Иллюзии

A dangerous disposition somehow refracted in light, reflected in sound

I'm coiled up like the venomous serpent

      Всё идёт не по плану сразу же, стоит мне оказаться в поезде. Проблемой, что совершенно неудивительно, в первую очередь становится Поттер, точнее — его привычка совать нос в мои дела и обвинять во всех грехах. Хотя глупо отрицать, что в этот раз он может оказаться близок к истине — я правда кое-что замышляю. Конечно, мальчик в круглых очках со слишком длинными чувствительными ушами очень соскучился по мне за лето, по-другому быть и не может, поэтому я не удивляюсь, обнаружив его лежащим на полке для багажа. И не испытываю ни капли сожаления, хорошенько наказав.       Вот только от надоедливой лохматой подружки Поттера невозможно что-то скрыть. Ты такая чертова заноза.       На выходе из поезда меня опаляет твой прищуренный взгляд, и даю галлеон — в глазах пляшут искры при виде меня. Не что иное, как желание напасть и обвинить в чём-то, но откровенных причин нет. А без причин такая зубрила напасть не может. Не по правилам. Два локатора в виде глаз осматривают меня тщательно всё то короткое время, что я прохожу мимо. Мне хочется засмеяться и ехидно предложить «ну давай, найти своего друга», но я не могу уступить детским желаниям и раскрыть себя.       — Малфой!       Чёрт. Я извергаю мысленный стон, но даже не думаю оборачиваться. Ровно вышагиваю, тщательно выдерживая один ритм. Дюйм к дюйму. Кребб и Гойл убежали вперёд, сильно изголодавшись, а я возился с Поттером, поэтому мне некому прикрыть тыл.       — Малфой, стой!       Я, не думая, бросаю заклинание через плечо. По вскрику понимаю, что оно почти попадает, и верчу головой, проверяя, не заметил ли этого кто-то из взрослых. Эта выходка точно не закончится для меня чем-то хорошим, поэтому нужно быть готовым. Не успеваю я и подумать, как чью-то рука хватает меня за плечо и резко разворачивает. Я вижу перед собой твоё разъярённое лицо.       — Ты что, совсем сдурел, Малфой? Я доложу МакГонагалл.              — Не доложишь, иначе не узнаешь, куда делся твой дружок, — я презрительно выплёвываю эту фразу ей в лицо, с наслаждением замечая, как меняется его выражение. Секундный шок резко сменяется яростью, и я почти готов, когда ты дёргаешь меня изо всех сил за воротник. Почти.       — Что ты?.. Пойдем!       Ты прижимаешь меня к дереву, и я не даю отпор только по одной причине: не хочу, чтобы нас увидели вместе. Я сильно вырос с того момента, когда получил в нос. И тебе бы не хватило сил что-то мне сделать, особенно, когда я готов, но я не бью женщин, даже грязнокровок, так уж сложилось. Бросить заклинание под ноги не в счёт, обычное развлечение, баловство, не более. Правда, глупо позволять его себе сейчас. Сам себя подставляю.       — Где Гарри?              — Кто? Впервые слышу о таком.       Я играю дурочка, прекрасно понимая, как сильно тебя разозлит это. Не могу отказать себе в таком лёгком удовольствие.       — Малфой, — рычишь, — у меня превосходство по трансфигурации. Забыл, каково быть хорьком? Где Гарри?       — Где Гарри, где Гарри. Не смей угрожать мне, грязнокровка, я не нанимался быть нянькой для Поттера.       — Ты сам сказал.       — Шутка. Знаешь такое? Смеяться надо, а не нападать.       — Врёшь.       — Докажи.       Ты теряешься, и я легко вырываюсь, продолжая свой путь, как ни в чём не бывало. Только слегка отдергиваю полы пиджака и поправляю волосы. Предплечье едва ощутимо покалывает, но я игнорирую это.       Я ловлю на себе тяжёлые взгляды всей троицы, сидя на ужине в Большом Зале, но никто не решается ко мне подойти, и я чувствую лёгкое торжество. Но это далеко не победа, даже не первая битва.       Ночью в Хогвартсе нужно быть предельно осторожным.       И нет, я не обо всех этих страшилках, которыми пугают нас учителя, я о Филче, рыскающем по коридору со своей полудохлой кошкой. Боюсь я даже не самого сквиба завхоза, а того, что кто-то может что-то заподозрить. Снейп и так слишком пристально за мной следит, а мне такое внимание не нужно. Пусть он и осведомлён обо всём, его опека только мешает моим попыткам осуществить необходимое малой кровью.       Но, в конце концов, в одну из ночей я оказываюсь слишком неосторожным. Я попадаюсь далеко не Филчу, не Снейпу и даже не Поттеру. Всё гораздо хуже. На восьмом этаже лицом к лицу я сталкиваюсь с лёгким прищуром проницательных глаз, скрытых за очками половинками.       — У тебя всё в порядке, Драко?       Дамблдор. Как всегда своим учтиво-заботливым голосом, будто его на самом деле что-то волнует, в особенности я. Меня нельзя купить этим. Я вижу его насквозь. Он мне не нравится. Но как бы я не пытался воззвать к своей ненависти, у меня ничего не получается.       Он стоит передо мной. Я смотрю прямо ему в лицо. Меня заботит лишь одна мысль: я должен убить. Не: должен ли я убивать? Могу ли я обойтись без этого? Нет. Только одно. Только это.       Я должен убить.       А он спрашивает все ли со мной в порядке. Старик, очнись, проблемы у тебя. Да ещё какие. Тебя должен убить подросток.       Я бубню что-то невнятное в ответ и спешу убежать, пока до него не дошло, что меня не должно быть в коридорах совсем, и что за это может светить наказание. Мне никак нельзя попадаться.       В ушах эхом до самой спальни звенит проклятое «с тобой всё хорошо?», а в комнате настолько шумно от мужских голосов, что я мгновенно отрубаюсь под эту безумную трель. Потому что не слышу собственных мыслей.       С тобой всё хорошо, Драко? Да кого это вообще волнует? Даже меня самого нет. Дни тают сладкой ватой на пальцах, и к середине осени я чувствую себя ровно также — липким и растворяющимся. Меня мучают сомнения насчёт всего: моего задания, методов его осуществления. Я начинаю сомневаться нужно ли мне это вообще, но татуировку на предплечье горит адским пламенем, напоминая о долге.       Наконец я решаюсь и отдаю проклятое ожерелье, купленное у Горбина, какой-то девчонке из Гриффиндора. Правда всё идёт не по плану буквально через пару десятков минут. Проклятое ожерелье даже не доходит до Дамблдора, а девочка попадает в больницу. План казался мне хорошим и чистым, но я оказался слишком глупым и недалёким, чтобы просчитать все риски. Я помечаю в своей голове эту попытку красным крестиком, и тяжесть моей ноши сразу же увеличивается на несколько килограмм. Ты поверишь, если я скажу, что никогда и представить не мог себя в роли убийцы? Я нехороший человек, хулиган и остряк. Но я привык жалить исключительно словами, а здесь мне всучили в руки оружие, но не научили им пользоваться.       Я не помню весь этот день. Нахожу себя лишь глубокой ночью, лежащим на кровати под плотно задёрнутым балдахином, беззвучно плачущим под силенцио.       Я не хотел ей навредить. Не физически. Но почему-то я и сам перестаю в это верить. Я чувствую себя отвратительным. Подонок. Чувствую подонком. Прошлое кажется просто детскими играми. Я никогда не относился ко всему этому серьезно и теперь расплачиваюсь.       Когда в мою темноту врывается тусклый свет свечи сквозь тонкую щель вместе с лицом Блейза Забини, я практически спокоен, но всё-таки подпрыгиваю на месте. Мы не дружим, но зачем-то он спрашивает, как у меня дела, и я бы поверил в эту учтивость, если бы не хитрый блеск его глаз и привычка не доверять до конца даже своим. Благодаря этому я понимаю, что отдаваться эмоциям прямо в спальне и не привлекать к себе внимание нельзя, нужно найти другое место. Так я начинаю проводить время в заброшенном туалете для девочек. По-идиотски звучит, правда?       На следующий день мне приходится натянуть маску и продолжить играть в слизеринского золотого мальчика, делать вид, что косые взгляды предназначаются не мне.       И всë же складывается ощущение, что больше всех обо мне переживает Поттер. Я ещё ни от кого не ловил столько обеспокоенных взглядов, как от него. Он смотрит на меня при любой возможности. Я встречаю его слишком часто даже там, где его быть не должно. Становится очевидно, он следит и делает это слишком глупо и не умело. А потом, как мне кажется, присоединяется и вся его компания.       Рыжий пожирает меня глазами, даже не пытаясь скрыться. Можно подумать, что он меня влюблён. Я всегда был в центре внимание вашей компании, но сейчас я чувствую себя воистину звездой.       Ты, конечно же, умнее этих двоих и не подаёшь виду, но я-то знаю, что ты тоже смотришь на меня. Знаю. Чувствую спиной, а когда оборачиваюсь — ничего.       Читаешь книгу? Наверняка следишь боковым зрением.       Ешь суп? Всё отражается в серебре ложки.       Варишь зелье? У жидкости зеркальная гладь.       Так я начинаю видеть тебя везде: в оранжереи, в классах, в лесу, в подземелье, в библиотеке. Иногда мне кажется, что твой смех звучит какофонией в моей голове, даже когда тебя точно не может быть поблизости. Я схожу с ума, мне везде мерещишься ты. Твой силуэт, твои волосы, скрип твоих каблуков о старый пол. Мне кажется, ты следишь. Я чувствую себя сумасшедшим — теперь абсолютно всё, любой взгляд влияет на меня так. Меня раздражает и интригует это одновременно. Ты должна наблюдать. Но как тебя поймать?       Поэтому, когда ты спешишь по узкому коридору на урок и слегка цепляешь меня глазами, в которых читается мимолётное презрение, я не выдерживаю и прижимаю тебя к стене за горло. Пальцами обеих рук создаю ловушку между ним и стеной, но не касаюсь кожи. Ты вскрикиваешь и ничего не понимаешь, потому что ничего и нет, потому что не знаешь, что происходит в моей голове. На этот миг я не смог удержать своё безумие и, кажется, ты даже пугаешься, заметив его отголосок в моём взгляде. Ты вжимаешься в стену всем телом, пытаясь быть как можно дальше от меня, но я не настаиваю на близости. Мне нужно прояснить.       — Следишь? — шиплю как самый настоящий представитель своего факультета.       — Отпусти меня, придурок.       Сложно говорить, не коснувшись горлом моих пальцев, но у тебя получается, сипло, но получается.       — Думаешь, я не вижу? Зачем ты меня пасёшь?       — Ты больной? Я просто шла на урок.       Испуг в голосе вынуждает меня отшатнуться и отпустить тебя, потому что, по правде, я ещё никогда не слышал, чтобы меня кто-то боялся. Никогда. Я словно прихожу в себя. Бросаю на тебя тревожный и напуганный взгляд и убегаю.       Урок начнётся через минуту.       Я вижу тебя в библиотеке после учёбы и сам не знаю зачем, но подхожу. К тому моменту я уже ясно понимаю, что действительно потихоньку, слегка притормаживая на кочках, лечу с катушек. Плавненько качусь в бездну.       — Ладно. Прости, Грейнджер, и всё такое, — я бросаю это вместе с какой-то книгой на стол, за которым ты сидишь, и тут же начинаю уходить, не дожидаясь ответа. Не хочу смотреть в твоё лицо, чтобы не провоцировать свой растворяющийся разум.       — Чего? У меня галлюцинации? Ради Мерлина, Малфой, отойди подальше. Я серьёзно начинаю тебя бояться, и твои извинения только подкрепляют это.       Ответ прилетает между лопаток едкой правдой и прилипает, как волшебная жвачка — навсегда, но я игнорирую, по традиции, не сбиваясь с шага. Мне нужен Драко, который точно никогда не извинился бы. Мне нужен настоящий Драко. Я лишь его клон. Худшая из версий.       Я возвращаюсь в туалет Плаксы Миртл каждый вечер как к себе домой. У меня нет другого места, где бы я мог укрыться от чужих подозрительных взглядов и собственных бед.       Отец, узнав об этом, отрёкся бы от сына, но мне плевать. Я пуст и жалок, и не способен ни на что. Как так вышло, что единственный человек, который меня принимает — мёртвый и сумасшедший? У него нет выбора. Как и у меня.       Пока я плачу, как девчонка, призрачная рука поглаживает меня по волосам и произносит какие-то утешение, не зная причин моей истерики, и с каким уродом имеет дело. Либо же ей просто всё равно, потому что кроме меня сюда никто не заглядывает. Я её единственное развлечение, она моё единственное отвлечение.       В очередной раз, когда я извергаю из себя рыдания, упиваясь собственной неудачей, от плача мне закладывает уши так, что я не слышу звуков шагов в коридоре и понимаю, что кто-то вошёл в туалет только когда хлопает дверь. Я подскакиваю с пола, уронив учебники, которые обнимал до этого, но не успеваю отвернуться — передо мной появляется твоя фигура.       Молчишь, смотришь на меня каким-то непонятным взглядом, а я судорожно вытираю слезы с лица, краснея до кончиков ушей, гоняя в голове варианты слов, просьб, угроз, которые заставят тебя молчать. Мне не пять, мои слёзы и истерики больше непозволительно видеть ни одной живой душе. Тем более прихвостню Поттера.       Но ты ступаешь ближе. Отшатываюсь. Тянешь меня за рукав мантии, заставляя поднять руку. На мгновение я пугаюсь, что ты знаешь про метку. Я безвольно дёргаю рукой. Думаю, что ты приподнимешь ткань, и всё посыплется, но нет. Вместо этого вкладываешь в мою ладонь розовый платочек с вышитой веточкой сирени в углу и сжимаешь мои пальцы в кулак. Ступор не даёт мне сопротивляться, и я молча поднимаю заплаканные глаза на тебя, оставляя попытки спрятаться. Глупое любопытство, порожденное удивлением, побеждает гордость.       А затем ты уходишь: тактично прикрываешь дверь, запираешь её магией, судя по шелесту голоса.       Взрываюсь. Вспыхиваю яростью и кидаю, чёртов платок на пол. В бешеном порыве желая растоптать его в пыль, но нога так и остаётся висеть в воздухе. Онемение. Замечаю на нежной ткани несколько небольших влажных пятнышек.       Видимо, плачу не один я.              Проклятое милосердие. О, как я его ненавижу. Его и свою слабость.       Я ловлю на себе твои жалостливые взгляды — что может быть хуже? — и, конечно, отвечаю на них привычной насмешкой. Чтобы ты ни знала, чтобы ни думала, не следует меня жалеть ни в коем случае. Я не жалею никого.       И я бы попросил тебя об этом, но моя репутация и так окончательно испорчена теми извинениями. Не хочу больше рисковать. Не хочу вызывать подозрений. С другой стороны, ещё год назад, меня бы ничего не смутило. Я бы просто сорвался на тебе и попросил не смотреть своим грязным взглядом в мою сторону. А сейчас я настолько отчаялся и размяк, что даже это меня больше не злит. Так, слегка. Возможно, из-за зависти, что ты можешь сопереживать даже врагу, а я, в конце концов, стану обыкновенным убийцей. Иронично. Так вот, Грейнджер, лучше бы ты не смотрела тогда так.       Сложно не полюбить кого-то, когда разбит и из-за дыры в груди сердце легкодоступно. Правда по краям торчат острые осколки, которые разрежут плоть любого, кто захочет прикоснуться, как масло.       Это и случается. Я не знаю, что это: жалость или любопытство и честно не хочется знать, но ты своими грязными руками, игнорируя боль и кровь, впиваешься в мою грудь хуже каннибала. Любишь есть сердечки? Что же, моё слишком жёсткое, тебе будет сложно его переварить. Возьми нож и вилку, а ещё лучше потомить, так будет мягче.       Ты не знаешь столового этикета, Грейнджер. Ты бесцеремонно сминаешь его руками, прежде чем проглотить. Оно твоё, твоё. Я и мои чувства тонут в твоём желудочном соке. Меня разъедает. Лучше бы выплюнула, но теперь мы связаны.       По-настоящему виноват я сам: в моменты своих бредовых мыслей о преследовании, я позволяю слишком часто тебе проникать в свою голову, и в один из них ты остаёшься там, приклеенная собственным милосердием.       С этих пор любая мысль не звучит без приставки Грейнджер.              Мне нужно убить Дамблдора, Грейнджер.       Я проклял студентку, Грейнджер.              Я одинокий подонок, Грейнджер.       С этих пор я окончательно схожу с ума. Точка невозврата. Абсолют.       Самое стыдное, что может быть — проиграть Гриффиндору матч и видеть напыщенные взгляды этих самодовольных котят. После игры я наматываю круги по стадиону один, в попытках остудить свой гнев, поэтому возвращаюсь обратно затемно.              Уже во дворе я вижу рядом с лавочкой слабый огонек люмоса и почему-то вместо того, чтобы проигнорировать решаю подойти.       Ошибка. На покрытой белёсым инеем лавочки сидишь ты.              — Грейнджер, ты что плачешь? — Я не планирую задавать этот вопрос, но он вылетает из моего рта сам собой вместе с облачком белого пара, настолько поражает меня этот факт. Я шокировано отшатываются дальше от тебя, потому что, не заметив по началу, имел неосторожность подойти слишком близко, достаточно, чтобы в тумане разглядеть опухший красный нос и тонкие дорожки слез на щеках, слегка тронутых морозом. Честно сказать, выглядишь ужасно.              Я думаю слишком долго и лишаюсь возможности сбежать, сделав вид, что ничего не спрашивал. Ты испуганно дёргаешься и прикрываешь лицо руками, будто бы я и так не разглядел всё, что можно было.        — Не реви. — Да, мне же очень нужно попросить тебя об этом, больше, чем уйти чтобы не вызывать подозрений. Куда ещё? Отличная будет картина, если кто-то заметит: Драко Малфой утешает грязнокровку.        — У-уйди, — произносишь, стуча зубами от холода. Да, уйду, обязательно прямо сейчас. Сделаю себе одолжение и прекращу себя закапывать.        — Слушай, — но почему-то я опускаюсь рядом на лавочку. Слышу твой удивленный вскрик и то, как скрипит одежда о камень, когда ты отодвигаешься еще дальше. Чёрт, что я делаю вообще? Нет, Грейнджер, не слушай, лучше не слушай меня. Я сумасшедший.       — Э-э, Малфой, — шмыгаешь носом, — мне не до разборок с тобой. Если хочешь посмеяться, давай перенесем на завтра.       — Ладно.       Подскакиваю резко, ты отпрыгиваешь, едва не падая. Награждаю тебя последним взглядом, пытаясь вложить в него как можно больше насмешки, при этом чувствую, как сердце бешено колотится в груди. Меня предаёт моё же тело. Впрочем, ты никак не можешь этого заметить. А я сгорю, представляя как по-другому могла закончиться эта встреча, этим же вечером.       Ухожу, по привычке сунув руки в карманы и сгорбив спину. Знаю, что веду себя странно, но это большее, что могу сделать сейчас. В этот самый момент я и так делаю слишком много. И я почти горд победой над собой, но в шаге от того, чтобы скрыться за дверями замка слышу, как ты меня зовёшь. — Малфой!       Я поворачиваюсь корпусом, придаю лицу самое скучающее из своих выражение. Всеми силами, пытаясь выглядеть лениво, но кажется, напряженные плечи выдают меня.       — Рон поцеловал Лаванды.       Ты шепчешь это одними губами, как самый большой секрет, который в порыве случайности доверяешь врагу, а я теряю лицо на долю секунды, пока до меня доходит смысл. Ты плачешь из-за рыжего? Мне хочется фыркнуть, и я делаю это. Насколько нужно быть глупой, чтобы влюбиться в него? А в тебя?       — Так что же я могу сделать для тебя Грейнджер, — интересуюсь учтиво насмешливо. — Поцеловать тебя?       — Ч-что? — ты удивленно распахиваешь глаза, прижимая ладошку к груди. Выглядишь до комичного растерянной, как ребенок. Я делаю шаг обратно, навстречу к тебе, лишая себя шанса быстро сбежать.       — Поцеловать тебя?       — М-малфой. — Ты больше не плачешь. Только смотришь на меня большими красными глазами, из эмоций в которых одно недоумение. Хорошо, что не отвращение.       — Я шучу. Ну и лицо у тебя, — смеюсь наигранно. — Кто в здравом уме влюбится в рыжего? Прекращай страдать из-за него.       И ухожу, не давая тебе ни единого шанса ответить. Снова отмеряю шаги, чтобы они были чёткими и размеренными. Ступаю спокойно, прислушиваюсь, но с твоей стороны доносится только завывание ветра.       Губы пылают, хоть на то нет никаких причин.       В глубине души я надеялся, что ты согласишься.       Вернувшись в спальню, я бужу Винса и Грега, и мы вместе отправляемся на восьмой этаж. Моя задача никуда не исчезает, в какое бы количество грязнокровок я бы не был влюблен. Тем более, если только в одну.       Той же ночью я умыкаю яд из хранилища Снейпа, наверняка зная, что его нет в школе. На всякий случай…       Достоверно действие этого яда мне неизвестно, но в книге о смертельных зельях в нашей семейной библиотеке он описывается, как один из лучших. После того, как он попадает в организм, человек умирает в считанные секунды. Достаточно чисто и тихо, всё как мне и нужно.       На всякий случай я беру две порции. Дрожащими пальцами, я едва не роняю его на пол, но в итоге мне удаётся применить уменьшающее заклинание и спрятать пузырьки в карман. На душе скребутся кошки, я чувствую себя как никогда гадко, утешая мыслью, что это не худшее из того, что я могу сделать.       Кто-то точно умрёт, и если у меня не выйдет — это буду я. Я принимаю окончательное решение, сидя на кровати в общей спальне. Возможно, если умру я, это будет равная цена и Волан-де-Морт не тронет родителей, а если он что-то и сделает с ними, то мне в любом случае незачем жить. В случае провала выбора у меня нет, ну а пока первую часть яда я использую для первоначальной цели.       Я превращаю оба флакона в монетки по одному кнату и бросаю на прикроватную тумбочку, чтобы никто ничего не заподозрил       Мне снятся сны на грани кошмаров. Но почему-то в каждом из них в конце я целую тебя.

In this dark time Could you take my hand You hold my heart Hold it close until the end In this dark time