Мой любимый враг

Ки Хун устало потёр глаза, с силой надавливая на переносицу, пытаясь вдавить обратно начинающуюся мигрень. Перед ним, занимая практически всю поверхность огромного, бездушного металлического стола, возвышалась гора бумаг. Не стопка, а именно гора — хаотичная, угрожающая, всепоглощающая. Досье. Толстые папки, перевязанные грубыми лентами разных цветов — словно для сортировки не людей, а тюков с товаром, — содержали в себе скелеты чужих жизней, распоротые и выложенные на всеобщее обозрение. Сон методично, с механической отрешенностью, просматривал их, откладывая в правую стопку — «отобранные», в левую — «резерв». Яркий, резкий свет настольной лампы выхватывал из полумрака комнаты лишь его руки и листы бумаги, отбрасывая длинные, искаженные тени на его лицо, подчёркивая каждую морщину усталости, каждую черточку напряжения в глазах. Он искал не просто должников, он искал выживальщиков. Тех, в ком агония отчаяния породила не сломленность, а стальную, готовую на всё волю. Тех, кто сможет не просто выдержать нечеловеческие испытания, но и сделать их зрелищными для невидимых зрителей. Его рука, двигавшаяся почти автономно, остановилась на папке, перевязанной ярко-красной, кричащей лентой. Цвет тревоги, цвет крови. Он развернул её, пробежался взглядом по сухим, казённым строчкам, и с глухим, финальным стуком поставил на титульный лист зеленую печать с жирной галочкой. Решение принято. Затем – следующий. Процесс был долгим, монотонным и душераздирающе изнурительным. Он открыл очередную папку. На него смотрела фотография улыбающейся женщины лет двадцати пяти. Темные волосы были собраны в небрежный, милый хвост, на тонкой шее поблескивал простенький кулончик. Но не это приковало взгляд. На ее руках, прижавшись к щеке, сидела девочка трех-четырех лет с такими же ямочками на щеках. Подпись гласила: «Чон Ари, двадцать пять лет. Инженер пиротехник. Специализация: нестандартные взрывные устройства. Мотивация: оплата экспериментальной терапии для дочери (спинальная мышечная атрофия). Сумма долга: 187 млн вон». Ки Хун замер. Воздух словно вышел из легких. Имя ребенка было указано ниже мелким шрифтом, — Минджи. Он представил, как Минджи, возможно, уже не в силах передвигаться, ждет мать у окна, не зная, что та, пытаясь ее спасти, добровольно шагнула в пасть зверя и может не вернуться. Его пальцы непроизвольно сжали угол фотографии, смяв его, оставив на счастливом лице уродливый белый залом. — Сентиментальность — роскошь для предателей, — прошептал он, швырнув папку в стопку «отобранных». Голос звучал чужим, будто Ин Хо уже стоял за спиной, насмехаясь над его слабостью. Ин Хо, который давно перестал видеть в людях людей, лишь цифры на гигантской шахматной доске, фигуры для своей больной игры. Следующее досье заставило его дыхание прерваться: «Ли Минхо, тридцать четыре года. Бывший снайпер морской пехоты. Опыт: восемь лет. Мотивация: долги за лечение и уход за отцом. Диагноз отца: терминальная стадия рака поджелудочной железы». На снимке Минхо стоял, обняв за плечи исхудавшего, но держащегося с невероятным достоинством пожилого мужчину в больничной палате. Их лица, освещенные мерцающим синим светом мониторов, казались высеченными из одного куска изможденного мрамора — в них читалась одна и та же гордая, обреченная стойкость. — Идиот, — резко, почти яростно, захлопнул папку Ки Хун, но пальцы не послушались, снова раскрыли ее, будто жаждая боли. В графе «Родственники» стояло: «Отец (Ли Джэхван, шестьдесят восемь лет). Других нет». Старик умрет в одиночестве, в этой убогой палате, если его сын не вернется. А если Минхо чудом выиграет и вернется с деньгами — все равно потеряет его через несколько месяцев, и останется один на один с деньгами, которые пахнут кровью, и с памятью, которая его сожрет. Ки Хун потянулся к массивному стакану с тёмно-золотистым виски. Ин Хо «любезно» распорядился оставить в его комнате несколько бутылок элитного односолодового виски — тонкая, издевательская насмешка, понимание, что без химического допинга сознание не выдержит такого препарирования. Он откинулся на спинку кожаного кресла, с силой стиснув виски, пытаясь раздавить нарастающую боль. В гнетущей, звенящей тишине кабинета зазвучал голос Ин Хо, негромкий, ядовитый и сладкий, как сироп: «Ты думаешь, спасая их, станешь святым? Искупаешь свою вину? Заблуждаешься. Они уже в аду. Ты лишь выбираешь, кому дашь шанс выгореть чуть ярче и чуть быстрее — и тем самым доставить больше удовольствия нашим зрителям». Возможно, так оно и было. Возможно, каждый человек в этих папках, доведенный до отчаяния, уже внутренне сделал свой выбор. Но разве это хоть какое-то оправдание для того, кто ставит галочки? — Нет, — прошипел Ки Хун, впиваясь ногтями в дорогую кожу подлокотников. — Это не выбор. Это ловушка. Он с отвращением взял следующее досье, заставляя себя читать: Чхве Ёнсу. Долг: сорок миллионов вон.  Бывший владелец небольшого магазина, разорившегося из-за конкуренции крупных торговых сетей. Временные трудности переросли в непосильный долг. Ким Джису: 20 миллионов вон. Молодая мать, оставшаяся одна с двумя детьми- погодками после смерти мужа. Погрязла в долгах из-за медицинских расходов и отсутствия работы. Каждое имя, каждая цифра, каждая трагедия, уместившаяся в три строчки, прожигали мозг, как раскаленное клеймо. Он знал, что кто-то из них погибнет в первой же игре. Кто-то предаст друга, чтобы продлить агонию на еще один раунд. Но остановиться, отказаться было нельзя. Цена была уже заплачена. Последнее досье — игрок №456 — лежало закрытым. Он закончил. Внутри него была пустота, выжженная и стерильная. Каждая история, каждая судьба, каждый отчаянный шаг, запечатлённый в этих папках, теперь жили в его голове, давя на виски изнутри тяжелым, невыносимым грузом. Сон зажмурился, пытаясь вызвать в воображении хоть какой-то образ свободы. Как холодный, резкий ветер бьёт в лицо, заставляя щуриться. Как настоящее, бесконечное небо, без бетонных стен тянется над головой до самого горизонта. Но здесь не было окон. Лишь герметичные стены, глушащие любой звук извне. Однако, пару дней назад у них с Ин Хо состоялся странный, выбивающийся из общей канвы разговор, который, как слабо надеялся Ки Хун, был не просто очередной изощренной насмешкой ведущего над своей новой игрушкой.

***

Ин Хо сидел за столом, его длинные, ухоженные пальцы лениво перебирали стопку уже просмотренных досье кандидатов. Ки Хун, напротив, сгорбился на стуле, его взгляд уткнулся в решётку вентиляции на потолке, словно пытаясь мысленно прожечь в ней дыру, лазейку в другой мир. — Критерий прост. Ты должен отобрать тех людей, кому нечего терять. Абсолютно. Чья надежда уже истончилась до состояния паутины. Кто готов на всё, буквально на всё, условия, лишь бы ухватиться за призрачный шанс заработать хоть какие-то гроши, которые кажутся спасением. У тебя будет один день. Не больше. Потом я передам твой отбор Мун Чжэ Уку. Он займется приглашением. И когда закончишь, я хочу предложить тебе кое-что. Не по работе. Ки Хун медленно перевел на него усталый, потухший взгляд, но промолчал, не находя сил даже на сарказм. — Хочу предложить тебе развеяться. Подышать воздухом. Настоящим, — сказал Ин Хо, снова опуская глаза на бумаги, делая вид, что это просто рядовое предложение. — Выйти? Наружу? — голос Ки Хуна прозвучал хрипло, скрипуче, от неиспользования. — Ты решил, что я уже достаточно сломлен для прогулки? Или это часть плана? Вывести на свежий воздух, чтобы напомнить, что там есть мир, а потом вернуть обратно, в эту клетку? Отличная пытка. Ин Хо наконец поднял на него глаза. Его глаза, обычно холодные, как галька на глубине, смягчились на одно неуловимое мгновение — едва заметная трещина в граните. Ки Хун, к своему удивлению, поймал это. — Воздух здесь… — Ин Хо провел рукой по горлу, будто пытаясь расстегнуть невидимый воротник. — Он убивает даже меня.   Ки Хун смотрел на него с немым недоверием, пытаясь разгадать подвох. — Я не принимаю отказа, — Ин Хо решительным движением всучил всю кипу документов в руки Сону. — Можешь начинать.

***

Прошло пять часов с того момента, как Сон закончил с досье кандидатов. Пять часов, за которые монотонное тиканье настенных часов в его комнате превратилось в настоящий инструмент пытки, отмеряющий такт его нарастающим сомнениям и чувству вины. Он ждал Ин Хо. Но тот не появлялся, тянул время, заставляя Ки Хуна вариться в собственном соку. Сон уже сдался, отполз на бездушный диван и пытался читать книгу, когда дверь бесшумно открылась и в проеме возникла высокая, знакомая фигура. — Закончил значит. В шкафу есть костюмы, — голос был ровным, словно записанным на плёнку. — Выбери любой.   Ки Хун в недоумении поднял на него взгляд, мозг медленно соображая, переключаясь с вымышленного мира книги на суровую реальность. — Ты согласился выйти на свежий воздух, — напомнил Ин Хо. — Не заставляй меня долго ждать.   Мужчина отправился в спальню, чтобы осмотреть гардероб. Внутри шкафа висели костюмы. Каждый кричал о немыслимой роскоши, о грубой власти, о том мире, который Ки Хун ненавидел всей душой. Бархат, шелк, тончайшая шерсть — все это обжигало взгляд. Он провёл рукой по гладкой ткани одного из пиджаков, и шелк под пальцами показался скользким, как змеиная кожа. — Это не я, — он почти с отвращением отшвырнул дорогой пиджак и взял с вешалки в самом углу простой, ничем не примечательный чёрный костюм. Без намёка на броский крой, без блеска, из грубоватого, почти аскетичного хлопка. Он натянул его на тело, и грубая ткань впитала капли пота на его спине, словно впитывая сам его страх, его попытку сохранить под этой маской крупицу себя. Когда он вышел, Ин Хо оценивающе взглянул на него. Его взгляд задержался на простом костюме, и он едва заметно, почти неуловимо, склонил голову. Это не было одобрением. Не было и насмешкой. Это была просто констатация факта. — Идём, — бросил он, поворачиваясь к двери. Они молча дошли до лифта, которого Ки Хун лишь мельком касался взглядом во время своей «экскурсии» по комплексу. Внутри он был отделан матовым металлом, в нем царила стерильная, пугающая чистота. — Конечно, они этим лифтом, наверное, почти не пользуются, — пронеслось в голове у Сона, когда двери бесшумно сомкнулись за ними. На панели не было цифр, обозначающих этажи. Вместо них — ряд непонятных символов. Ин Хо провёл простой белой ключ-картой над считывателем, и лифт плавно тронулся. Ки Хун инстинктивно хотел посмотреть на табло, но вместо этажей увидел те самые, знакомые до тошноты, схематичные фигурки человечков, выполненные в виде светодиодной индикации. Они загорались и гасли, становясь в различные позы. — Черти что, — Ки Хун провел рукой по волосам и прислонился к стене, чувствуя, как его начинает подташнивать. Вскоре, лифт плавно остановился, и двери раздвинулись. Порыв резкого, холодного ветра, пропитанный солёной, йодистой горечью моря, ударил в лицо, заставив Ки Хуна рефлекторно прищуриться. Впереди, освещённая слепящим белым светом мощных прожекторов, раскинулась вертолётная площадка. Массивная машина уже ждала, лопасти ее начинали медленно, лениво проворачиваться, постепенно набирая обороты и разрезая воздух нарастающим, глухим гулом, который отзывался вибрацией в груди. — Мы что, полетим? — Сон сделал шаг вперёд, поравнявшись с мужчиной, вынужденно повышая голос, чтобы перекрыть шум. Тот не ответил сразу. Вместо этого его пальцы, быстрые и точные, скользнули по рукаву Ки Хуна, поправляя несуществующую складку на грубом пиджаке — движение быстрое, почти небрежное, но от этого внезапного, тактильного контакта кожа под тканью словно вспыхнула. Ки Хун едва сдержал вздрагивание. — А ты боишься летать, Сон Ки Хун? — Ин Хо остановился на самом краю площадки, обернувшись к нему. Его голос почти утонул в рёве запускаемых двигателей, но Ки Хун уловил каждый звук, каждый оттенок. — Нет. Просто... это странно. — Ки Хун подошёл ближе, стараясь не смотреть на пропасть за ограждением.  Хван повернулся к нему и порыв растрепал его идеально уложенные чёрные волосы, смягчив обычно острые, высеченные черты лица. В его взгляде, прищуренном от ветра, мелькнуло что-то неуловимое: азарт? Опасность? Или та самая, редкая тревога? — Я же сказал, предлагаю тебе развеяться, — произнёс он, делая шаг навстречу. Его рука снова коснулась Ки Хуна — на этот раз легонько, под локоть, будто направляя, поддерживая, ведя к вертолёту сквозь шум и ветер. — Иногда достаточно просто перестать анализировать и довериться обстоятельствам. Ки Хун замер, почувствовав тепло сквозь ткань рубашки. Доверие. Слово, которое здесь, в этом месте, звучало как самая злая и циничная насмешка. Но пальцы Ин Хо, сжимающие его локоть, были удивительно твёрдыми и живыми, слишком тёплыми для человека, который всегда казался высеченным изо льда и стали.   — Ты ведь не из тех, кто верит просто так, — Ки Хун позволил себе улыбнуться, но шагнул вперёд.   — А ты из тех, кто задаёт слишком много вопросов, — парировал Ин Хо, открывая дверь вертолёта. Его ладонь на мгновение скользнула по спине Ки Хуна, чуть ниже лопаток, едва заметно, будто случайно. Задержалась на мгновение дольше, чем того требовала необходимость.  В салоне было тесно. Их колени неизбежно соприкоснулись, когда Ин Хо наклонился, чтобы пристегнуть ремень безопасности на Ки Хуне. Его дыхание, теплое и учащенное, обожгло кожу на шее, и Сон резко, почти машинально откинулся на спинку кресла, сжав пальцами холодный металлический подлокотник. — Расслабься, — прошептал Ин Хо, отодвигаясь, но его темный, нечитаемый взгляд упёрся прямо в губы Ки Хуна, задерживаясь на них. — Или ты всё-таки боишься высоты? Или чего-то еще? Вертолёт дрогнул, мощно вибрируя всем корпусом, и оторвался от земли. Ки Хун не ответил. Он смотрел в маленький иллюминатор, где огни острова быстро таяли, превращаясь в булавочные уколы в непроглядной темноте, и думал о том, как легко было бы потерять равновесие — не в воздухе, а здесь, в полушаге от этого человека, чьи случайные прикосновения оставляли на коже долгие, невидимые ожоги. А Хван, откинувшись на спинку своего кресла, следил за ним краем глаза, в уголке его рта играла та самая, едва уловимая, загадочная улыбка. Улыбка игрока, который только что сделал очень важную ставку, зная, что его противник даже не подозревает, что игра уже началась.