Кандалы каждения. Саша Воронцов.

С того дня я стал игнорировать Ганса. Я ничего не стал ему объяснять, просто с утра вышел из дома пораньше и ушел в школу без него. Обычно мы добирались вместе, он успевал мне разъяснить какие-то темы, потому что я слабо тянул программу, но не в этот раз. Мне стало его немного жалко, потому что я знал, что он ровно в 7:10 выйдет из дома, подождет меня 10 минут, затем начнет стучать в мой дом, ему никто не откроет. Возможно, он еще постучит в окна, но ответа так и не получит. Он даже рискует опоздать на занятия, потому что до последнего будет верить в то, что я просто проспал. — Саш, привет! — На пороге школы я встретил своего одноклассника Лешку. Он был одним из немногих, с кем я хорошо общался не только из класса, но и со всей школы. — Один сегодня что ли? Я пожал ему руку и молча кивнул. Одноклассники толпились около кабинета литературы. Я был недостаточно готов к уроку, поэтому чувствовал легкое волнение. Я тихо сидел на полу недалеко от всех и перечитывал записи с прошлого урока. Леша был не готов вовсе, но я не замечал его тревоги: он увлеченно разговаривал со всеми о новой компьютерной игре, которую ему подарили, и его совершенно не волновали итоги года, которые играют важную роль при поступлении в техникум. — Воронцов? Я встревоженно поднял голову. Передо мной стояли ребята старших классов, они учились в одной параллели с Гансом. Я не знал их имен, но фамилии эти звучали не только на всю школу, но и на весь населенный пункт. Преображенский — сын главы города, типичный дерзкий парень, родившийся с золотой ложкой во рту. Он учился в нашей школе, потому что именно среди «отбросов» он мог почувствовать себя «королем», в заведении получше его авторитет бы значительно поубавился. Он не боялся осуждения и любил ловить на себе взгляды, а его внешний вид ему это позволял — проколотая губа и ухо, крашенные в красный цвет волосы, странный выбор стиля одежды. Если бы не влияние его отца, подростки бы не боялись распространять слухи о его предпочтениях. Второй — Лебедев, в данном дуэте пешка Преображенского, которому перепадали некоторые привилегии. Сам он не из благополучной семьи, поэтому такая дружба в перспективе могла положительно повлиять на его карьеру и статус. Он выглядел приятнее своего товарища, и я верил, что Лебедев на самом деле хороший человек, просто каждый ищет наилучшие пути развития будущего. Ребята были популярны, у них было много подражателей, и все старались пробиться в круг «золотой молодежи», пытаясь наладить контакт с Преображенским. Ему никто не перечил, учителя принимали его поведение и завышали оценки. Все знали, но никто не говорил, какой оборот наркотиков проходит через главу города и его сына, а в нашей школе можно было приобрести эту дрянь в любом сортире. — Воронцов, — я кивнул, слегка изогнув бровь в недоумении. — Где твой кент? — Преображенский оперся на стену, нависнув надо мной. С другой стороны при этом стоял Лебедев, я был окружен и не чувствовал себя в безопасности. Стало страшно. — Без понятия. Я пытался не показывать волнение, уткнувшись в тетрадь. — Родной, ты, кажется, не понял? — Преображенский схватил меня на подбородок, наклоняясь еще ниже ко мне. — Мне не особо интересно, что у вас там произошло. Пиши ему, звони, беги за ним, мне нужен твой Ганс сейчас. Он так растягивал гласные и выдавливал улыбку, больше похожую на оскал, что я почувствовал ком в горле. — Не втягивай меня в свои интриги с Гансом. Я, в конце концов, не единственный, с кем он общается. — Мне стало так противно от манеры речи Преображенского, что я позволил себе сказать эти слова. Практически сразу мой затылок больно ударился о стену, и я приметил помутнение сознания. Преображенский никогда не марал руки в драках, этим обычно занимался Лебедев. Никто из присутствующих в школьном коридоре не предпринимал никаких действий, лишь тишина повисла на пару секунд, чтобы каждый обратил внимание на меня, затем все вернулись к своим делам. Тетрадь выпала из рук, я потупил голову, сон. Я не думаю, что это был какой-то серьезный удар, просто в силу моего иммунитета и физических способностей я не выносил никаких физических прений. Практически на сто процентов уверен, что Лебедев удивился тому, как быстро я отключился и как мало усилий он для этого приложил. Я считаю неплохой особенностью уметь пасть сразу же, ибо продолжать бить меня дальше смысла не было. Очнулся я на лавочке в коридоре, медсестра тыкала в меня нашатырный спирт. Я поморщился и принял сидячее положение, потирая ушибленный затылок. — Сейчас пойдешь домой, я выпишу тебе освобождение от занятий. Судя по тому, какая тишина поглотила школу, начались уроки. Я кивнул, медсестра неуверенно посмотрела на меня и ушла в свой кабинет. Ноги подкашивались, но я медленно дошел до кабинета литературы, чтобы забрать свой рюкзак. Не обнаружив своих вещей, я практически не удивился. Оставалось только ждать конца урока, чтобы одноклассники хотя бы сказали, куда делся мою рюкзак. Путем несложных расчетов я понял, что пробыл в небытие около 20 минут. Провести еще столько же не составляло труда. Прозвенел звонок, стадо диких зверей вывалилось из кабинета, демонстративно обходя меня стороной. Я окликнул Лешу: — Слушай, там рюкзак мой у входа в класс стоял. Ты не знаешь, кто его взял? — Не сложно догадаться. Преображенский и взял, — ответил он без какого-либо энтузиазма. Даже как-то грубо. Я не испытывал особых симпатий к Леше несмотря на то, что он был моим «другом». В общем-то он, как и все, никогда за меня не заступался и был рядом исключительно в моменты положительных событий. Я не сердился на него за это, последние несколько лет правилу «каждый сам за себя» действует каждый подросток. И тем не менее, меня напрягало его поведение. — Леш, случилось чего? — Обеспокоенно спросил я. — Слушай, иди уже… — Он отстранился. Леша вел себя так, как будто боится меня. Я вышел из кабинета и направился к общему расписанию, чтобы посмотреть, какой урок у 11 «Д»: Преображенский учился в этом классе. Прочитав в нужной строке «информатика», я метнулся к лестнице на второй этаж и тут же впал в ступор. Мой рюкзак был под лестницей. Издалека было видно, что он в приличном состоянии: его не пинали, не обливали водой и не окунали в унитаз. Конечно, меня это насторожило: какой был смысл кидать его сюда? Я осторожно подошел и схватился за молнию: может дело в его содержимом? Подкинули что-нибудь, например. Не успел я расстегнуть рюкзак, как меня прервал голос сзади. — Не надо. Я обернулся. Со второго этажа спускался Ганс. Я снова отвернулся, всем своим видом показывая безразличие к его персоне. Рейн продолжил: — Откроешь — останешься без лица. Не трогай рюкзак. У меня не было причин не верить Гансу, я в страхе отшатнулся от рюкзака. — Кто и зачем это сделал? — Я смотрел в недоумении, как Рейн достал из сумки ножницы. — Ты неглупый, догадаешься. — Ганс подошел к моему рюкзаку, и стал медленно разрезать его сбоку. — Сейчас самодельное взрывное устройство прикреплено к молнии предохранительной чекой. При малейшем воздействии механизм сработает с задержкой в несколько секунд. За это время ты успел бы сунуть туда свой любопытный нос. Взрыв будет недостаточно мощным, чтобы убить кого-то, но достаточным, чтобы изуродовать. Ганс достал небольшой механизм, состоящий из теннисного мяча и какой-то торчащей из него палки. Рейн сразу же отделил одно от другого и посмотрел на меня. — Это устройство запала, — Ганс показал небольшую металлическую трубку. — а это теннисный мяч. Внутри него воспламеняющееся вещество и, судя по всему, осколки. Ганс разрезал мячик, извлекая содержимое. Меня бросало в дрожь от осознания того, на что я мог только что напороться. Рейн продолжал рассматривать устройство: — Это очень небезопасно. Видимо сделано на основе строения гранаты, но теннисный мяч мог взорваться еще раньше, в таком механизме в качестве корпуса это не подойдет. — Как ты можешь сейчас рассуждать об этом, когда меня буквально чуть не убили? — Голос предательски дрогнул, я почувствовал, как слезы наворачиваются на глазах. Я не понимал, что за что со мной хотели это сделать, не понимал, в чем я виноват. — Тебя спрашивал Преображенский. Что ты ему сделал? Ты понимаешь, что у меня из-за тебя проблемы? Из-за тебя меня вырубили, из-за тебя у меня эта штука в рюкзаке! — Поаккуратнее. — Ганс выпрямился, прожигая меня взглядом. Сейчас я мог прочитать в нем помесь злобы и презрением. — Если бы не я, тебя бы увозили на скорой и оставшуюся жизнь ты проводил бы в маске из-за комплексов, а они бы у тебя точно были. Они у тебя уже есть, что говорить о возможном уродстве после взрыва? — Рейн усмехнулся и кивнул в подтверждение своих слов. — А утром ты сам сбежал, я не виноват. Заметь, ни один к тебе не подходил, пока ты был со мной. Подумай над своими словами и сделай правильный вывод. С этими словами Ганс отдал мне рюкзак и ушел на урок. Еще пару минут я стоял, обдумывая его слова. Шмыгнув носом, я поплелся к выходу из школы. На протяжении всего пути до дома я думал только о том, что сказал Рейн. Я не мог на него злиться за сказанное, потому что он говорил правду. Мне оставалось лишь согласиться и повиноваться. Слова об «уродстве» отпечатались в моей памяти. Я не говорил с Гансом на эту тему, не жаловался ему на то, что считаю себя безобразным. Его высказывание просто в очередной раз подтвердило мои комплексы. Однако и на это я обижаться не мог. Восприятие себя и низкая самооценка сводились не к самовнушению, а к фактам. Тогда я ощутил, что благодарен Рейну за то, что он общается со мной, несмотря на мою внешность.У меня действительно не было проблем, пока со мной был Ганс, более того, он постоянно помогал мне. Ни разу Рейн не оступился в нашей дружбе: мы не конфликтовали, не ругались, он никогда не был в чем-то передо мной виноват. Единственной проблемой, оказывается, была зависть, и я ее придумал сам. Я сам создал вымышленную проблему, которая по итогу причинила вред только мне. На подсознательном уровне, в каком-то шоковом состоянии я принял тот факт, что без Ганса опасно и он единственный, кто может обеспечить мне хоть какую-то защиту. Я перешагнул порог дома и бросил рюкзак на пол, забыв о том, что Ганс прорезал в нем нехилую дыру. Учебники и тетради сразу же рассыпались на паркете. Я разулся и начал судорожно собирать свои вещи. — Это что такое? — Раздраженный голос отца прогремел где-то сверху. — Я думал ты на работе. — Я поднял голову на него и встал, держа в руках тетради. — Я смотрю ты последнее время чересчур много думаешь? Что с портфелем? Почему ты не в школе? — С каждым словом его голос становился все громче. — Мне выписали справку. Я себя плохо чувствую. — Тихо сказал я, опустив глаза. Где-то на кухне послышались мужские голоса: отец привел своих друзей. Пьяная компания неадекватных мужиков, которые бьют своих жен и детей и считают себя главными героями этой жизни. Один уже добился смерти своей жены, но это не стало показателем для других. Они даже смели обсуждать и обвинять мою мать в ее смерти. — Какую справку, Саша? — Отец подошел вплотную, он тоже стал говорить тихо, немного хмурясь и выражая непонимание. — От чего тебе может стать плохо? Может из-за того, что ты носишь эти гребаные патлы?! Сильная рука схватила меня за волосы и швырнула в сторону. Мне удалось не издать ни единого звука — это могло бы спровоцировать отца. — С чем ты будешь ходить в школу? С пакетом? Я молчал. Мне было нечего ответить. Ситуация у нас была плачевная, дома толком есть было нечего, а с этим рюкзаком я ходил с 6 класса. Так как отец не получил никаких аргументов и ответов, он судорожно искал, к чему бы ему придраться. Обычно он ругал меня за 3 вещи стабильно: отросшие волосы, худоба, проколотое ухо. Я стоял у стены и надеялся, что сейчас он перейдет к моему телу, но этого не произошло. — Какой же ты беспомощный. Мамкин сынок вырос, что от тебя мужского-то осталось? Хрен только между ног, хотя кто знает. Понавешал на себя всякой ерунды, трешься постоянно с этим…таким же как ты! — Я смотрю в тебе мужского уж больно много, мать до смерти забил, да и меня походу тоже скоро в гроб загонишь. — Я прошептал эти слова больше для себя, чем для отца. Конечно, он услышал это, несколько секунд помялся, а затем внезапно схватился за серьгу и выдернул ее, разорвав мочку уха. Он грозилсясделать это давно. Прокол был совсем молодой: около трех месяцев, и почти каждый день я слышал что-то об этом. Я вскрикнул, схватившись на больное место. Отец поспешил удалиться, чтобы не видеть моих слез и не допустить появление чувства совести. Его друзья не придали этому значение, я даже слышал, как отец похвастался своим храбрым поступком. Поднимаясь в свою комнату, я еще услышал «убери за собой»: в прихожей остались пара капель крови. Ухо безбожно болело, я кое-как наклеил пластырь, надеясь, что разрыв срастется. Голова кружилась от утреннего удара и от пульсирующей боли, так что я почти сразу лег спать. Я старался не думать ни о Гансе, ни о Преображенском, ни об отце. Получалось плохо, эмоции метались от одной к другой, я совершенно не мог понять, что мне сейчас необходимо для обретения чувства спокойствия. Наверное, присутствие Ганса? Для себя я решил, что с ним нужно поговорить завтра и извиниться. Эта мысль меня немного успокоила, и я уснул. Не знаю, сколько времени мне удалось поспать, но разбудил меня ввалившийся в комнату отец. На улице уже было темно, я предположил, что сейчас около 9 часов вечера. Протерев глаза, я взглянул на отца: он практически не держался на ногах, в руках была бутылка. Он пытался мне что-то сказать, но у него это плохо получалось. Снизу еще доносились голоса его друзей, в отличие от него, их речь я мог понять. — В чем дело? — Прохрипел я. Не сумев сформулировать свои мысли, отец махнул рукой и закрыл дверь. Мурашки пробежали по спине, я почувствовал животный страх. Я не знаю, почему это случилось, но, вероятно, когда-то очень давно подобный сценарий я проживал, и ничем хорошим он не закончился. — Не подходи ко мне! — Я вскочил с кровати и отпрянул в конец комнаты, к окну. Я не решился прыгать со второго этажа, поэтому просто надеялся, что все обойдется. Я не смог пошевелиться, когда эта свинья яростно толкнула меня к кровати. Я не мог ни кричать, ни говорить. Слезы прыснули из глаз уже в который раз за день, я не мог даже сопротивляться. Отсутствие половой жизни на отце сказывалось плохо. Он не привлекал других женщин, а спать с особой за деньги считал унизительным. Намного лучше было сделать это с кем-то из уже знакомых. С кем-то из семьи. Из родственников. Я почувствовал болезненную хватку на бедрах и, кажется, в легких. Я задыхался. Я чувствовал, как капли пота стекают по лицу этого животного и падают на меня. Я чувствовал омерзительный запах перегара. Я чувствовал стекающую по внутренней части бедра кровь. Я чувствовал каждое его движение, рваное, грубое. Я чувствовал, как двигается его грудная клетка, как он тяжело дышит. Я чувствовал, как он получает истинное удовольствие от процесса. Больше всего я хотел сейчас потерять сознание, но мне это не удавалось. Приходилось испытывать полноценный спектр незабываемых эмоций, который мне дарит любящий папа. Я не пошевелился после того, как он ушел. Пролежал до утра, пока не услышал стук во входную дверь. Я знал, что это Ганс, но все равно не встал, мне было все равно. Я сравнял себя с землей, с мерзостью, с отходами. Мне было больно не то, что встать; мне думать было больно. Я не мог забыть то, что произошло, хотя был уверен, что это не первый раз. Почему все до этого удалось стереть из памяти, а сегодня — нет? — Саша! — Донеслось с улицы. Я был прав — это Ганс. Стало тихо. Я подумал, что Рейн ушел, но через несколько минут услышал, как открылась входная дверь. По шагам я понял, что это Ганс — откуда у него ключи? Он сразу же кинулся к моей комнате. — О Боже. — Он на мгновение замер, но быстро сориентировался. Меня взяли на руки, потащили в ванную. Я ничего не говорил, я даже не смотрел на него. Он бережно обмывал меня, а я постепенно переставал чувствовать себя человеком. Рейн тоже молчал, словно он выполняет порученную ему работу. На секунду я подумал, что этот процесс похож на обмывание трупа перед захоронением, думал ли так Ганс? Он также достал какую-то мазь и обработал мое ухо. Некоторое время он рассматривал синяки на моих бедрах и мелкие ссадины в той же области. Особенно интимным был момент, когда Рейн беспристрастно обрабатывал места, о которых лучше не говорить. Ганс не оставлял меня ни на минуту. Он поменял постельное белье на моей кровати, и только после этого уложил меня обратно. Рейн ничего не спрашивал, неужели ему было так легко догадаться обо всем? — Больше ты в школу не пойдешь. И как в себя придешь, отсюда ты тоже съезжаешь. Я даже улыбнулся: — Какая прелесть. А где мне, по-твоему, жить и учиться? — Это уже не твоя забота. Я задумался. Мне было интересно, что на этот раз выдумал Рейн. Он посмотрел на часы, затем осмотрел комнату: — Знаешь, нет. Ты съезжаешь сейчас. Я снова улыбнулся и отвернулся от Ганса. Как сладко звучали его слова, словно это сон, сказка, но мысли об этом казались мне невозможными, смешными. Он вылетел из комнаты, затем я услышал, что он вышел из дома. Я ориентировался на слух, потому что мне было больно ходить, а открыть глаза значило осознать реальность. Я не хотел такого осознания. К дому подъехала машина, дверь хлопнула. Входная дверь открылась, шаги, Ганс зашел в комнату. Он снова взял меня на руки, завернув меня в плед, ибо я был совершенно нагой, и вынес на улицу. На этом моменте мне уже стало интересно, пришлось взглянуть: около моего дома стояла черная иномарка. Рейн открыл пассажирскую дверь и уложил меня на задние сидения. Мне было приятно, что Ганс любезно не дает принять мне сидячее положение. После этого он исчез на некоторое время в моем доме, а когда он вернулся, то бросил в багажник несколько пакетов с моими вещами. Я слегка приподнялся на локтях, когда Ганс сел за руль: — Ты это серьезно? И куда мы едем? — Спросил я, нахмурившись. — Ко мне домой. — Спокойно ответил Ганс. Я заметил его серьезный взгляд в зеркале заднего вида. — Какой дом, ты по соседству живешь! Ганс дал по газам и улыбнулся: — Не совсем. — А что насчет школы и отца? Будут вопросы, проблемы. — Я же сказал: не твоего ума дело. В школу справку предоставлю, перейдешь на домашнее обучение. Подтяну тебя по программе, сдашь экзамены и будешь свободен. Дальше учиться смысла нет. Если не сдашь — оформим тебе липовый диплом, это все равно тебе в жизни не пригодится. — Как ты славно за меня все решил! Ты не спросил даже, хочу ли я этого. Машина резко остановилась, Ганс обернулся ко мне: — Мне безразлично. Даже если ты предпочитаешь спариваться с папашей и глотать унижения в школе, я тебя насильно посажу под стражу. Я немного опешил. Машина тронулась. С одной стороны мне был приятен расклад, но с другой я все еще не понимал, как это будет реализовываться, куда мы едем, и кто будет меня обеспечивать. Словно прочитав мои мысли, Ганс продолжил: — Не волнуйся, деньги — не вопрос. Работать не будешь, даже после получения диплома. — Откуда у тебя деньги? Родители твои хоть знают о том, что ты творишь? Рейн тяжело вздохнул, я напрасно ждал от него ответа. Полчаса спустя машина остановилась. Мы были за городом, недавно отстроенный коттедж в три этажа одиноко стоял на огромной территории, огороженной забором. Недалеко от него, тоже на участке, строилось еще одно здание. Я внимательно рассматривал новое жилище Ганса, пока он пошел заносить мои вещи. Белый дом выглядел не просто красиво, а шикарно и величественно. Нельзя было не заметить архитектурных дополнений в виде массивных колонн, поддерживающих веранду и декоративных панелей. Небольшая лестница ко входу ограждена чисто белой балюстрадой, и я бы еще добавил пару грифонов. Я никогда не видел родителей Ганса. По его словам, они либо всегда были в разъездах, либо на работе, но не было сомнений в том, что Рейн может позволить себе такое жилье именно благодаря благополучной семье. Непонятным оставался лишь факт расположения: какой смысл отстраивать участок настолько далеко от центра города? — Нравится? — Ганс вернулся за мной. — Конечно! Потрясающе. Почему именно в этом районе? Ни одной души нет, глухо. — Не люблю это общество. Тут тихо, спокойно. — Рейн взял меня на руки и занес в дом. Судя по всему, еще не все вещи были перевезены сюда, было пусто. Но комната, которую мне выделил Ганс, была вполне заполнена. Большой шкаф, двуспальная кровать, пара тумбочек по бокам. Над спальным местом расположились пара светильников. С панорамного окна открывался вид на всю территорию земельного участка. В качестве декора напротив кровати весела картина неизвестного мне художника: портрет полуобнаженной девушки. В целом стиль напоминал минимализм, но здесь было очень уютно. — Слушай, мне как-то неловко, что ты… — Начал я после того, как осмотрелся. — Все в порядке. Ты мне ничего не должен, так сделал бы любой хороший друг на моем месте. Я был благодарен Гансу за все, что он для меня сделал. Столько не делал для меня никто, даже мать. Рейн в этот момент и заменил все всех: семью, друзей, родственников, учителей. Я чувствовал, что не нуждаюсь ни в ком, абсолютно. У меня больше нет причин социализироваться, волноваться и переживать за свое будущее, потому что все эти проблемы лежат на Гансе, и у меня не было сомнений, что он решит все.