Эпофей.
21 января 2025 г., 17:41
"Огонь — это не просто разрушение. Это акт очищения, последний суд для всего, что поддаётся тлению. Живые боятся. Живые видят в нём лишь искрящий жизнью хаос и конец. Но для некоторых… для некоторых огонь — это начало. Есть те, кто видит в пламени не просто орудие, а живое существо: оно дышит, шепчет; оно жадно облизывает своими языками всё, к чему прикасается."
Глухая ночь окутала старое здание психиатрической больницы. Лунный свет, бледный и холодный, пробивается сквозь разбитые окна, оставляя на полу острые пятна света. Заброшенность и разруха пропитали каждый угол: обшарпанные стены, отслаивающаяся краска, плесень, притаившаяся в трещинах, будто тёмные сущности, наблюдающие из тени. Тяжёлый, надрывный вой ветра бродит по пустым коридорам, цепляется за ржавые трубы и дребезжащие двери. Крики – то ли людей, то ли призраков – эхом разносятся по лабиринту палат и операционных, размытые и искажённые, словно голоса из другого мира. Тишина здесь никогда не бывает полной — она дышит, скулит, стонет в каждом углу. Ржание, вопли, прыски ругательств, железный лязг и скрип несмазанных колёсиков каталок – извечная какофония этих бетонных стен, которую изредка разбавляют шаркающие шаги врачей; ленивые, размеренные, но оттого ещё более пугающие. Высокий, тощий силуэт мужчины в помятом белом халате скользит вдоль тёмного коридора. Зелёные лампы трещат над его головой. Тень, удлинённая и искривлённая их светом, ползёт по стенам, словно отдельное, со зловещими мыслями, существо. Голова его чуть склонена набок, а взгляд, – бездонный, неясно чем-то искрящий, – устремлён вперёд. Каблуки на ботинках отбивают ровный такт, эхом разлетающийся в разные стороны. Доктор остановился у массивной железной двери; не без усилий, громко брякнул створкой маленького окошка и заглянул внутрь. Тьма. Глубокая, всепоглощающая, плотная. Лишь жалкая лампочка качалась под самым потолком: свет её резал пространство на острые осколки, и каждый из них безжалостно впивался в глаза. В глаза нежданного наблюдателя и того, кто был – по ту сторону – прикован к холодному креслу. Тишина внутри царила вязкая. Она разливалась, словно туман. Содрогающаяся. Почти живая. Доктор сщурил глаза, поправил очки; чуть тряхнул головой, откидывая мешающие волосы с глаз, – подцепив одну прядь пальцами, он аккуратным движением заправил её за ухо, – толкнул тяжёлую ручку и зашёл внутрь.***
Комната дышала холодом, от которого не спасали даже заткнутые ватой щели. В воздухе — запах хлорки, ржавчины, и чего-то ещё… сладковато-тяжёлого, от такого, в приступе подступающей тошноты, обычно, сжимается горло. Он сидел прямо перед ним. Склонив голову вниз, – спутанный, светлый хаос волос отбрасывал тень на лицо, – Флориан глубоко дышал, поддавшись, насколько это позволяли тугие ремни, вперёд всем телом и выжидал. Выжидал, словно дикий зверь, принявший чужой вызов, когда к нему подойдут ближе. Когда он подойдёт. Ричард это понимал, – знал, – а потому, не раздумывая лишний раз, шагнул вперёд. Оказался прямо перед связанным. Посмотрел на него сверху вниз, держа в руках заготовленный заранее шприц с алым раствором: тот слабо поблёскивал, переливаясь в грязном цилиндре. – Вы пришли.. – не голос, а укол в сознание: уставший, замученный, пробирающий до самых костей. Такой лживый. Доктор Стерлинг – единственный, кто осмеливался приходить сюда. Но зачем? С жалостью? С превосходством? С интересом? А может, с желанием помочь? Нет. Не спасти он хочет – разложить, разорвать, уничтожить, а потом собрать по частям, подпитывая жгучее желание вновь познать чудо стороннего восхищения. Всё подчинить себе. Сознание, страхи, грёзы. Знание – его инструмент. – Я так ждал вас. Уголки губ дрогнули, искривляясь в подобии ухмылки. Как же прекрасно прозвучало. Ну конечно же ждал. И конечно же он пришёл, потому что всегда приходит. Разве не для этого он есть? Не потому ли стоит над ним, как каменный идол, рассматривая выженную макушку? Такой чужой и родной одновременно? – Конечно же пришёл, Флори. Куда бы я делся? – Очки сверкнули в свете лампочки. Ричард поднял шприц на уровень глаз, повертел его в руках, постучал пальцами по цилиндру. Флориан завозился; заёрзал на месте, брякая застёжками, смотря на врача исподлобья. – Ну-ну, потерпи немного. В его глазах – глазах Ричарда – Флориан был подобен.. чуду. Безумному чуду. Тому, кто способен раз за разом восставать из собственного пепла, подпитываясь чужой кровью. Внутри него – хаос, беспорядочная карусель мыслей. Не они его закрыли сюда, нет,– он сам себя закрыл. Разве не так? Да, стены влажные, да, камень мерзок, но настоящий затвор не в них. Он в голове. Там, где в каждом тёмном уголке сидит она – навязчивая мысль, горящая ярым пламенем. Его Врач. Его Док. Повелитель больничных стен. Гнойная мозоль в восполённом сознании. Сдерживающие ремни ослабли, безвольно падая на пол. Доктор небрежно расправил складки больничного балахона, закатал рукав, обнажая жилистую, изуродованную ожогами руку. Игла вошла под кожу. Глаза Флориана, неожиданно, расширились, а сам он судорожно выдохнул, подавляя внутреннее желание отвернуться и не видеть происходящего. Свет от покачивающейся лампочки продолжал слепить. Белый халат Стерлинга сиял призрачно. Очки вновь отразили пустоту. И вдруг – хватка, сильная, железная, сомкнулась на его запястье. Дрожью прошлась по телу неожиданность, и взгляды их встретились.***
— По правде говоря, ваше самомнение заставляет меня восхищаться... всегда заставляло. Ричард сдерживает стон, откидывает голову на чужое плечо и смотрит куда-то в потолок, но не видит его, ничего не видит, только ощущает грубоватые ладони на себе – прямо под рубашкой, – слышит едкий, высокий смех у самого уха, чувствует пронизывающий взгляд в затылок, буквально вспарывающий изнутри. Не повезло. Не повезло, не повезло, не повезло, просчитался, недооценил, не понял... – Вы понимаете, Док? Вы по-настоящему уникальны. То, что происходит между нами это нечто гораздо большее, чем любые другие людские отношения! – крик заведённого Флориана звучит над самым ухом. Ричард сбито дышит, хрипит, бьётся в попытках вынудить себя вдохнуть побольше воздуха. Лицо больше не искажает гримаса ужаса, но это вовсе не означает, что ему стало легче. Если присмотреться, можно было заметить, как сильно расширились зрачки, однако сейчас Бренда это не интересует. Совершенно нет. – Вы ведь хотите, чтобы мы стали ближе, док? Хотите укрепить нашу связь? Стерлинг дёргается, но ремни не поддаются, а сильные руки удерживают на месте. Так вот какого это, быть настолько беззащитным, – полностью предоставленным кому-то. Он стонет громче, когда пальцы опускаются ниже, ниже, ещё ниже; ногти царапают живот, оставляя яркие отметины. — О, доктор… вы ведь не хотели быть просто наблюдателем, да? Вы хотели почувствовать это. Почувствовать, как огонь облизывает выши руки, как лёгкие наполняются дымом и сладким запахом. – Флориан впечатывается губами в ухо. Кусает сильно. Ричард слышит скрип стула, тихий стук своих же низких каблуков по полу, и покрывается мурашками. Сейчас псих так близко. От него веет горячим, смертоносным, опасным. В один момент весь шум вокруг Ричарда затихает. Глаза мутнеют. Он кивает, слабо, как может, сам не зная чему. — Я видел, как вы смотрите на меня… на свои записи. – Бренд улыбается, это слышно по его интонации, но Ричарду всё равно. Возбуждение от неправильности ситуации взрывает мозг. Его хватают за волосы, вжимают кулак в затылок и заставляют наклониться вперёд. Ниже. – Вы говорите о лечении, но ведь это не для меня, верно? Это для вас. Мы с вами стоим по разные стороны зеркала, но знаете что, Док? В нём отражается одно и то же лицо. Хочется протестовать, хочется податься ближе, хочется разрядки, хочется, чтобы его уже перестали мучить, но нет. Безобразный поток чужой мысли не прекращается. Заткнись, заткнись... Ричард фыркает, бессовестно скулит, и стонет, прижимаясь спиной к его груди, как только ощущает едва-едва согревшуюся ладонь на возбуждённом члене. Его продолжают гладить, царапать, сжимать до синяков; целовать и кусать, накручивать длинные волосы на кулак. Всё шарить и шарить по телу, выбивая новые и новые позорные звуки. Ричарда трясёт от возобновившихся ласк, от смеха в самое ухо, от ухмылки, от горячих пальцев на самой шее, — от происходящего с ним безумия.***
Узкая грудь Ричарда всё никак не унималась: беспокойно вздымалась то вверх, то вниз, – дыхание не успокаивалось. Сам же он распластался на стуле, где, совершенно недавно, сидел Флориан, теперь обессиленно лежавший в чужих ногах. Ладонь Ричарда удачно располажилась на его светлой макушке, позволяя нескольким прядкам просочиться сквозь пальцы. Сколько они так уже сидят? А сколько времени успели провести наедине до этого? И так важно ли это сейчас? — Как трогательно. — Флориан тихо рассмеялся. Ричард вопросительно хмыкнул, не опуская взгляда. — Вы хотите контролировать огонь. Но знаете что, док? Огонь не признаёт хозяев. Он жрёт всё. Даже того, кто его зажёг. — Контролировать? Нет. — Стерлинг медленно наклонился вперёд, его губы дрогнули, но в уголках их всё ещё таилась улыбка.— Но я могу стать его частью. Через тебя.
