Du Kartus

— Что ты делаешь? Ганнибал останавливается и кладет стопку бумаг обратно в картонную коробку — латекс его перчаток прилипает к верхней странице. Он резко дергает запястьем, сбрасывая ее. Когда он переводит взгляд на Уилла, он не может сдержать опускающиеся уголки губ. Уилл должен отдыхать в постели. Вместо этого он стоит в дверном проеме кабинета — в каждой черте его лица выгравирована боль, и он крепко держится за деревянный каркас (хватка для равновесия, замена Ганнибалу, как он полагает). Швы на ране стягивают лицо Уилла — красная линия, тянущаяся от уголка губ Уилла вниз к его челюсти. — Дорогой, как твоя лодыжка заживет, если ты продолжишь злоупотреблять нагрузкой? Я ясно помню, как просил тебя позвать меня, если тебе что-нибудь понадобится — даже если лишь салфетка. Уилл поднимает одну бровь, не впечатленный тонкой попыткой сменить тему. — А я-то думал, что тебе нравится, когда я использую свой блестящий разум, чтобы принимать собственные решения, — каждое слово произносится с гримасой, когда порез на лице Уилла движется и натягивается. — Твой разум блестящий, да, но таково же и самоистязание. Я хочу, чтобы ты выздоровел. Если не ради себя — то ради меня и Эбигейл. — Серьезно? Собираешься разыграть эту карту? Ладно, — с громким фырканьем Уилл ковыляет к ближайшему креслу и падает на сиденье — травмированная нога расположена на округлом подлокотнике. — Вот. Моя лодыжка отдыхает. Что ты делаешь? Ганнибал хмурится и закрывает коробку, заклеивая ее скотчем по стыкам, а затем крест-накрест, просто чтобы быть педантичным. — Упаковываю. — Информативно. — Уилл, это действительно неважно. Я просто разбираю некоторые документы, которые нужно уничтожить. — Не подлежащая разглашению информация? — Что-то вроде того, да, — Ганнибал больше ничего не добавляет. Уилл ждет. Со вздохом Ганнибал садится в кресло напротив Уилла, не отрывая глаз от изящного склона икры Уилла, и не поднимая их к пронзительному взгляду своего мальчика. — Я не хотел поднимать эту тему, чтобы не расстраивать тебя. Когда мы обсуждали это в последний раз, ты ушел отсюда в одиночестве и в итоге был похищен Абелем Гидеоном. Прости, что не горю желанием говорить об этом. — Значит, эти документы связаны с попыткой подставить Чилтона? — Уилл поджимает губы и проводит рукой по глазам. Его радужки такие же яркие, как и всегда — лазурный цвет не померк от усталости. — Дополнительные связи, ведущие к Потрошителю? — Связи, которые должны быть уничтожены, — говорит Ганнибал, — поскольку я больше не подставляю других за свои преступления. Потрошитель исчезнет в безвестности, как и многие другие убийцы до него, — Ганнибал не хмурится, не меняет интонации — кроме как на свою привычную приятную нейтральность — но Уилл тут же замечает глубоко укоренившуюся тревогу, которую Ганнибал, похоже, не может отбросить, как бы сильно он ни старался затянуть швы на своей маске. — Нет, Ганнибал, — тихо говорит Уилл. Он поднимает ногу с кресла и ставит ее обратно на пол, теперь сидя в кресле как обычно. — Потрошитель никогда не исчезнет. Ты оставил на этой земле неизбывный след. Я горжусь тобой за то, что ты пытаешься защитить нас — теперь, когда мы создали нечто достойное защиты. Я… я люблю тебя. Ганнибал шмыгает носом. Он позволяет одной слезинке скатиться по щеке, а затем подавляет остальные — на потом, когда останется в одиночестве (и Уилл не будет смотреть на него так, словно он раненый щенок, а не серийный убийца-каннибал). Выражение, с которым Уилл на него смотрит настолько невыносимо нежное, что Ганнибал едва может встретиться взглядом со своим мальчиком, опасаясь, что любовь в его взгляде сожжет Ганнибала и оставит от него лишь кучку пепла на полу, ожидающую, когда ее сметет неистовство силы привязанности Уилла. — И я тебя, — пауза, пока Ганнибал берет себя в руки. Он вытирает со щеки слезу, игнорируя острую боль, пронзающую его ребра там, где аккуратным рядом наложено четырнадцать швов. Маленькие знаки, которые Ганнибал носит с гордостью — символ его преданности Уиллу (жертва плотью, чтобы скрепить их связь). — Я благодарен за похвалу, однако она может быть незаслуженной. На короткий период времени след, который я оставлял после себя, был твоим очертанием, пропитанным кровью и лежащим сломанным на земле. Я бесконечно благодарен за то, что мне дали вторую возможность решить, какое наследие я в конечном итоге оставлю. Уилл задумчиво мычит и тянется вперед, чтобы обхватить руку Ганнибала своей. Ганнибал проводит по шраму на ладони Уилла — кожу покалывает даже от этого целомудренного контакта. Ганнибала никогда не перестанет удивлять, насколько сильно его тело реагирует на Уилла. Как даже легкое прикосновение Уилла заставляет сердце Ганнибала биться быстрее, как его нервная система воспламеняется шквалом удовольствия каждый раз, когда Уилл снисходит до того, чтобы уделить Ганнибалу хоть немного внимания. — А что, если… не все связи были уничтожены? Ганнибал наконец поднимает глаза и заставляет себя встретиться взглядом с Уиллом. — Что ты имеешь в виду? — Чилтон не святой. Но и не дьявол, которого нужно изгнать с небес за грехи. И все же, нет ничего плохого в том, чтобы… подбросить несколько улик, чтобы отвести взгляд Джека от тебя. Сбей его со следа. Я больше не его ищейка. Теперь будет намного проще увести его с любого ведущего к тебе пути. И Чилтону могло бы пойти на пользу время, проведенное за решеткой его же собственной тюрьмы. Ты и правда любишь, когда твои убийства пропитаны толстым слоем иронии. Ганнибал не может поверить в то, что слышит. Любовь Уилла и так кажется слишком большим даром, чтобы вынести — чем-то бесконечно драгоценным, данным Ганнибалу, в то время как его руки все еще обагрены кровью. Чтобы Уилл не только принял, что Ганнибал — Чесапикский Потрошитель — убийца, каннибал, человек, — но и поощрял еще больше ухищрений, чтобы уберечь Ганнибала? Ганнибал вскакивает с кресла и прижимает Уилла к спинке его стула. Его губы неповоротливые, неэлегантные, когда они прижимаются к губам Уилла. Ганнибал глубоко облизывает рот своего мальчика и стонет от вкуса Уилла, бархатного ощущения его языка, скользящего по языку Ганнибала, острых краев его клыков, внезапного жара его скапливающейся слюны. Язык Ганнибала сначала проводит по верхней губе Уилла, затем по линии швов, тянущихся вниз по его лицу, где каждый стежок — это напоминание о любви Уилла, его бесконечной способности познать Ганнибала и все равно выбирать его. — Ганнибал, — стонет Уилл, его руки поднимаются, чтобы обхватить лицо Ганнибала. Ладони Уилла теплые. Надежные. Любящие, когда они проводят по краям челюсти Ганнибала, а затем скользят вниз, чтобы впиться в его плечи. — Файлы… — Будут уничтожены, — рычит Ганнибал. Он прикусывает нижнюю губу Уилла, а затем облизывает нежную кожу — словно в качестве извинения. — Эти планы остались в прошлом. Теперь в моем распоряжении есть другие, лучшие средства для манипуляции. И у меня есть ты, мой дорогой, чудесный мальчик. Часть меня, нехватку которой я не осознавал до тех пор, пока не нашел, — Ганнибал делает паузу, задыхаясь от силы своих эмоций. — Тот, до кого касается любовь, не пропадет в темноте, — шепчет он, представляя, как Платон пишет эти слова, найдя свою вторую половинку. Румянец Уилла насыщенный. Его аромат вспыхивает от возбуждения, от удовольствия. От любви. — Я не против пропасть в темноте, — шепчет Уилл, — потому что я знаю, что найду тебя там, ожидающим, — Уилл хватает Ганнибала за руки и тянет вперед, пока Ганнибал не опускается на колени Уилла. Ганнибал сдвигается, стараясь не потревожить травмированную лодыжку Уилла. Он не может не утонуть в объятиях Уилла, нежно потираясь о его живот, от чего его предэякулят просачивается сквозь ткань и пачкает брюки. — Позволь мне помочь тебе, — шепчет Уилл. Его теплое дыхание обдувает ухо Ганнибала, посылая по позвоночнику того волну возбуждения. — Ты слишком долго был одинок, cher. Больше этого не будет. Потрошитель или не Потрошитель, ты мой. — Твой, — шепчет Ганнибал в ответ. Он опускает свой лоб так, чтобы он касался лба Уилла. Их тела слегка двигаются, смещаются, качаются вместе в движении вперед и назад, которое так же естественно, как бьющиеся о берег волны. Удовольствие Ганнибала растет и нарастает внутри него — пламя лижет его органы и обжигает их жаром. Раздается стук во входную дверь, и Уилл с проклятиями отстраняется от Ганнибала. Ганнибал прочищает горло, садится, чтобы поправить жилет, аккуратно проводит рукой по волосам. Ему требуется колоссальная сила воли, чтобы встать, чтобы оторваться от Уилла. Уилла, чьи глаза от возбуждения почти черные, дикие. Его щеки ярко-красные, его кудри взъерошены на лбу, а его футболка задрана, открывая подтянутую кожу живота. Даже его руки затронуты его похотью — ладони сжимают подлокотники кресла так сильно, что костяшки пальцев начали белеть. Потрясающий. Неземной. Ганнибал мог бы придумать тысячу разных синонимов, чтобы описать красоту Уилла, и все равно ни один из них не приблизился бы к тому, чтобы хотя бы слегка оцарапать поверхность полного и абсолютного благоговения Ганнибала перед своим мальчиком. Уилл прочищает горло, очевидно, чувствуя пылкую любовь Ганнибала. Ганнибал уверен, что даже неэмпат не смог бы игнорировать чистое неистовство эмоций Ганнибала в данный момент. Раздается еще один стук в дверь. Ганнибал хмурится, еще раз осторожно проводит рукой по волосам, затем выходит из кабинета и идет по коридору. Прежде чем его незваный гость успевает постучать в третий раз, Ганнибал открывает входную дверь — с прямой спиной, ни один шов не выступает на его человеческом костюме. Он заставляет себя не щуриться от внезапного ослепительного света, крепко держа под контролем свое тело и все его инстинкты. — Здравствуйте, — приветствует его Джек Кроуфорд. Он заглядывает за плечо Ганнибалу, словно думает увидеть, что Уилл затаился где-то в углу, просто ожидая, когда появится Джек и попросит о помощи. — Агент Кроуфорд, — отвечает Ганнибал нейтральным, но граничащим с холодностью голосом. — Чему обязан удовольствием? — Я хотел бы увидеть Уилла. Убедиться, что его восстановление проходит гладко. — Достойная цель, однако для ее достижения было бы достаточно просто сообщения. Возможно, есть иная причина вашего внезапного визита? Джек с пыхтением засовывает руки в карманы своего черного костюма и смотрит на Ганнибала без малейшего раскаяния или стыда. — Полагаю, это справедливо. Правда в том, что я… я хотел извиниться. Теперь я осознаю, что должен был защищать Уилла сразу, как только Гидеон сбежал из тюрьмы. Как только до Гидеона дошел слух о том, что Уилл — Чесапикский Потрошитель, на спине Уилла появилась мишень. Та, которую я должен был разглядеть. — Определенно, — говорит Ганнибал. Он смотрит в карие глаза Джека в поисках какого-либо лукавства. А, вот и оно. Ганнибал прочищает горло и говорит: — Я преисполнен надежды, что ваш импровизированный визит не исходит от подозрений. Слухи не повод для приговора. Джек сужает глаза. Он вытаскивает руки из карманов и скрещивает их на широкой груди — детская попытка запугать. — А если бы это было так? Подобные слухи не возникают из воздуха. Я привел Уилла в Отдел бихевиористики, чтобы поймать Потрошителя — было бы более чем иронично, если бы Потрошителем оказался он сам. — Мне не нравится ваш тон, агент Кроуфорд. Вы гоняетесь за проблеском света в туннеле вашего расследования. Однако это не более чем проблеск, уверяю вас. Уилл не Потрошитель. До тех пор, пока у вас нет реальных доказательств противозаконных действий, я предлагаю вам оставить этого человека в покое, пока он оправляется от своего околосмертного опыта. У Джека хватает совести выглядеть несколько пристыженным. — Я… что ж. Хорошего дня, доктор Лектер. Пожалуйста, передайте Уиллу мои наилучшие пожелания. Ну надо же. Коротко кивнув, Ганнибал закрывает входную дверь. Его зрачки мгновенно расширяются, чтобы компенсировать внезапную нехватку солнечного света. Коридор, окрашенный в глубокий индиго, гораздо лучше успокаивает Ганнибала, чем Джек и его фальшивое раскаяние. Кажется, планы Ганнибала подставить Чилтона сейчас нужны больше, чем когда-либо прежде. Он должен любой ценой защитить Уилла. И с благословением Уилла у Ганнибала нет причин медлить. Этим же вечером он освободит Мириам. Последствия воздействия психического внушения — более чем достаточное доказательство вины Чилтона. Если Уилл согласится, они могут вместе отправиться в Балтиморскую больницу для душевнобольных преступников, чтобы подбросить в кабинет Чилтона дополнительные улики. Ганнибал представляет себе, что это будет романтическая прогулка, кульминацией которой станет то, что Уилл будет соблазнять Ганнибала на отвратительном дубовом столе Чилтона. — Ганнибал? Ганнибал поворачивается и видит, как Уилл прихрамывая идет по коридору — его травмированная лодыжка скользит по полу, пока он ковыляет на другой ноге. Его правая рука крепко прижата к стене — отчаянная попытка удержать равновесие. — Уилл… — Ганнибал вздыхает, не в силах сдержать улыбку. — Дорогой. Что же мне с тобой делать? — У меня есть парочка идей, — мурлычет Уилл. Они не добираются до спальни. Нет, Ганнибал прижимает Уилла к стене, одной рукой надежно обхватив его талию, чтобы удержать в вертикальном положении, другой ловко спускает спортивные штаны и боксеры Уилла на пол, обнажая его идеальную задницу. — Потрясающе, — шипит Ганнибал в ухо Уилла. Он кладет ладонь на одну из ягодиц Уилла — ее вес приятно ложится в руку. Кожа Уилла загорелая везде, за исключением этого места, и контраст между бледной и поцелованной солнцем кожей завораживает. Ганнибал проводит кончиками пальцев по упругой ягодице Уилла, а затем опускает их в расщелину, где трепещущий анус жаждет заполненности. — Пожалуйста, — скулит Уилл. Он откидывает голову назад, вслепую требуя поцелуя. Ганнибал не может не подчиниться, наклоняясь, чтобы прижаться губами к губам Уилла. Он поднимает руку и позволяет Уиллу покрыть его пальцы слюной — ловкий язык Уилла облизывает подушечки пальцев Ганнибала до тех пор, пока с них не начинает капать. Ганнибал стонет, скользит рукой вниз и нажимает указательным пальцем на анус Уилла. — Блядь, — шипит Уилл. Он подается бедрами вперед, пытаясь отстраниться от вторжения. Ганнибал не позволяет ему сдвинуться ни на дюйм. Он крепче обхватывает рукой талию Уилла и практически натягивает своего мальчика на свой палец, одним быстрым толчком погружаясь до первой фаланги. Уилл воет от внезапного жжения. Ганнибал знает, что все это для демонстративности — знает, что Уилл способен принять больше, глубже, быстрее. Ганнибал рычит и проталкивает в анус Уилла второй палец. Он разводит их, давая Уиллу некоторое подобие подготовки. Этого будет недостаточно. Ганнибал не думает, что кого-то из них это волнует. Дрожащая рука Ганнибала выскальзывает из Уилла и расстегивает пуговицу на брюках. Он крепко удерживает Уилла на месте, направляя свой уже влажный член, пока головка не оказывается в изысканном жаре Уилла. — Дорогой, — стонет Ганнибал, не в силах остановить короткий толчок вперед. Большая часть члена все еще снаружи, и разница между бархатисто-мягким нутром Уилла и прохладным воздухом коридора почти невыносима. — Пожалуйста. Позволь мне… — Да, — задыхаясь, отвечает Уилл. — Внутрь. Полностью. Я хочу, чтобы ты был внутри меня. Ганнибал кусает Уилла за мочку уха и игнорирует острую боль в животе, когда его швы расходятся. Он игнорирует пот на своих ладонях, свое учащенное сердцебиение, запах возбуждения Уилла (сочного и свежего). Он игнорирует все, кроме тугого обхвата на своем члене, того, как тело Уилла, кажется, засасывает его внутрь, обнимает его член — словно в благодарность за то, что его наконец-то заполнили. К тому моменту, как Ганнибал входит в Уилла полностью, он дрожит и трясется, едва удерживая их с Уиллом в вертикальном положении у стены. С висков Ганнибала стекает пот, капая на воротник рубашки Уилла. — Двигайся, — командует Уилл, хотя эффект сводится на нет высоким завыванием. — Двигайся, черт возьми или клянусь, я… Уилл так и не успевает закончить угрозу. Ганнибал отстраняется, пока внутри тела Уилла не остается лишь головка, а затем со всей доступной в этой позиции силой погружается внутрь. Стон экстаза Уилла стоит каждого разошедшегося шва, каждой капли крови из открытой раны под ребрами Ганнибала, каждой бессонной ночи и полного тревоги дня. Уилл стоит всего — от лезвия, которое Ганнибал вонзил в свою шею, до ножа Гидеона в его боку. Каждая боль, каждое страдание, каждое сомнение. Уилл стоит всего этого и даже больше. — Уилл, ты такой изысканный, — говорит Ганнибал. Он поводит бедрами, смакуя каждое появляющееся ощущение. — Я люблю тебя. Je vous aime. Aš tave myliu. Уилл. Уилл стонет и царапает стену. Его руки оставляют потные отпечатки на темно-синей краске. Он изгибает позвоночник, выгибает спину, чтобы Ганнибал проник в него глубже. Ганнибал рычит и кусает плечо Уилла, толкаясь сильнее и быстрее, не в силах остановиться. — Наполни меня, — рычит Уилл. — Ты вторгся в меня всеми другими способами, излился в мои кости. Я чувствую тебя, даже когда я один, слышу твой голос в своей голове, даже когда тебя нет рядом. Пожалуйста, Ганнибал, Ганнибал… С тихим стоном Ганнибал кончает, заполняя узкий проход Уилла своим семенем. Он продолжает толкаться своим все еще твердым членом, пока не чувствует, что Уилл достигает оргазма. Уилл с громким криком откидывает голову назад, разрисовывая стену кремово-белыми брызгами. Его анус сжимается вокруг Ганнибала с каждым сокращением наслаждения, и у Ганнибала на глазах слезы от чрезмерной стимуляции — боль и удовольствие сливаются в единое целое (как это часто бывает, когда он рядом с Уиллом). Мгновение они, переводя дыхание, остаются в том же положении, а затем Ганнибал выскальзывает из Уилла. Он с интересом наблюдает, как его семя стекает по загорелому бедру Уилла, пачкая ткань его брюк. — Блядь, — говорит Уилл. Он пытается наклониться, чтобы подтянуть одежду, но рука Ганнибала все еще крепко сжимает его талию. — Позволь мне, — бормочет Ганнибал. Он натягивает одежду на Уилла, а затем на себя. Когда они оба больше не непристойно обнажены, Ганнибал разворачивает Уилла к себе и нежно целует его в губы, помня о швах. — Может, ванна? — Нет времени, — говорит Уилл. Он смотрит на Ганнибала — его лазурные глаза блестят, щеки пылают, кожу покрывает легкий блеск пота. — Скоро вернется Эбигейл, а она хочет помочь подставить Чилтона. Ганнибал вскидывает бровь и делает шаг назад. — Неужели? Должен ли я предположить, что вы двое отлично знали, какие документы я уничтожаю, когда ты пришел в мой кабинет? Притворился, что даешь мне разрешение продолжать мои ухищрения относительно Чилтона, несмотря на то что Эбигейл ты уже дал это же разрешение? Ухмылка Уилла слишком прекрасна, чтобы ей можно было противостоять. Как Ганнибал может расстраиваться, если Уилл — это все, чего он когда-либо хотел от компаньона, и даже больше? Мстительный, умный, порочный. Манипулятивный. — Возможно, — тянет Уилл. Он шаркает ногами, морщась, когда случайно переносит вес на травмированную лодыжку. Ганнибал фыркает — с притворным раздражением, конечно, что Уилл прекрасно знает — и обнимает своего совершенно несносного мальчика. Он несет Уилла вверх по лестнице, звук смеха Уилла тянется за ними, как шелковая лента, разматываясь вниз по ступенькам и по коридору — сокровище, которое Ганнибал всегда будет хранить рядом с собой. Уилл заставляет Ганнибала сесть, чтобы перевязать его разошедшиеся швы. Ганнибал подчиняется Уиллу без жалоб — он счастлив, когда руки Уилла на нем, чем бы они не занимались. Его бинты меняют, а старые, пропитанные кровью и порванные, выбрасывают. Они оба переодеваются, и Ганнибал спускается вниз, чтобы вымыть стену. Он только успел помыть руки на кухне, когда слышит звук открывающейся входной двери. Ганнибал вытирает руки, затем идет навстречу Эбигейл. Она ждет его в прихожей, сморщив нос. — Здесь пахнет сексом, — говорит она. Ганнибал сохраняет совершенно бесстрастное выражение лица, даже когда он еще раз проверяет стену, чтобы убедиться, что не осталось никаких следов их с Уиллом шалости (их нет, с какой бы неохотой Ганнибал ни стирал доказательства их страсти). — Смею ли я спросить, откуда ты знаешь, как он пахнет? — отвечает Ганнибал, закрывая за ней дверь. — Нет, — говорит Эбигейл. — Уилл готов? — Готов к чему, могу я узнать? — уточняет Ганнибал. Эбигейл разворачивается, смотрит на Ганнибала. Ее голубые глаза похожи на глаза Уилла цветом, но гораздо более закрыты — как затвор объектива камеры перед тем, как сделать снимок. — Полагаю, к укреплению семейных уз. Кажется, все мои воспоминания о моей семье в моем сознании окрашены в красный. — Красный — цвет силы. Любви. Будут ли новые воспоминания, которые ты создашь, окрашены в тот же цвет? Эбигейл застенчиво улыбается. — Надеюсь. А затем появляется Уилл, нехотя неся под мышкой костыль — чтобы ходить, не прыгая на одной ноге. — А вот и ты. Не передумала? Эбигейл, это необязательно. Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива. — И этим ты отличаешься, — отвечает Эбигейл гораздо более мягким голосом. — Это приятная смена курса. — Как бы я не ценил это чувство, я все еще в замешательстве относительно того, что именно мы собираемся делать. Уилл с Эбигейл обмениваются взглядами. — Вот, — говорит Уилл. Он лезет в карман и протягивает Ганнибалу знакомую стопку бумаг. Ту, в которой подробно описываются его планы относительно Чилтона, вплоть до мельчайших деталей. Те самые бумаги, которые он только что упаковал, чтобы уничтожить. — Я подумал, что мы могли бы воплотить некоторые из твоих идей. Гидеон, возможно, уже не доступен для подставы Чилтона, но есть еще один жертвенный агнец, которого, как мне кажется, никто из нас не отказался бы отправить на заклание. — О? — Ганнибал поглаживает края мятой бумаги, очарованный образом Уилла, сидящего в постели, пока Ганнибал спит, и перебирающего записи, на создание которых Ганнибал потратил столько часов кропотливой работы. Страница за страницей — наполненные кровью и местью, иронией и сладким вкусом плоти. — И кто бы это мог быть? Эбигейл поводит плечами (подсознательное подражание Ганнибалу — и он гордится своим влиянием на молодую девушку) и говорит: — Фредди Лаундс. Мы с ней сегодня встретимся, чтобы поговорить. Я дала ей адрес старой детской площадки, которой больше не пользуются. Я сказала ей, что слышала, что она хотела помочь мне написать книгу, чтобы поделиться моей историей. — Ей невдомек, что чернила будут из ее крови, — предполагает Ганнибал. Он улыбается. Похоже, в одном Фредди была права. Они втроем действительно стали семьей убийц. — Это была идея Эбигейл, — говорит Уилл, и в его голосе слышна гордость. — Впечатляющая первая постановка, — говорит Ганнибал, также не в силах (и не желая этого) сдержать гордость. — И я бы не хотел разделить ее ни с кем другим. Вместе они загружают в один из самых неприметных автомобилей Ганнибала все необходимое для завершения их творения: брезент, шприц, костюм для убийства Ганнибала (а также соответствующие костюмы, которые он сделал для Уилла и Эбигейл), достаточно разнообразный набор оружия, холодильник и волос Чилтона (украденный, когда Ганнибал посещал Балтиморскую больницу для душевнобольных преступников). Сев в машину, Ганнибал едет по адресу, который дала ему Эбигейл, предусмотрительно высаживая ее в полумиле, чтобы Фредди их не увидела. Уилл обнимает Эбигейл, шепчет ей на ухо слова поддержки. Она уходит с пружинистым шагом, который никоим образом не наигран. — Она расцвела, — говорит Ганнибал. Он поворачивается к Уиллу, и заправляет один из буйных локонов своего мальчика за ухо. — Совсем как ты. Уилл закатывает глаза, но его щеки все же вспыхивают от похвалы. — Цветы слабы. Мы не расцвели, мы закалились. Окрепли. Примеси в нас были сожжены в огне очистителя, а затем мы были закалены в масле, чтобы превратиться в стальные клинки. — А теперь ты стал еще сильнее, — бормочет Ганнибал. — Пусть твой клинок пронзает меня до конца моих дней. — Есть хоть что-нибудь, что я говорю, и что не превращается в твоем разуме в секс? — усмехается Уилл. Кончики его ушей теперь тоже горят, такие же вишнево-красные, как и его лицо. — Мне жаль, дорогой. — Лжец. — Твой лжец. Прежде чем Уилл успевает ответить, на его телефоне загорается уведомление о сообщении. — Это Эбигейл, — говорит он. — Она готова. Ганнибал улыбается, чувствуя свое чудесно ускоряющееся сердцебиение. Он отъезжает от дерева, под которым они припарковались, и направляется к заброшенной детской площадке. Там, в углу, Фредди и Эбигейл сидят на потертой скамейке, их лица затенены листьями цветущей магнолии. Фредди одета в свой типичный несуразный наряд: блузка с леопардовым принтом и узкие джинсы. Ганнибал задается вопросом, как кто-то мог не заметить настолько яркую фигуру: ее одежда действует на его глаза так, словно в его череп вонзается нож для колки льда. Как только Ганнибал останавливает машину, Эбигейл оглядывается. Взгляд на Уилла и Ганнибала должен придать ей уверенности — которая ей нужна, чтобы перегнуться через стол и столкнуть Фредди на землю. Фредди вскрикивает от внезапного падения и пытается вырваться, но Эбигейл охотится уже много лет, и она не из тех, кто позволит своей добыче так легко уйти. Уилл распахивает пассажирскую дверь и ковыляет к багажнику, хватая свой пластиковый костюм и застегивая его, прежде чем прихрамывая подойти к Эбигейл и Фредди. Ганнибал надевает свой собственный костюм и следует за ними неторопливым шагом, довольный тем, что Уилл и Эбигейл (его семья, его все) наконец-то показывают мисс Лаундс, как именно они решают проблемы с грубостью. Фредди теряет сознание из-за перекрывающей ее трахею руки Эбигейл. Как только ее глаза закатываются, Ганнибал поднимает ее тело и несет его к своей машине, бесцеремонно бросая его в багажник. Он втыкает в шею Фредди шприц этомидата, чтобы убедиться, что она останется без сознания до конца их поездки, а затем вновь садится на водительское сиденье. На этот раз поездка к дому Ганнибала вдоль побережья гораздо приятнее. В его сердце нет исступленного страха из-за исчезновения Уилла, нет беспокойства о том, что Уилла снова забрали у него. Вместо этого Эбигейл требует, чтобы они послушали радиостанцию, на которой, судя по всему, играет исключительно самая худшая интерпретация кантри-музыки, которую Ганнибал когда-либо имел неудовольствие слышать. К счастью, музыку заглушают звуки спора Уилла и Эбигейл о том, как лучше есть картофель фри. Это нелепый спор, аргументы обеих сторон не имеют смысла (Ганнибал скорее отрежет себе язык, чем окунет размокший ломтик картофеля в перепастеризованное молочное кондитерское изделие). Раздаются крики, сквернословие и угроза слезами. Ганнибал не может перестать улыбаться. В конце концов, они добираются до дома у скал, где он держит Мириам Ласс. — Как Гидеон узнал об этом месте? — спрашивает Эбигейл. Они выходят из машины и тащат Фредди к той же поляне, куда на прошлой неделе сбежал Уилл. Уилл кряхтит, неся к бессознательному телу Фредди брезент и большое копье. — Мэттью Браун. Он был санитаром в Балтиморской больнице для душевнобольных преступников, — объясняет Уилл, заметив непонимающее выражение лица Эбигейл. — Ганнибал сказал Мэттью, что может помочь ему встретиться с Потрошителем, и Мэттью заподозрил неладное и начал после работы следить за Ганнибалом. Однажды ночью он проследил за ним, а затем рассказал об этом Тобиасу, прежде чем убить его. Прежде чем потушить свет в глазах Тобиаса Мэттью хотел, чтобы тот знал, что он ошибался относительно истинной личности Потрошителя, хотел, чтобы Тобиас почувствовал стыд за свою наивность из-за того, что Ганнибал сбил его с пути. Гидеон подслушал, как Мэттью описал это место, и решил сам осмотреть дом. Это была возможная связь с его утраченной личностью. Чилтон действительно так сильно извратил разум Гидеона, что в конце концов тот поверил, что он — Потрошитель. Ганнибал вздыхает и укладывает безвольное тело Фредди так, чтобы она лежала на упавшем дереве, а волосы грациозно развевались за ее головой — красный маяк, который приведет ФБР прямо к Чилтону. Он поворачивается к Уиллу, помогает ему положить тяжелое копье. — Я еще раз прошу прощения за неосмотрительность. Если бы я только уделял больше внимания тому, кто следует за мной, я мог бы избавить тебя от этой боли. Уилл наклоняется и целует Ганнибала в щеку, мягко касаясь губами теплой кожи. — Я прощаю тебя. Благодаря этому мы здесь, верно? Я смел. Дороги роковой нам не прервут; так жребий соизволил. — Любовь моя, ты только что процитировал Данте? — шепчет Ганнибал. Он вдыхает запах Уилла — петрикор, медовое удовольствие, скрытый гул возбуждения, который звенит кровью и насилием. Эбигейл прочищает горло. Громко. — Где поставить холодильник? Ганнибал целует Уилла (лишь один раз, хотя он хочет слить свое тело с телом Уилла, пока они не переплетутся так, что невозможно будет сказать, где заканчивается одно и начинается другое), а затем достает из кармана своего пластикового костюма скальпель. — Прямо там, Эбигейл. Ты готова начать? Эбигейл кивает. — Научи меня, — ее голос уверенный, ни следа страха или сомнения. Ганнибал гордо улыбается. — Давайте начнем. Разбудить Фредди просто. Она кричит, когда Ганнибал вскрывает ей живот, с ее губ слетают проклятия и мольбы — столь же легко, как ложь, которую она сплетала в интернете. Ганнибал показывает Эбигейл, как надлежащим образом удалить печень — практически сияя, когда она поднимает вынутый из Фредди орган и держит его в воздухе, как трофей. — Я сделала это! — восклицает она. Ее руки залиты кровью, как и передняя часть ее пластикового костюма. Опрятность придет позже, с практикой. — Сделала, — говорит Ганнибал. Он улыбается ей, затем Уиллу — который с легкой улыбкой смотрит на них мягким взглядом. — И я не мог бы гордиться тобой больше. После этого Фредди становится податливой — потеря крови делает ее конечности столь же слабыми, как и ее разум. Как только печень аккуратно спрятана для последующего потребления, Уилл начинает выдавать Эбигейл и Ганнибалу оружие. Его вставляют в тело Фредди, чтобы имитировать «Раненого Человека» — ту самую жертву, которую много лет назад Мириам Ласс опознала в кабинете Ганнибала. Постановка Фредди столь же поразительна, как и оригинальная иллюстрация «Раненого Человека» — цвет ее волос почти того же оттенка, что и кровь с внутренностями, ниспадающие из ее тела, а ее живот почти прозрачен из-за того, насколько бледна ее кожа без циркулирующей в ее венах крови. Как только все готово, они втроем мгновение стоят вокруг готовой сцены в полной тишине — словно впервые полностью осознавая важность произошедшего. В том, как они держат себя чувствуется торжественность, как если бы они были плакальщиками на похоронах, а не убийцами. Однако Ганнибал полагает, что впервые демонстрирующие миру свои творения художники также относятся к подобным событиям со всей серьезностью и значимостью — так что, вероятно, их торжественность в данный момент не столь преувеличена, как может показаться. Ганнибал притягивает к себе Уилла, прижимается носом к его волосам, чтобы вдохнуть, наполнить воздух в своих легких запахом своего возлюбленного (и так, как надеется Ганнибал, будет всегда). — Теперь нам следует закончить задуманное? Уилл кивает, и они втроем собирают все разбросанные вокруг трупа Фредди вещи (убедившись, что не осталось ни намека на улики, если только они не были помещены туда намеренно), прежде чем отправиться за Мириам. Ганнибал будит ее, приводя ее организм в состояние достаточное для того, чтобы ее память не могла ухватить эти мгновения. Она никогда не вспомнит, ни как Ганнибал нес ее к машине, ни как Уилл вел ее по дороге всего в нескольких милях от леса, где тело Фредди нашло вечный покой. Однако она вспомнит мужчину, который остановился у обочины, чтобы подобрать ее. Она вспомнит поездку в больницу, затем поспешное появление Джека в ее палате. Она вспомнит, как ее отвезли в Куантико на допрос, вспомнит мигающий свет и напыщенный голос мужчины на протяжении многих лет, которые кажутся днями. Она вспомнит Фредерика Чилтона, и этого достаточно. Тело Фредди находят вскоре после того, как спасают Мириам: Джек отправляет поисковую группу, чтобы попытаться выяснить, откуда пришла Мириам. Они не найдут дом Ганнибала, но найдут волосы на постановке Фредди. Этого достаточно. В то время как Чилтона уводят в наручниках, Уилл с Ганнибалом добавляют последние штрихи к ужину. Семь собак Уилла сидят у плиты, виляя хвостами — и на деревянный пол падает не одна капля слюны. Ганнибал заканчивает блюдо и выгоняет Уилла (и его собак) из кухни, ссылаясь на раненую лодыжку своего мальчика как на повод заставить его сесть (хотя на самом деле Ганнибалу просто нужно немного побыть одному, чтобы не разразиться слезами радости). Ганнибал заставляет свое счастье уменьшиться до более приемлемой степени, затем берет готовое блюдо и несет его в столовую. — Обжаренное фуа-гра с соусом из шалфея и слив, — напыщенно объявляет он. Уже сидящие за столом Уилл с Эбигейл обмениваются позабавленным взглядами, которые Ганнибал подчеркнуто игнорирует. — Наслаждайтесь. Они оба с удовольствием вгрызаются в еду, однако Ганнибал ждет, пока Эбигейл и Уилл не откусят по кусочку, прежде чем взять собственную вилку. Никогда еще блюдо не было слаще — в каждом ломтике ощущался насыщенный вкус победы. После ужина Уилл присоединяется к Ганнибалу на диване в его кабинете, в то время как Эбигейл сидит в одном из кресел справа от них. Собаки разлеглись на полу — Уинстон сидит как можно ближе к Уиллу, не забираясь на мебель, Бастер в итоге оказывается на коленях у Эбигейл. Она рассеянно поглаживает его, пока открывает на своем телефоне новости и показывает Ганнибалу с Уиллом последний заголовок: «ЧЕСАПИКСКИЙ ПОТРОШИТЕЛЬ ПОЙМАН. ЖУРНАЛИСТКА ФРЕДДИ ЛАУНДС СТАЛА ЕГО ПОСЛЕДНЕЙ ЖЕРТВОЙ. БРОДЯЩЕЙ ПО УЛИЦАМ НАЙДЕНА ПРОПАВШАЯ СТАЖЕРКА ФБР.» — И вот так все заканчивается, — бормочет Ганнибал. — Начинается, — поправляет его Уилл. Он кладет на плечо Ганнибала голову, и ее вес — это успокаивающий бальзам на душу Ганнибала. — В конце концов, мы только начинаем. Ганнибал кивает, берет одну из рук Уилла и кладет ее себе на колени. Он проводит пальцами по шраму на ладони — по выпуклой линии, оставшейся после того, как кто-то пытался (и не смог) отобрать у него Уилла. — Ты как всегда прав, любовь моя. — Видишь, — поддразнивает Уилл, свободной рукой указывая на Эбигейл, — вот как сохраняют любовь. Эбигейл закатывает глаза, хотя она явно рада их открытой привязанности. Возможно, потому что для нее это означает более стабильное будущее. Возможно, потому что она по-своему заботится о них. Ганнибала устраивает и то, и другое: в конце концов, это только начало для их семьи, как красноречиво выразился Уилл. Снаружи по быстро темнеющему небу разносится далекий раскат грома. Комнату наполняет звучание проливного дождя — как колыбельная. Почерневшие тучи делают их маленькое убежище лишь еще более уютным. Ганнибал держится за Уилла — держится за эту мечту, которая пустила корни и стала реальностью — и задается вопросом, гордилась ли бы Миша тем, кем он стал. Уилл, заметив перемену в настроении Ганнибала, поднимает голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Он улыбается Ганнибалу — мягко и сладко — и на мгновение Ганнибал задумывается о том, как ярко выглядит их будущее — как сверкающие края собранной заново чашки.