Иллюзии

The blood rise, it feel like

You're still mine, my skills tied

In frontline, broken smile

It feel like you feed my soul

My sunshine, the downside what's outside

      Ты стоишь над котлом, зелёный пар поднимается вверх, озаряет твоё лицо блеском воды, подсвечивает тонкие волоски, прилипшие ко лбу, покрытому испаринами. Ты пытаешься смахнуть их внешней стороной руки, но делаешь только хуже, задеваешь пряди, заправленные за ухо, они рассыпаются по лицу и на моих глазах вьются, охотно впитывая влагу, исходящую от зелья.       Дым из котла закручивается в спирали подобные твоим кудрям. Что-то бубнишь под нос и раздраженно заправляешь их обратно, пачкая щёку настойкой полыни — от неё остаётся тонкая влажная полоса. Неожиданно для самого себя я чувствую её резкий аромат сквозь смесь всех зелий, закипающих в комнате — подземелье не проветривается.       Горечь полыни оседает в горле и чувствуется на кончике языка всё время, что я смотрю на тебя. Сквозь малюсенькое окошко подземелья, запечатанное решёткой, в последние минуты приготовлений врывается потерявшийся поток света. Он падает на твой котёл, и проявляется радугой. Ты ахаешь, совсем по-девичьи, поднося ладони ко рту, а затем резко хмуришься, почувствовав вкус той самой настойки на губах. Я невольно ухмыляюсь, абсолютно разделяя твою проблему.       Кажется, засмотревшись на тебя чуть дольше, чем нужно, я вижу нечто большее, чем те факты, которые я знаю.       Нудная, чопорная, излишне самоуверенная — зачеркнуть. Красивая молодая девушка — подчеркнуть. То есть, конечно, наоборот.       Зелье в моем котле напоминает о себе, громко зашипев, и выстреливает болотной жижей в моё лицо. Впервые в жизни, я не смог сварить что-то правильно.       Это был первый раз, когда я увидел в тебе девушку, а не грязнокровку. Мимолетно, не задумываясь, но увлёкшись.       Мои рассуждения все меньше кажутся паранойей, я почти уверен, что Поттер просит тебя проследить за мной, но тебе нельзя в разведку. Ты слишком шумно ходишь, а твои мысли чересчур громкие, особенно если до этого кто-то вывел тебя из себя.       Ты всегда оказываешься где-то поблизости, неважно, что я делаю: читаю, ем, гуляю. Либо всё это удивительные совпадения, либо ты мой хвост. Иначе как объяснить отсутствие твоих друзей поблизости во все эти моменты?       Впрочем, ты не ходишь по ночам за мной по коридорам, и я убеждаю себя в том, что только этого достаточно, чтобы не зацикливаться, всё остальное — совпадение. Может, всё дело в том, что я слишком много и часто о тебе думаю, чтобы не замечать. Как сейчас. И я доказываю себе, что это ошибка, которая приводит к крайне грустным вещам. Например, к созданию в моей голове отдельного ящика под названием «Гермиона Грейнджер», и он уже переполнен. Понимаешь?       Моё параноидальное помешательство на тебя мешает мне жить и заниматься делами. Это мания, от которой следует избавиться.       Но я по-прежнему вижу и слышу тебя везде.       Поверь, я с наслаждением наблюдаю за этой сценой с несчастным Кормаком на сборище лучших из лучших. Меня никто не приглашает, как и в прошлый раз, но мне приходится проникнуть сюда по необходимости.       И, конечно, я чувствую, когда ты вылетаешь пулей из комнаты, как назло, врезавшись прямо в меня. В меня, который не должен здесь находиться ни в коем случае.       — Если что, ты меня тут не видел.       — Ты меня тоже.       У нас разные проблемы, но так похожи методы. Я бы с удовольствием спас тебя, не будь так занят.       Но, увы, с Филчем не получается заключить такой же уговор, и вскоре он притаскивает меня за ухо прямо к Слизнорту.       К счастью, к тому моменту я успеваю сделать всё то, что нужно — пустой пузырёк из-под яда в моём кармане приятно холодит кожу сквозь ткань.       К несчастью, меня ловит Снейп.       В любом случае, я и не собираюсь оставаться здесь дольше положенного ни на минуту, хотя твой силуэт и обеспокоенные движения умоляют меня об обратном. Даже если мольба адресована не мне. Я бы мог помочь тебе победить в этих кошках мышках с Маклаггеном и забрать тебя с собой, не давая ему никого шанса, правда, будь я уверен, что ты предпочтешь меня ему, и я не упаду лицом в грязь. Но такой уверенности у меня нет, — я не знаю, кто в твоих глазах омерзительнее: я или всё же он.       — Хей, Малфой, погоди. Ты уронил.       Замираю, но не из-за того, что слушаюсь приказа, а потому что в потоке моих мыслей о тебе — услышать твой реальный голос кажется насмешкой разума. Мне нужно несколько секунд, чтобы осознать, что мне это не мерещится и, наконец, обернуться.       Ты стоишь на расстоянии вытянутой руки и держишь нечто серебристое на раскрытой ладони. В этой безделушки я узнаю свою запонку. Запонку с павлином. Красивая птица подмигивает мне изумрудом. На твоей маленькой бледной ладошке она кажется какой-то чересчур большой, и я даже не сразу понимаю, что это моя вещь, зато замечаю небольшую родинку на фаланге безымянного пальца, будто это что-то значимое. Я проверяю манжеты и понимаю, что действительно её потерял, но не успеваю я ответить, как ты опережаешь меня очередным вопросом.       — Малфой, это же твоё?       — Да, спасибо, Грейнджер, — ты робко улыбаешься. — Кстати, от тебя несёт яйцами дракона за милю.       Улыбка тут же пропадает с твоего лица, и какое-то время назад я бы обязательно обрадовался этому и наверняка хохотал бы как безумный. Но я лажаю. Сейчас я понимаю, что в общении с тобой я всегда бесповоротно лажаю. Проклятье. Тем не менее, ты не отвечаешь мне колкостью, просто хватаешь мою ладонь и вкладываешь туда запонку. Ты бы никогда этого не сделала, зная, какой эффект это вызовет. Не успеваешь ты отнять свою руку, как я хватаю тебя за запястье и тяну на себя. Ты пугаешься и тихо выкрикиваешь, прежде чем оказываешься прижата к моей груди. Участники тела, которые соприкасаются с тобой безумно горят, как если бы я приложил к ним огромную грелку. Мне кажется, я сильно краснею, лицо пылает, и я ощущаю, как это перекидывается на шею. Достаточно каких-то пары секунд такой близости с тобой, и я вспыхиваю, как сухой хворост.       Пузырёк в моем кармане тоже нагревается. На миг мне первому хочется отпрянуть — я боюсь, что ты почувствуешь это обжигающее тепло и заподозришь что-то, начнёшь задавать вопросы и обязательно всё поймёшь. Гермиона Грейнджер не может не понять. Но я не сдаюсь — у меня больше не будет такого шанса. Я уничтожаю себя сам, позволяя себе тебя обнимать, но это — не самое разрушительное из происходящего в моей жизни, это самое прекрасное, хотя если прислушаться к чувствам, оно тоже способно меня убить. Разъесть изнутри, как кислота и растопить оболочку. Впрочем, я уже таю тебе под ноги лужицей из проблем и противоречий, что есть во мне. Если ты меня оттолкнёшь своей ненавистью и отвращением, я пойму, но останусь едкой грязью на набойках твоих туфель, которую невозможно отмыть.       Такова моя суть — кислота, яд, грязь.       Ты же просто замираешь и не пытаешься даже вырваться, пока я держу тебя. Я чувствую себя самоубийцей, когда отнимаю руки от твоих запястий и кладу их на спину, чтобы придвинуть тебя ещё ближе. Но разве я могу отказать себе в таком искушении, когда всё ещё, по каким-то причинам, не получил по лицу? Нужно воспользоваться этим по максимуму.       И честно я ожидаю чего угодно, но только не того, что ты нерешительно приподнимешь висящие по бокам руки, чтобы левой обнять меня, касаясь совершенно невесомо, а правой также едва ощутимо погладить по спине. Чёрт, я чувствую этот жест даже сквозь пиджак, пусть он слишком незначительный, как маленькая птичка поднимает крыло, решаясь взлететь и не взлетает. Слышишь, Грейнджер? Не взлетает.       Длиться это недолго. Тебя резко осеняет, что происходит, и ты быстро отпрыгиваешь, глядя на меня во все глаза, а я, лишившись твоего тепла, чувствую щемящую тоску, настолько сильную, что даже не могу натянуть насмешливое выражение обратно на своё лицо. Уголки моих губ безбожно летят вниз в очевидной эмоции разочарование. Я жду от тебя выпадов, попытки накричать или даже толкнуть, обвинений или оправданий, но нет.       Ты просто убегаешь. Убегаешь, безумно оглядываясь назад огромными глазами, вынуждаешь меня думать всю оставшуюся ночь, что же происходило в твоей голове в этот момент. О чём. И конечно хотеть повторить, безусловно, повторить.       С этих пор я замечаю тебя везде: в оранжереи, в классах, в лесу, в подземелье, в библиотеке. Твой смех постоянно звучит в моей голове, даже когда тебя точно не может быть поблизости.       Я схожу с ума, мне, кажется, нужна ты.       И я намерен это получить. У меня и так слишком много невыполнимых задач, не страшно, если вдруг станет на одну больше. Я смертник, я могу делать что хочу.       На Рождество я не возвращаюсь в Малфой мэнор. Трудно произносить это даже в собственных мыслях, но, по сути, мне больше некуда возвращаться. Все каникулы я провожу в комнате на восьмом этаже, которую обнаружил случайно, когда в порыве отчаяния думал о своём задании. Эта комната наполнена кучей бессмысленного хлама и напоминает огромную кладовку Филча.       Поскольку рядом не мелькает Поттер, мне не нужно просить Крэбба и Гойла стоять на стороже. К тому же стоит признать, что они больше привлекают внимание, нежели отвлекают, а ещё мне не охота объяснять им зачем и почему.       Я давно примечаю кое-что, и всё чаще задумываюсь над разгадкой, а теперь у меня появляется время, чтобы заняться этой головоломкой, не отвлекаясь. Время от времени, естественно, мои мысли возвращаются к тебе, но я сметаю их, как пыль, когда вспоминаю, где ты должно быть проводишь каникулы, и кто тебя окружает.       Я провожу целый вечер, борясь с головоломкой и одновременно с тобой в моей голове. Поэтому когда уставший и рассеянный возвращаюсь в гостиную и вижу тебя в одном из коридоров, сначала просто прохожу мимо и только потом, замечая, как ты жмешься к стене, понимаю кто передо мной.       Оборачиваюсь на пятках. Резко и зло впиваюсь в твою фигуру глазами. Ты, естественно, замираешь под моим взглядом и опускаешь глаза в пол. Последнее совершенно нехарактерно для тебя. Обычно ты дерзко и решительно смотришь прямо в глаза, всегда готовая вступить в перепалку и даже, я уверен, в настоящую битву, но сейчас… Неловко жмешься к стене, смотришь на носки своей обуви, нервно теребишь заусенец на большом пальце левой руки и кажешься сбитой с толку, но всё ещё не пытаешься убежать, значит всё не так печально.       — Грейнджер? — Мой голос в этом момент нечто — квинтэссенция удивления. Я так растерян из-за того, что не ожидал тебя встретить в ближайшее время, что даже не успеваю совладать с чувствами — натянуть нужные эмоции на лицо и придать правильную окраску словам. То есть настоящий я буквально на блюдечке перед тобой, бери и разглядывай. Очень опрометчиво.       — Добрый вечер? — пищишь ты тоненьким голосочком и на контрасте решительно вскидываешь голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Глаза тебя выдают: в них плохо скрывается сияющая неловкость, тающая в бездонных песочных кратерах, чёрная кромка по краю — кольца Сатурна.       — Ты у меня это спрашиваешь, Грейнджер?       Сегодня я определенно в выигрышном положение. Хоть и встреча с тобой портит планы, я не могу отказаться от игры в кошки мышки, тем более, когда кот я.       — Спокойной ночи.       Ты пытаешься уйти. В том и дело, что пытаешься. Я успеваю перехватить твоё запястье и позволяю сдвинуться с места лишь на полметра. Каждое взаимодействие с тобой, честно говоря, до сих пор кажется мне странным и непривычным, но всё же безумно интересным. Это какой-то новый уровень, к которому я никогда не стремился, и помыслить об этом не мог. Но вот я здесь, хватаю, как хищник, Гермиону Грейнджер, стремящуюся сбежать, но не для того, чтобы посмеяться, а для того, чтобы… Для чего?       — Грейнджер, — я дергаю тебя на себя и шепчу это практически на ухо, — тебе не кажется, что мы кое-что не закончили? — такой абсурдный вопрос вырывается из моего рта, но я стремлюсь говорить максимально загадочно. В этом и вкус любой игры. Не находишь?       Я чувствую, как твоё запястье в моей руке дрожит, а ты нервно вздыхаешь, опаляя мою шею чуть выше воротника рубашки. Не специально, просто ты чересчур близко, но мой организм реагирует на это, посылая табун мурашек, который пробегает до кончиков пальцев. Так странно, что я замираю, случайно сжав твоё запястье сильнее. Мне хорошо? Я проглатываю ком в горле, в моменте пытаясь осознать это. Я давно не испытываю ничего, чтобы может сделать мне настолько приятно, но тебе достаточно просто подышать. В другой ситуации я бы засмеялся.       — Малфой, отпусти меня, — попытка в угрозу, и действительно в твоём голосе есть небольшие её нотки, но на этом всё. Ты просишь, но не вырываешься, не шевелишься вовсе. Я сам ослабляю свою хватку, понимая, что могу сделать больно или оставить синяки. Ты же воспринимаешь это как подчинение.       — Спасибо, — на выдохе.       — Не за что, — с ухмылкой.       Мне определенно нравятся такие игры.       — Так и почему же наша маленькая отличница не проводит праздники в компании своих друзей? — спрашиваю я, отступая на шаг, и прячу руки в карманы.       — Не всегда всё бывает так, как мы привыкли, — отвечаешь уклончиво и с вызовом смотришь прямо в моё лицо. С возвращением, Грейнджер. Не знаю, что мне больше нравится: твоя дерзость или кротость. Я издаю смешок.       — Дай угадаю, с Уизли так и не помирились?       — Не твоё дело, Малфой.       — А ведь я не шутил тогда. — Ты непонимающе хмуришься. — Про поцелуй.       Твои глаза резко расширяются, а губы складываются в букву «о», но затем ты щуришься, награждая меня недоверчивым и презрительным взглядом одновременно.       — Ты бы никогда этого не сделал. Прекрати свои игры.       — Уверена?       — Да.       Зря.       Я шагаю обратно, оттесняя тебя к стене, ставлю ладони по обе стороны от твоего лица, лишая тебя возможности сбежать. Твои кудри мягко соприкасаются с камнем, превращаясь в облачко вокруг головы. Я отнимаю руку и аккуратно приглаживаю их, чувствуя кончиками пальцев упругую податливость. Естественно, стоит мне прекратить, как они возвращаются обратно. Бесполезное занятие, но завораживает, тебя, видимо, тоже — все это время ты не отводишь взгляда от моих ладоней. Хороший отвлекающий манёвр.       Я осторожно беру тебя за подбородок, чтобы повернуть лицом к себе и легонько целую в губы. Просто касаюсь.       Знаю ли я что нужно делать? Точно нет, ведь это мой первый поцелуй. Я делаю по наитию, чувствуя себя абсолютно неумелым и совершенно робким, как никогда прежде. Но я не мог отступить, хотя глупо бросаться в омут с головой. По очереди дотрагиваюсь до верхней и нижней губы и чувствую, как твоё неровное дыхание щекочет мои.       Я всë еще придерживаю тебя за подбородок, а второй рукой зарываюсь в волосы, сжимая затылок. Целую тебя в уголок рта. Более решительно сминаю твои губы своими, пытаясь понять, как лучше двигаться, но самое неожиданное — ты отвечаешь. Ты берешь инициативу, и моя игра превращаются твою, я больше не веду, проигрываю и уступаю тебя.       Этот поцелуй — как остановиться и вдохнуть после изнурительного полёта, когда лёгкие горят огнём. Сейчас у меня горит всё. Каждый миллиметр моего тела.       Я отвечаю тебе со всем огнём, который меня поглощает, но ощущая себя неумехой. Не получается прогнать мысль, что я делаю что-то неправильно. Что ты поймёшь это и посмеешься, но я наслаждаюсь каждой миллисекундой и стону от огорчения, когда ты разрываешь поцелуй.       Твои щеки горят, губы припухли, а глаза выглядят безумными, и всё это сейчас только для меня. Ты смотришь так, что мне и хорошо, и страшно одновременно. Страшно, что ты сейчас скажешь.       — О боже! — выкрикиваешь, но голос сел и получается едва слышно. Я широко ухмыляюсь, понимая, что это из-за меня. — Нет-нет, Малфой, не улыбайся так! Что я сделала?       Ты безумно хватаешься за голову, запуская пальцы в кудри, и трясёшь ей из стороны в сторону, пытаясь избавиться от наваждения. Сердце быстро, но больно пронзает тончайшей иголочкой.       — Иди сюда, — предлагаю я, раскинув руки в стороны.       Ты поднимаешь на меня глаза, до тёмной кромки наполненные испугом, и когда он грозится вытечь за края… Убегаешь. Боком ускользаешь мимо меня и со всех ног кидаешься прочь по коридору, создавая холодный ветер, который потушил бы мой огонь, но во мне беснуется адское пламя, и легонький ветерок лишь раззадоривает его.       Всё веселье вмиг улетучивается, когда я осознаю, что творю. Мало того, что позволил себе влюбиться в тебя, так ещё и разрешил зайти так далеко, даже не думая о том, чтобы остановится. Глупец ли я? И что мне теперь делать?       Пытаться эгоистично завоевать тебя, зная, что в любом из всех возможных для меня вариантов всё закончится слишком скоро или отпустить, так и не узнав, каково это — быть с тобой?       А самое главное — чего хочешь ты?       Я могу сделать что угодно, предпринять любые шаги и попытки, но всё это разобьётся, если тебе не нужно. Кто захочет полюбить врага? Кто захочет быть с ним?       Со мной всё ясно: я — сломлен, но ты — другое дело.       И всё же я эгоист, поэтому от моей настойчивости ты не избавишься так просто, а я точно знаю, где тебя искать.       Следующим же утром я оказываюсь в библиотеке — единственном месте, куда ты можешь пойти, если поблизости нет друзей.       Мадам Пинс спит на входе, на столе дымится чашка с имбирным чаем, источая приятный запах. Я вижу тебя сразу, стоит мне устремить взгляд вперёд и останавливаюсь, чтобы перевести дыхание.       Ты сидишь около окна, согнувшись над какой-то книгой, и водишь пальцем по строчкам, я не могу увидеть выражение твоего лица, оно полностью скрыто завесой волос, небрежно спадающих по плечам. Как можно игнорировать такую копну?       Трясу головой, пытаясь отбросить в сторону лишние мысли и обзавестись уверенностью, но получается лишь первое.       Наконец я решаюсь и делаю шаг, ступая максимально громко, шаркая обувью по полу и демонстративно откашливаюсь, чтобы предупредить тебя о своём приближении.       Ты испуганно подпрыгиваешь на месте, когда мертвецкую тишину прерывает рокот моего приближения и оглядываешься по сторонам, чтобы встретиться со мной взглядом и замереть, как истукан. Я замечаю за твоим ухом перо, кончик которого пачкает скулу чернилами. Ты до комичного встрёпана и растеряна. Слабые тени под глазами намекают на то, что кто-то плохо спит ночью. Надеюсь, из-за меня.       — Доброе утро, Грейнджер. Скажи честно, тебя кто-то проклял, и теперь ты не можешь проводить вдали от книг больше пяти минут иначе умрёшь?       Ты слегка наклоняешь голову в бок, пока брови взлетают вверх.       — Доброе утро? — Хмуришься, складки появляются на лбу. Я чешу затылок, при этом пытаясь не выдать свою растерянность — я абсолютно не знаю, что говорить дальше.       — А что, нет?       Смеёшься.       — Не знаю, говорил ли тебе кто-то такое, но ты выглядишь так, словно проспал всю ночь вниз головой.       Слова не так уж далеки от правды, но есть одно «но» — я не спал, совсем. Всю ночь я провёл в Выручай-комнате. Это замечание заставляет меня растерять остатки той уверенности, что я и так собираю по крупицам, когда вижу тебя.       — Ладно, мне пора, — тараторю и разворачиваюсь, чтобы уйти, мысленно проклиная себя за всю эту сцену. Кажется, у меня уходит куча времени на то, чтобы просто сделать несколько шагов в сторону выхода. Мысли не прекращают роиться в моей голове, складываясь в насмешливые комментарии по поводу собственного поведения и чёртовой нерешительности.       Я вдруг резко торможу, не планируя этого заранее, и оборачиваюсь к тебе лицом в пол-оборота, смахивая волосы с глаз в неуверенном жесте. Чувствую, как мои щеки краснеют, но всё же решаюсь и задаю волнующий меня вопрос:       — Слушай, Грейнджер, насколько должен быть глупым человек, чтобы влюбиться в меня? Чисто теоретически.       Ты снова отнимаешь задумчивый взгляд от книги и смотришь поверх неё, постепенно дымка пропадает из твоих глаз, и они проясняются. Закрываешь учебник и кладёшь ладони на обложку. Я жду всего лишь несколько секунд, чтобы получить ответ, но всё равно поджилки трясутся.       — Я не глупая, Малфой, отнюдь. Разве что безрассудная. Чисто теоретически. Ухмыляюсь, забавляясь этой фразой, но также резко, как осознание приходит ко мне, улыбка сходит на нет. Ты?.. Влюблена в меня? Видимо, все эмоции отражаются на моём лице, потому что наступает твоя очередь ехидно улыбаться, отвечая так на мою растерянность.       Мне хочется закричать: «что-о?!» и всплеснуть руками, но я и так слишком часто теряю перед тобой лицо.       Я знаю, что мадам Пинс спит прямо сейчас над Новой Историей Магии, поэтому уверенно беру тебя за руку и веду сквозь лабиринт стеллажей вглубь библиотеки, туда, где свет зимнего солнца из узкого окошка в самом углу отбрасывает кривую тень на стройные ряды самых пыльных книг. Уверен, последний раз здесь кто-то был пару десятков лет назад.       Сначала ты ничего не понимаешь, робко поднимаешься из-за стола с моей настойчивой помощью. Я переплетаю свои пальцы с твоими, увлекая тебя за собой, и ты поддаёшься, но по сбивчивому шагу я понимаю, что тебе нелегко довериться мне. Ещё бы, я бы вообще не доверял, я бы сбежал.       Наконец останавливаюсь, и легонько подталкивают тебя к стене, прямо к тому месту, где сквозь пыльное стекло сочится солнце, нектаром стекая по рельефному камню. Ты шагаешь спиной назад, и твоя тонкая фигура озаряется тёплыми лучами, которые создают гало вокруг непослушных волос. Они приобретают удивительный золотистый оттенок, наливаясь солнышком, так же, как и глаза. Теперь видна вся их бездонная глубина, чёрные точки и прожилки плещутся в ней, словно чаинки в крепком чае, а я, завороженный, подхожу ближе, желая раствориться в них как сахар. До крупицы.       Твоё дыхание становится рваным, я вижу это по хаотично вздымающейся груди, когда пуговицы на рубашки трепещут от каждого движения. Ровно также как и твои ресницы, когда ты опускаешь взгляд вниз на мои ботинки. Ты смущаешься, и я не без удивления замечаю, что видеть твою нерешительность рядом со мной становится странной привычкой.              Возможностью, которая бы напугала меня ещё около года назад, если не вызвала бы инсульт.       Но сейчас до предынсультного состояния доводит твоё молчание. Неловкое, стеснительное и трепетное — так его воспринимаю я, а что происходит в твоей голове известно одному Мерлину.       Так или иначе, я знаю одна — мы оба делаем то, чего ни в коем случае делать не должны, мне всё равно, я смертник и эгоист, но что движет тобой? Я никогда не спрошу, чтобы всё не испортить. Никогда.       Кладу ладони на твои плечи, сжимая их. Чувствую, как мышцы напрягаются под ними. В секунду, когда хочу притянуть тебя к себе ты, буквально прыгаешь мне на шею, обвивая её руками и пряча свое лицо так, что я слышу твоё дыхание под своим ухом, а грудью чувствую, как бьётся твоё сердце. Быстро-быстро, словно сова крыльями, когда торопится принести почту. Я обвиваю руками твою талию и прижимаю тебя ещё крепче, зарываясь носом в кудри. Пахнет жасмином и немного имбирем. Крепко жмурюсь, пытаясь всеми своими рецепторами запомнить этот запах навсегда.       Сердце больно сжимается, когда что-то шепчет, что это сломает кого-то из нас, но я гоню это прочь, хотя бы на несколько минут, позволяя себе отдаться тем чувствам, которые пока что не уничтожают меня.       Ты улыбаешься мне так, как никто ещё не улыбался, когда разрываешь объятия. На долю секунды кажется, что всё это мне мерещится: я и Гермиона Грейнджер, что за бред? Это не естественно и совершенно не может быть. Ты - грязнокровка. Но я вспоминаю об этом слишком поздно, чтобы что-то предотвратить. В череде моих проблем, задач и решений статусы и положения отходят на второй план, я больше не думаю о них, хотя по логике должен волноваться ещё больше.       Тёмный Лорд жив. Он убьёт и меня, и тебя, если доберётся, когда узнает об этой связи.       Получается — вот он, третий вариант моего исхода. Самое смешное — такой же, как два остальных, но самый невероятный.       Он не узнает, я не позволю и сделаю то, что должен. Это давно решено и даже думать о таком не следует.       — Что ж… — хрипло изрекаю я, не отнимая рук от твоей талии, и откашливаюсь.       — Что ж?.. — шепчешь ты.       — Ты понимаешь, насколько это абсурдно, ну мы?.. — твой взгляд тут же тускнеет, а кровь по моим венам начинает бежать быстрее — этим ты показываешь, что тебе важно.       — Да, конечно.       Ты пытаешься вырваться, убрать мои руки, но я не позволяю — пальцы плотно сцеплены в замок за твоей спиной.       — Не уходи, пожалуйста, я не то имею ввиду. Я хочу, чтобы ты осталась. Со мной.       — Здесь?       — Где угодно.       Ты замираешь. И остаёшься. Я теряю счёт времени и не могу сказать, насколько долго мы сидим в библиотеке, но солнце успевает спрятаться за снежными тучами, а мадам Пинс проснуться и сходить за горячим чаем. Ты читаешь какую-то книгу с заклинаниями вслух и оживлённо комментируешь каждое, а я просто слушаю, но не вслушиваюсь. Я пребываю в прострации, пытаясь прочувствовать и запомнить весь момент, чтобы в тёмные времена, когда у меня ничего не останется, я мог хоть о чём-то вспомнить. Все каникулы мы проводим вместе в библиотеке. Для меня это так странно и непривычно, что порой кажется, что я моргну, и всё исчезнет, ведь такого точно не может быть. Не со мной и не с тобой.              Мы сходимся во мнении, что о наших отношениях нельзя никому рассказывать: тебя не поймут друзья, меня — никто. Но дело даже не в этом, а в слабости, которую я себе позволяю в самый сложный период моей жизни, в отдушине, которую я нахожу в девушке, которую ненавидел самой детской и невинной ненавистью, поскольку постольку. Встаёт вопрос, как же нам быть и где теперь встречаться, чтобы не подать виду. Ты говоришь, что знаешь место, где можно видеться, но почему-то не удивляешься, что я знаю, как войти в Выручай-комнату.       — Только давай договоримся не рассказывать друг другу ничего, чтобы могло поставить нас по разные стороны? — предлагаешь ты. Я кратко киваю в знак согласия, на самом деле считая это плохой идеей. Плохой, но вполне удобной для меня — так меньше шансов, чтобы ты разочаруешься или, что ещё хуже, расскажешь об этом своим друзьям.       А затем Хогвартс снова наполняет толпа учеников, и мы оба теряемся в привычной для нас рутине за исключением вечеров и иногда ночей, проводимых в нашем тайном месте. Только вдвоём. Ты оказываешься удивительно интересным собеседником, которого крайне сложно переспорить или убедить в чём-то, а ещё мастером нежных поцелуев, когда я в очередной раз вспыхиваю, не соглашаясь с тобой.       И эти встречи слишком: слишком светлые, слишком сладкие, тягучие и тёплые, несмотря на зимние морозы и холод Хогвартских стен. Я вязну в них, как в патоке, отодвигая на задний план всякое другое, существуя последнее время только ради них. Без иронии — это лучшее время, несмотря на бессонницу, несмотря на такие же ночи, проведённые в Выручай-комнате, но без тебя. У меня не остаётся времени, чтобы разрушать себя размышлениями и рефлексией.       Я забываю обо всём, кроме тебя, включая полный и пустой флаконы на моей тумбочке, включаю свою цель и задачу, включая свой собственный исход.       Когда я вижу тебя, когда ты позволяешь мне касаться, не остаётся ничего кроме этих чувств. Я забываюсь, и мне хорошо, но где-то на подкорке мозга скрывается мысль о том, что я просто строю иллюзии. Глупый иллюзорный воздушный замок, в котором живёт принцесса, а дракон вовсе не дракон — самый настоящий желанный принц, пусть и с крыльями, пусть и дышит огнём. Воздушная принцесса воздушного замка принимает его таким, какой он есть, любит и напитывает своей стихией, но никогда не признается, что это всё иллюзии.       Ведь дракон извергает огонь, дракон — убийца и этого не изменить. Так что, принцесса, лопни свой воздушный замок, пока мой огонь не поглотил и тебя, и убегай.       

Надо остаться, с тобою остаться Один в этом танце, один в этом танце Надо остаться, не потеряться Один в этом танце, один в этом танце