопросах любви, — тихо сказала она. — Особенно в юности. А он тебе… нравится, Антон?       Василиса, смущённо закусив губу, всё же призналась:       — Да, нравится. Он… он меня заинтересовал с первого дня, как пришёл к нам. Какой–то он… не такой, как все остальные.       Татьяна улыбнулась, видя искреннюю симпатию в глазах дочери.       — А что Валерий? Как ты себя чувствуешь после расставания?       Василиса пожала плечами, словно говоря о чём–то незначительном.       — Валера… Ну, наверное, это к лучшему, что он меня бросил. Сама не знаю, почему у меня произошла такая реакция, ведь я и сама подумывала расстаться с ним. Мы слишком разные, мам.       Логинова кивнула, понимая смятение дочери.       — Наверное, ты расстроилась не столько из–за самого Валеры, сколько из–за тронутого чувства самолюбия, — предположила она. — Никто никогда не готов к расставанию, Вась. Даже если сам к нему подсознательно стремится. Нужен какой–то толчок, чтобы решиться на этот шаг.       Внезапно звук открывающейся входной двери заставил их обеих вздрогнуть и обернуться. Василиса хмыкнула и прошептала, не отрывая взгляда от дверного проёма:       — Изменник пришёл.       Татьяна прижала палец к губам, призывая дочь к тишине:       — Вась, не стоит…       На кухню вошёл помятый Анатолий. Он бросил короткий взгляд на дочь, задержался на секунду на лице жены и, не говоря ни слова, направился к холодильнику. Достав бутылку с водой, он жадно припал к ней.       Василиса осуждающе смотрела на отца.       — Ну как ночка, пап? Вижу, тебя отлично потрепали.       Логинова толкнула дочь в плечо, пытаясь унять её пыл. Василиса, не обращая внимания на материнский жест, уставилась на нее и выпалила:       — А что, мам, разве я не права? Он разрушает нашу семью, а ты ему всё прощаешь!       Анатолий оторвался от бутылки и раздражённо посмотрел на дочь.       — За собой следи, умница, связалась со взрослым мужиком! Не твоё дело, что происходит между мной и твоей матерью. Ты ещё слишком мала, чтобы понимать такие вещи.       — Мала? Я вижу, как ты врёшь маме, как приходишь домой поздно, как от тебя пахнет чужими духами! Я всё вижу, пап! И мне противно!       — Замолчи! — рявкнул Анатолий, делая шаг в сторону дочери.       — Не смей на неё кричать! — вступилась Татьяна.       Василиса, не выдержав напряжения, вскочила из–за стола.       — Ненавижу тебя! — крикнула она отцу и, выбежав из кухни, побежала в свою комнату.       Анатолий, тяжело вздохнув, развёл руками.       — Вот и поговорили. Теперь я враг номер один, я тот, кто содержит всю эту семью, я тот, кто пашет, как папа Карло сутки напролёт, чтобы вы могли покупать себе брендовые шмотки. Эгоистки!       Логинова устало посмотрела на мужа.       — Не начинай, Толь. Ты прекрасно знаешь, что дело не в вещах. И не надо выставлять себя мучеником, ладно? Ты сам выбрал этот путь.       — Какой путь? Путь каторжника? Путь человека, который должен молчать и терпеть все ваши выходки?       — Путь человека, который обещал быть честным и любящим мужем, — тихо ответила Татьяна. — Ты сам говорил эти слова, Толя, помнишь?       Анатолий отвернулся, глядя в окно.       — Слова… что слова? Ветер их унёс. Жизнь меняется, люди меняются.       — Да, люди меняются, — согласилась Логинова. — Но некоторые вещи должны оставаться неизменными. Честность, порядочность, любовь…       — Любовь? — Анатолий горько усмехнулся. — Где ты видела любовь? Одна сплошная рутина, бытовуха, вечные придирки. Никто не ценит, никто не понимает.       — Ты первый отдалился, Толь, — Татьяна подошла ближе и коснулась его плеча. — Ты перестал рассказывать мне о своих проблемах, перестал проводить время с нами. Ты думал, я вечно буду ждать, когда ты одумаешься?       Анатолий молчал, опустив голову. Несколько долгих секунд повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем настенных часов.       — Ты… ты хочешь развода? — наконец выдавил он, не поднимая глаз. Голос прозвучал хрипло и неуверенно.       Татьяна замерла. Вопрос, витавший в воздухе последние месяцы, прозвучал оглушительно, словно выстрел. Развод… Она никогда не думала об этом всерьёз. Или думала, но гнала эти мысли прочь. Развод – это крах, это признание поражения, это сломанная жизнь не только её, но и Василисы. Но сейчас… Сейчас всё было иначе.       Она опустилась на стул, чувствуя, как ноги предательски подкашиваются. Развод… Она не хотела его. Но хотела ли она продолжать так жить? С этой ложью, с этой болью, с этим постоянным ощущением вины?       В памяти всплыло лицо Фёдора. Его взгляд, его прикосновения, его слова поддержки. С ним она чувствовала себя живой, желанной, нужной. Он заставил её вспомнить, что она женщина, а не просто мать и жена. Она никогда не искала этого, оно просто случилось. И ей понравилось. Ей было хорошо с ним. Он был как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере её брака.       Что за семейная жизнь, когда оба ищут утешения на стороне? Стоит ли продолжать этот фарс? Стоит ли мучить друг друга подозрениями, недоверием, ложью? Не будет ли честнее разойтись, дать друг другу шанс на счастье, пусть и порознь?       Тишина затягивалась. Анатолий поднял на неё взгляд, полный надежды и страха. Он ждал ответа, ждал приговора.       Логинова глубоко вздохнула.       — Я… я не знаю, Толь, — прошептала она, глядя куда–то сквозь него. — Мне нужно время… Подумать. Слишком много всего произошло.       Она поднялась со стула, чувствуя, как слова застревают в горле. Ей хотелось сказать что–то ещё, оправдаться, объяснить, но всё казалось бессмысленным. Слова потеряли свою силу, превратившись в пустой звук.       Она подошла к нему, коснулась его щеки кончиками пальцев.       — Я устала, Толь. Очень устала.       И, не дожидаясь ответа, вышла из кухни, оставив Анатолия одного в полумраке. Он стоял, не двигаясь, оглушённый её словами. «Я устала…». Устала от него? Устала от их брака? Устала от жизни?       Он смотрел в окно, на сгущающиеся тучи. В голове роились мысли, смешиваясь в хаотичный клубок. Как жить дальше? Как исправить то, что сломано? Возможно ли это вообще? И самое главное – хочет ли она, чтобы это было исправлено?       Он обернулся, посмотрел на пустую кухню. Здесь всё было по–прежнему, но в то же время – совершенно иначе. Здесь больше не было тепла, уюта, любви. Только пустота и холод. И осознание того, что он, возможно, потерял самое дорогое, что у него было. И виноват в этом только он сам.              

***

      В дверь тихонько позвонили. Логинова, всё ещё пребывавшая в прострации после разговора с мужем, вздрогнула и пошла открывать. На пороге стоял Антон.       — Добрый день, Татьяна Юрьевна, — поздоровался он, почему–то избегая смотреть ей в глаза.       Татьяна заметила это. Раньше он всегда смотрел на неё с каким–то робким восхищением, искорки интереса плясали в его взгляде. А сейчас… Сейчас этот свет будто потух. Что случилось? Неужели он что–то знает? Догадывается о её связи с Фёдором? От этих мыслей её бросило в жар. Но откуда ему было бы об этом известно? Возможно, она просто сама напридумывала себе это, боясь быть пойманной на измене.       — Здравствуй, Антон, — ответила она, стараясь говорить непринуждённо, и пропустила его в дом. — Ты к Анатолию? Или к Василисе? — улыбнувшись, спросила она.       Сердце Антона кольнуло при упоминании о Василисе. Знала бы эта женщина, что кроме неё ему никто не был нужен… Но сейчас он не мог смотреть на Татьяну Юрьевну. Считал её предательницей? С одной стороны, это было неправильно, ведь он не имел права на неё злиться за то, что она встречается с Фёдором. Это её жизнь, её выбор. А с другой – юношескую обиду было сложно сдержать. Он ведь… Он ведь так мечтал о ней!       Немного подумав, Антон решился на необдуманный шаг.       — Я к Василисе, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Логинова кивнула.       — Вася у себя в комнате, — ответила она и указала направление.       Антон кивнул в ответ и, не говоря больше ни слова, направился к комнате девушки. Спиной он ощущал её взгляд, прожигающий, изучающий. Ему казалось, Татьяна Юрьевна сверлит его затылок, пытаясь разгадать его мысли. Идиот! Что он, собственно, хотел доказать? Показать, что он не страдает? Что равнодушен? Надеялся, что её кольнёт ревность? Да ей плевать! Наверное, она даже рада, что он переключил внимание на её дочь. А ведь были моменты… Эти нечаянные прикосновения, эти взгляды украдкой, пальцы, скользнувшие по его обнажённой коже, когда она, словно невзначай, вылила на него тот злополучный суп… Тогда ему казалось, что это не просто забота, что в её действиях есть что–то большее, какое–то тайное послание. Глупец! Он размечтался, нарисовал себе картину, далёкую от реальности.       Погружённый в свои мысли, Антон и не заметил, как оказался перед дверью Василисы. Легко постучал, словно боясь разбудить задремавшего зверя.       Из–за двери послышался раздражённый голос:       — Я не хочу никого видеть!       Антон набрал в грудь воздуха и тихо произнёс:       — Это я. Можно войти?       Наступила короткая пауза, и дверь медленно отворилась. На пороге стояла Василиса. Её глаза были красными и опухшими от слёз. Растрёпанные волосы беспорядочно спадали на плечи. Она выглядела потерянной и разбитой.       Антон осторожно вошёл в комнату. Василиса, не говоря ни слова, захлопнула дверь и повернула ключ в замке. Затем, словно ничего не произошло, вернулась на подоконник, где полулежала до этого, и снова взяла в руки недокуренную сигарету. В комнате пахло сигаретами и чем–то сладким, приторным. Несколько плюшевых игрушек валялись на полу.       — Что случилось? — тихо спросил он, стараясь не вспугнуть её.       Василиса глубоко затянулась и выпустила дым в окно.       — Семейные разборки, — бросила она через плечо, не глядя на Антона.       Не дожидаясь ответа, Антон выхватил сигарету у неё из пальцев, сделал глубокую затяжку, поморщился от непривычного вкуса и сел рядом на подоконник.       Василиса повернула к нему заплаканное лицо.       — Ну и нахрена ты припёрся? — злобно спросила она.       Антон хмыкнул про себя. И правда, нахрена? Чтобы что? Отомстить Татьяне за её интрижку с Фёдором? Он усмехнулся, осознавая, насколько это было глупо, но остановиться уже не мог.       — Я здесь из–за тебя, — ответил он, глядя прямо в её глаза. — Ты была права… Я влюблён в тебя.       Василиса истерически засмеялась.       — Врёшь! Не верю ни единому твоему слову!       Антон выбросил сигарету в окно, резко притянул девушку к себе и поцеловал. Василиса, хоть и делала вид, что сопротивляется, податливо обвила его руками, углубляя поцелуй. Вся её обида и боль, казалось, выплеснулись в этот страстный, отчаянный порыв.