До последней капли.

Ренгоку молча уложил Танджиро на койку, будто что-то в его взгляде не давало права отвлекаться на формальности. Лёгкая улыбка всё ещё играла на губах, но в ней сквозило беспокойство. — Позволишь взглянуть на ноги?.. Я должен убедиться, как идёт восстановление, — мягко, почти виновато спросил он, присаживаясь рядом. — Возможно, мне не сто́ит… вмешиваться, но прошу. Разреши. Танджиро опустил глаза, чуть хрипловато прошептав: — Не думаю, что стоит… Не нужно, правда, прошу… Он не успел договорить: Ренгоку, не дожидаясь окончательного отказа, осторожно взял его за лодыжку, приподнял ткань хакамы и взглянул на бинты. Его лицо тут же омрачилось — взгляд пробежался по швам, следам ожогов и тугим повязкам. Пальцы едва коснулись кожи, и он выдохнул: — Почему всё так серьёзно?.. Танджиро, как это произошло?.. Вы же были вместе. Агамацума почти не пострадал. Иноске тоже. А ты… — голос его задрожал, — вы ведь команда. Камадо чуть приподнялся на локтях, глаза расширились: Ренгоку даже не слушал — он уже осторожно осматривал шрамы, будто ища что-то конкретное. И вдруг остановился. Его рука замерла, пальцы нависли над странной меткой — будто вырезанной в форме солнца, едва заметной среди старых следов. Танджиро отдёрнул ногу, резко, словно обжёгся. Он никому не рассказывал про этот шрам — даже Шинобу. Ни единого слова. Он всегда переводил разговор или просто молчал. Ренгоку поднял глаза, напряжённо нахмурился, но тут же… отпустил. Не стал хватать, не стал давить. Просто выпрямился, будто впервые заметил, как напряжённо дышит Танджиро. — Прости… Я перешёл границу, — тихо сказал он, и в эту секунду в палату вошла Аой. За ней — Шинобу. — Что происходит?.. — строго спросила Аой, взгляд сразу упал на поднятую хакаму. Ренгоку быстро отступил назад, подняв руки. — Это недоразумение! Я… увидел странный шрам, хотел убедиться, что он не опасен. Шинобу подошла ближе, её спокойный, ледяной взгляд метнулся между ними. — Он не хочет обсуждать этот шрам, — просто сказала она. — Уважай это, Ренгоку-сан. Ренгоку кивнул и, смутившись, поспешно вышел из комнаты. Шинобу, проходя мимо него, легко ударила его по затылку. — Ты глуп, — бросила она и ушла вслед за Аой. --- Прошло несколько дней. С тех пор Танджиро почти не разговаривал с Ренгоку. Не то чтобы злился — скорее, всё было… неловко. В груди копилась какая-то странная тяжесть, которую не отпускали даже тренировки или беседы с Аой. И вот — тёплая, душная ночь. Лунный свет стелется по полу, с улицы тянет свежестью. Комната пуста. Почти. Он почувствовал это сразу — тонкий, пряный запах. Пламя. Саке. Ренгоку. Тот вошёл бесшумно, будто не хотел будить. Сел рядом с койкой, опустился на колени. Не сказал ни слова. Просто смотрел. В глазах его была тоска — и что-то ещё… непроговорённое. Танджиро не пошевелился. Притворился, что спит. Его дыхание ровное, но сердце било в груди так, что казалось — его слышно. Ренгоку тихо вздохнул. — Прости, — почти неслышно. — Я не должен был так... Он поднялся, но не ушёл. Сел прямо на край койки, спина напряжена. В лицо скользнул слабый свет от окна, и Танджиро открыл один глаз — на секунду. Ренгоку выглядел… потерянным. И, может быть, одиноким. И тогда это случилось — так, будто иного выбора не было. Он склонился ближе. Коснулся губами — едва-едва. Осторожно. Как будто спрашивал, не словами. И когда не получил ответа, отпрянул, как обжёгшийся. — Боже… что я творю, — прошептал, нахмурился и закрыл лицо руками. Он посидел так ещё немного, затем резко поднялся, распахнул окно, чтобы впустить ночной воздух, и вышел, даже не оглянувшись. --- Когда Танджиро проснулся, в комнате было прохладно. Он сел, прикоснулся пальцами к губам. Долго молчал, глядя в окно. — Первый поцелуй… — прошептал. В груди разлилось странное тепло. Он не чувствовал отвращения. Не чувствовал злости. Скорее — трепет, неловкость, смущение. И что-то ещё, чему он пока не мог дать имя. Но перед тем как вновь лечь, он прошептал: — Ренгоку-сан… вы правда такой глупый? И впервые за несколько дней — улыбнулся. На утро Танджиро сидя на кровати услышал как распахнулись Сёдзи обернувшись он увидел в проёме уставшего Гию