Intrusion │ Вторжение

Сайлас отдал мне кольцо через два дня, а я сразу же передала его Элайдже. Настроение царило… траурное. Причём, кажется, вообще у всех, кроме разве что Дженны, которую особо ни во что не посвящали. Даже Джереми почему-то ходил, хмурясь и испуская мрачные флюиды, но ничем пока не делился. Хенрик тоже внезапно растерял свою жизнерадостность и находился большую часть времени в каких-то своих мыслях. Сейдж и Элайджа вроде помирились, хотя свидетелем я не была. По крайней мере, ели за одним столом они без возмущений и скандалов. Оба вампира изъяснялись коротко, и в глазах у них стояла то ли скорбь, то ли какое-то невыразимое отчаяние, но и они не торопились изливать душу. Ночью Элайджа просто опускал голову мне на грудь и постепенно засыпал, но сном беспокойным. Днём вид у него был очень уставший и немного потерянный, и, когда не уходил по своим делам, он довольно рьяно искал моей компании, но не для бесед, как обычно бывало, а просто пристраивался рядом и молчал. Пара попыток разговорить его не увенчались успехом, и я пока оставила это дело. Ещё не время, он и сам, кажется, не переварил внезапно обрушившуюся на нас информацию. Если он брал какую-то книгу, то страницы перелистывались в лучшем случае раз в десять минут, а взгляд его замирал и едва ли скользил по буквам. Кажется, листал он больше для вида. В общем, трогать его пока не имело смысла. Сайлас вынужден был всё же поделиться своим открытием с Амарой, хоть и без особо щепетильных подробностей, но ведьма всё равно тоже находилась в печальном расположении духа. Но они, надеюсь, справятся самостоятельно. В крайнем случае, у них есть Дженна для моральной поддержки. И, хотя я терпеть не могу иметь дело со скорбью и печалью, к сожалению, слишком хорошо знакома с ними. Поэтому ожидала, что траурная тишина вскоре рухнет - у кого-то одного прорвет плотину, и по цепочке за ним последуют остальные. Увы, единственная достаточно стойкая, терпеливая и хладнокровная личность, чтобы исполнить роль подушки для слёз, здесь только я на текущий момент, так что впереди маячил сложный период. Первым ожидаемо стал Хенрик, как самый младший и наименее опытный в вопросах душевных переживаний. Он поймал меня за рукав кашемирового свитера в коридоре между спальнями, имея при этом вид брошенного несчастного щенка. – Я хотел… – он неловко замялся, сильнее стиснул ткань, опуская голову, и продолжил совсем уж тихо, – Спросить кое-что. Можно? – Конечно, – я рассеянно погладила ребенка по макушке и позволила утянуть себя в его комнату. Что-то мне не очень нравится начало. Как только дверь за нами закрылась, он неуверенно сжался и забегал взглядом по помещению, ни на чём не останавливаясь. Я села на кровать и похлопала рядом с собой, побуждая его тоже присесть. Господи, надеюсь он просто переживает из-за того, что остальных родственников до сих пор не появилось в поле зрения. Иначе… у меня, если честно, нет идей, что могло его так расстроить. Ребенок промедлил несколько секунд и всё же опустился на матрас, взглядом упершись в пол и сжав в руках ткань своих джинс. – Ты… ты можешь стереть мне воспоминания? – наконец, едва слышно спросил он. Это было сродни удару по голове чем-то очень весомым. Вот не этого я ожидала, совсем не этого. Эта просьба же не касается?.. Блять. Нет… Надеюсь, нет. – Память… очень тонкая материя, милый, – осторожно начала я, прекрасно понимая, что прямой отказ его заденет, – Нельзя просто убрать какой-то нежелательный кусок: одно воспоминание неразрывно связано с другими, последующими и предшествующими, а также твоими чувствами. Хенрик опустил голову ниже и обхватил себя руками. Я совершенно не вовремя сообразила, что Элайджа… дома. И заглушку на комнату я совсем не подумала поставить, а значит, своим сверхъестественным слухом он прекрасно слышит всё происходящее. Ох… и рыпаться уже поздно… – Я не… – мальчик задохнулся, не выдавив из себя ни слова. На его джинсы упали несколько крупных слезинок. Я замешкалась на секунду, а затем потянула его на себя, заключая в объятия. Он уткнулся лицом в мой свитер и всё-таки всхлипнул один раз, а затем ещё раз и ещё. Я опустила голову и коснулась губами его макушки, пока ребенок сцепил руки за моей спиной и прижался крепче, хоть так пытаясь заглушить рыдания. Только бы это не было связано с Эстер. – Я… не хочу ненавидеть Никлауса, – задушено прошептал Хенрик, не поднимая головы, словно бы хотел, чтобы и этих слов не было слышно, – Но я не могу не. Я помню, что это он виноват, помню, что не хотел с ним идти… – Хенрик снова задохнулся и замотал головой, – Но он… не позволил мне уйти, вернуться к маме и остальным, спрятаться. Когда я был призраком, у меня почему-то не получалось ничего чувствовать по этому поводу, по многим поводам… но теперь я просто… – он сполз чуть ниже и упёрся лбом мне в ключицу, отрывисто жадно втягивая воздух, – Я не могу заставить себя простить его за свою смерть. Не могу убедить себя простить его за то, что он вынудил меня пойти с ним, и просто смотрел, как меня убивают, и ничего не делал… несмотря на то, что знаю, что прошло много лет с тех пор. Не Эстер, но легче ни на мгновение не стало. Внутри меня просто что-то оборвалось. До этого момента винить Никлауса ещё и в смерти Хенрика мне не хотелось, но вот сам мальчик подтверждает его прямую причастность. Хуже только то, что Элайджа сейчас всё это слышит. – Я понимаю, что ты хотел бы, чтобы, избавившись от воспоминаний о смерти, всё вернулось на круги своя и твои чувства не были бы омрачены этим, – медленно проговорила я, снова прижимая несопротивляющегося ребенка к себе. Жестокие, но правдивые ответы – моё всё, – Но так не получится. Даже если я сотру твои воспоминания, чувства всё равно останутся, и ты всё ещё будешь ненавидеть Никлауса, только не представляя при этом, за что именно. К сожалению, полностью избавиться от чувств можно лишь при полном стирании личности. А это не вариант. – Но я не хотел бы ненавидеть родного брата, – вымученно прошептал Хенрик, прикрыв глаза и расслабившись в моих руках. Мне на долю секунды стало дурно от накрывшего меня чувства дежавю. Уж очень это было похоже на разговор с Элайджей, случившийся, кажется, целую вечность назад, на кухне в доме у озера. – Все мы несём в себе множество чувств и воспоминаний. Мелкие и большие обиды, разочарования и признательность, любовь и ненависть, страх и благоговение, сочувствие и презрение. Стыд за собственные ошибки и осуждение за чужие. Изменить наши чувства может лишь время и поступки других, хотим мы того или нет. Как бы искренне мне ни хотелось тебе помочь, действительно сделать это может лишь время. Лишь с его течением ты сможешь простить брата или хотя бы принять это как есть, отпустив и любовь, и ненависть. Мне жаль, Хенрик. Я снова ткнулась ему в макушку, его дыхание стало ровнее и спокойнее. – Я… я понимаю. Наверное. Всё равно спасибо тебе, – тихо пробормотал он, – Мне бы просто хотелось, чтобы был простой путь, чтобы… принять это. Мне не осталось ничего, кроме как сочувственно вздохнуть и дождаться, когда ребенок меня отпустит. В итоге он задремал, и только тогда я смогла выкарабкаться из его загребущих лапок. Увы, спустившись вниз, Элайджу я не обнаружила. В доме его уже не было. Вероятно, Хенрик хотел поговорить со мной как раз в обход ушей старшего брата, но не подумал или даже так и не знал о способностях вампиров. А я не сообразила сразу закрыть нас заглушкой, а потом поздно стало что-то менять. Вечером за ужином первородный казался ещё мрачнее, чем был раньше, но никаких комментариев не озвучил. Ни Хенрику, ни даже мне за закрытыми дверями спальни. Только его руки вокруг меня сжались крепче обычного, словно бы он опасался, что я из его объятий сбегу куда-нибудь. – Элайджа… – это не значит, что я оставила попытки его разговорить хоть чуть-чуть. – Не надо, – спокойно, но твёрдо прервал меня он, кажется, уловив мой настрой. Я вздохнула и провела пальцами по его лицу в мягкой ласке. Он лишь прикрыл глаза и поддался моим прикосновениям. Самый тяжёлый пациент в нашей психбольнице. Верит, что вывезет всё сам, хотя невооружённым взглядом видно, что его менталка трещит по швам. Но сделать с этим что-то возможно лишь если он сам откроется и позволит себе хоть на мгновение опустить эту непробиваемую броню рыцаря без страха и упрёка. Следующий день был в целом довольно погожим. Хенрик отправился в гости к Джеру. Надо сказать, ребенок ещё немного не верил, что может, по большому счёту, шастать где захочет и когда захочет, поэтому пользовался возможностью нечасто, больше позволяя взрослым руководить своей вновь обретенной жизнью. Но сегодня он сам решил, что хочет провести время не с Сейдж или мной, а с Джером. Элайджа уехал по делам и обещался вернуться лишь к вечеру. Днём солнышко даже немного начало пригревать, и мне надоело сидеть и практиковаться в магии, а потому я решила прогуляться до смотровой площадки неподалеку. Этот район Бергена расположен на склоне и упирается в лес что сверху, что снизу, так что обзорных площадок тут предостаточно, но при этом они все не особенно популярны для посещения, как минимум даже местными, а туристы наверняка преимущественно и не подозревают об их существовании. И каково же было мое удивление, поднявшись по крутой шаткой лестнице наверх, столкнуться на деревянном помосте с Сейдж. Вид у вампирши, прислонившейся к ограждению и вглядывающейся куда-то вдаль, был весьма меланхоличный. С одной стороны, возможно, стоило бы уйти, а с другой… – Как думаешь, почему один вынужден всю жизнь бесплодно и безнадежно мечтать о чём-то, а другой, без труда получив предмет вожделения первого, отказывается от этого, отбрасывает без жалости и мук совести, словно мусор? – Сейдж озвучила свой вопрос бесцветным скучающим тоном и опустила взгляд на свои сложенные на ограде руки. Я приблизилась к ней и с удивлением обнаружила, что она рассматривает кольцо с фуллеритом, болтающееся на цепочке, которую она намотала на правую руку. – Элайджа отдал его тебе, – заключила я, почувствовав возвращение того же опустошения, что испытала после просмотра воспоминания. Вместе с этим пришло и предчувствие, что моя работа подушкой для слёз на вчерашнем откровении Хенрика не закончилась. – Да, мы вроде как… – она чуть скривила губы в грустной усмешке, – Заключили перемирие. Как обычно, в целом. Но тут я действительно сама была виновата, а это… – она осторожно ухватила кольцо пальцами и уставилась на него ещё внимательнее, – Не знаю даже, издёвка ли или щедрый бескорыстный дар?.. – Эта душа больше не омрачена несчастливыми воспоминаниями, – растерянно поделилась я, не уловив, какой именно смысл вампирша вложила в свои слова, – Теперь её судьба зависит лишь от наших решений. Мы можем как отпустить её, так и попытаться вернуть. Так же, как мы сделали с Хенриком или иным путём. Сейдж прикусила губу и резко кивнула. На некоторое время повисла тишина, разбавляемая лишь шелестом листьев и пением птиц в лесу. – Мы с Финном мечтали о ребенке. Наверное, с тех самых пор как полюбили друг друга, – неожиданно поделилась женщина, сжав кольцо в кулак, – Видимо, поэтому я люблю поучать молодых вампиров и нянчить чужих детишек, – она хмыкнула, – Замещаю таким образом недостижимое. – А почему до обращения не завели? Видит бог, не маленькие уже были, – я привалилась к ограде спиной и задумчиво пробежала взглядом по лицу вампирши. С ней, благо, не надо сильно осторожничать в формулировках, она предпочитает говорить прямо и без изысков и от собеседников ожидает того же. – Потому что дураки были, – фыркнула она, – Их папаше я, видите ли, страшно не нравилась в качестве невестки, у него тёрки с моим отцом были, уже, честно говоря, и не упомню из-за чего, он даже грозился меня порешить, когда Финн против него пошёл, всё равно на мне женившись тайно. Мы боялись, что он или сам избавится от ребенка, или заставит Эстер какие-нибудь чары применить. Глупо, конечно. Он и Никлауса-то не грохнул после того, как узнал, что Эстер его в подоле принесла: нам бы тоже ничего не сделал. Может, даже и оттаял бы со временем. У него невыносимый характер, но он не такой выродок, как Клаус. Хотя... если честно, мне кажется, что чокнутая ведьма всё же успела что-то намагичить. Мы были осторожными, но не так, чтобы за столько лет не произошло случайности... – Сейдж запустила руку в свою темно-рыжую гриву, – Потом, когда бежали после обращения, мы пытались найти способ обойти это… но не нашли, сколько бы ни пытались. Ведьмы с нами не слишком любили сотрудничать, да и мы больше осторожничали. А потом… – она просто махнула рукой и замолкла. – Почему Клаус заколол Финна и никогда не отпускал с тех пор? – это действительно меня волновало. Наверняка не просто так, и мне всегда казался странным этот момент ещё в сериале. Что-то там нечисто. Вампирша задумчиво наклонила голову и уставилась невидящим взглядом вперёд на верхушки деревьев. – Предпосылок было полно, – всё же сказала она спустя несколько мгновений тишины, – У них был конфликт ещё до обращения, отчасти из-за определенного фаворитизма Эстер, отчасти из-за дерьмового характера этого ублюдка. Финн ему сразу не поверил касательно того, что Микаэль убил Эстер, но доказательств на тот момент не было. Потом Финну было абсолютно начхать на связанную сущность Клауса: он не собирался ему помогать или жалеть его. О, а ещё ублюдок терпеть не мог меня! Обидно, наверное, когда все твои братья пользуются определенной популярностью среди женщин и не только, а ты такой задохлик с уебищным характером, на которого никто в здравом уме не клюнет, – она оскалилась, выражая злую насмешку, – А может, своим презрением хотел снискать благосклонность папаши, не знаю. А причина, спусковой крючок… Финну надоело. Надоело таскаться следом за Клаусом из-за охоты Микаэля, надоело делать вид, что этот ублюдок – часть семьи. К тому времени как раз выяснилось, что Эстер убил сам Никлаус. Элайджа поделился, что удивительно, но Ребекке об этом не сказали… Сейдж неожиданно замолкла, словно бы плотно задумавшись о чём-то. Впрочем, конец истории казался при таких вводных очевидным. – Финн решил больше не следовать за семьёй, а жить свою жизнь с тобой, подальше от непомерных амбиций Никлауса. А чтобы гибрид не истерил и не пытался помешать, пригрозил рассказать неприглядную правду Ребекке, верно? Женщина горько хмыкнула. – Точно. Именно так и было. И именно в ту ночь на нас напали охотники Братства Пяти, – она снова сцепила руки, плотно сжав их, сдерживая негодование, – На Никлауса не сработал кинжал, и он перебил охотников, а затем освободил всех… кроме Финна. Меня он попытался убить, но из-за проклятия охотников стал медлительным и рассеянным, так что меня прикрыли Элайджа с Колом, и я смогла сбежать. Ну а следующие пять десятков лет он был слишком занят галлюцинациями, поэтому мне удалось скрыться от него. Насколько я знаю, Элайджа пытался уговорить Клауса отпустить Финна, но ублюдок пригрозил ему такой же судьбой, – Сейдж досадливо цокнула и опустила голову, – Что ж, похоже, такое отношение к родной крови – наследственное: Эстер, эта вот Фрея, Никлаус. Ребекка тоже та ещё пизда, но она скорее просто дурочка без какого-либо умысла. Хорошо хоть остальные на Микаэля похожи, он, конечно, был тем ещё придурком, но не конченным на всю голову. Повисла тишина. Вампирша погрузилась в свои мысли, а я анализировала полученную информацию. Если честно, вариант просто убить Никлауса кажется мне всё более привлекательным. Ну, серьезно, даже если мы извлечём и уничтожим все зачарованные кинжалы, этот гандон же всё равно найдет способ портить своим родственникам жизнь. И ещё оставит ради этого все свои всратые амбиции. – Если это хоть немного порадует тебя, то сейчас Никлаус мучается проклятием куда более неприятным, чем жуткие галлюцинации, – поделилась я, не найдя других способов подбодрить Сейдж. Хотя не знаю. Процесс полного развития проклятий – довольно долгая история. В случае порчи в соавторстве с Колом, своего пика она достигнет минимум через пару недель. Отследить это, увы, не выйдет, потому что мой аркан недостаточно крут. Но Майклсон сказал, что у него есть способ ускорить процесс... Да и, даже не в полную силу, проклятие должно ощущаться максимально неприятно. Это тебе не иллюзии или галлюцинации: мы с Колом отработали как надо. – Серьёзно? Ты его прокляла? – она действительно немного воспряла и испытующе уставилась на меня. – Да, даже дважды. Первый вариант показался мне довольно жалким, так что я добавила. Вампирша хохотнула. – Что-то мне подсказывает, что Элайджа об этом не в курсе. – О, он всё равно ничего в этом не понимает, так что я решила его не грузить, – подтвердила я самым невинным тоном. Да, я действительно до сих пор ему не сказала даже о первом проклятии. И, вероятно, не скажу. Сейдж рассмеялась. В её смехе мне послышалось некое облегчение. – Знаешь, я говорила с твоей тёткой Амарой… – призналась она, отсмеявшись. – По поводу возможности завести ребенка, да? – женщина кивнула, – Вампиры вроде тебя не могут породить живого ребенка в полном смысле этого слова, однако твой организм вполне может принять в себя уже сформировавшийся эмбрион с душой этого дитя, – я указала на кольцо, которое она всё ещё сжимала. С первородными, кстати, гарантии нет. То есть вполне возможно, что при каких-то условиях они вполне способны поучаствовать в зачатии, чтобы в итоге получился живой ребёнок с душой и личностью. Обращённые вампиры, увы, действительно не способны породить другое полноценно живое существо. По словам увлекшейся этим вопросом Амары, по крайней мере. – Да, она тоже так сказала, – вздохнула Сейдж, – И что эмбрион можно создать, взяв биологический материал от меня и от Финна. Это может быть наш ребёнок во всём, а что до души… – она раскрыла ладони и взглянула на кольцо, поблескивающее в солнечных лучах. – Это не имеет никакого значения, – закончила я за неё, – Воспоминаний у неё больше нет, это чистый лист. Точно такая же невинная душа, как была бы, если бы вы могли завести ребенка без магического вмешательства. – Если эта белобрысая дура не пожелала стать матерью, я с удовольствием заменю её, – твердо проговорила Сейдж, снова сжав украшение в ладонях, – И Финн примет этого ребёнка, как своего, никогда и не вспомнив, что душа когда-то принадлежала его племяннику, я это знаю. Только прошу, пообещай мне, что вы действительно вытащите его. Что ты дожмешь Элайджу, если он вдруг заколеблется: ты это сможешь, он не пойдёт против тебя. Она уставилась на меня своим решительным взглядом, ожидая ответа. Словно я могу сказать “нет”. Будто бы могу сойти с уже наполовину пройденного пути. Да и Элайджа уже вряд ли станет колебаться, хотя с тем, что он прогнётся под мои условия, я бы поспорила. – Обещаю, Сейдж, – ровно ответила я, – И что помогу вам стать родителями, если вдруг Амара отступит или по какой-то причине не сможет. Вампирша выдохнула и кивнула. Кажется, с её сердца упал довольно крупный камень. Что ж, я и сама заинтересована в том, чтобы помочь вампирам завести ребенка. На ком-то же надо потренироваться, верно? Может, и я годиков через пять захочу стать матерью. Мне как раз по факту порядка тридцати четырех будет, самое оно. И хрен Элайджа скажет “нет”, если мне действительно припечет. Ну, это чисто гипотетические размышления, конечно, но нельзя же исключать возможность. А то потом действительно захочется, а апробированной методики нет – нехорошо. Некоторое время мы ещё простояли на площадке, наслаждаясь лишь звуками природы. Теперь безмолвие было умиротворённым, а не гнетущим. В нашем клубе меланхоликов убывают участники. Кто там следующий на очереди? Следующим оказался Джереми, но на него мне всё же пришлось немножко нажать. Ну или скорее подтолкнуть, чтобы озвучил, что у него на уме. – Я думала, ты не любишь масло, – заметила, наткнувшись на брата за мольбертом в гостиной. Все остальные постояльцы разбежались кто куда. Он задумчиво промычал, наклонил голову к плечу, а затем вздохнул и отложил палитру. – Не слишком, да, – Джер медленно вытер руки от остатков краски, – Оно довольно привередливое в работе, но зато если уж начал с ним возиться, то отвлекаться ни на что вокруг не выйдет. Хороший способ… – он неоднозначно взмахнул рукой, – сосредоточиться?... Или отвлечься от сует мира. Что-то типа того, не знаю. Я обошла мольберт и уставилась на холст. Мазки складывались в знакомый пейзаж: пирс, тёплые блики на воде от уходящего солнца и темные деревья по берегам. – Соскучился по дому? Брат неуверенно пожал плечами и сделал несколько шагов назад, внимательно всматриваясь в собственный рисунок. – Не уверен. Скорее по ощущениям, – он снова наклонил голову сначала к одному плечу, а затем к другому, – Ну, беззаботность, предсказуемость… камерность. Знаешь, когда даже если и есть какой-то мир за пределами, тебе плевать, и ты уверен, что он не станет лезть к тебе в щель под дверью. – Хочешь запереться в хижине посреди леса, выходить вечерами на пирс с мольбертом и писать один и тот же пруд в разных ракурсах и интерпретациях, как Клод Моне, а если погода не позволяет, то скетчить на диване в гостиной, завернувшись в плед и растопив камин? – Точно, – как-то излишне серьёзно и тяжело вздохнул Джер, – А ещё смотреть за птичками, пить горячий неприлично сладкий чай из блюдца, как та барышня на картине Кустодиева, спать до обеда и купаться голышом, если погода позволяет. Ванильные, розовые, сахарные мечты в рюшах, аж от самого себя тошно, – он рухнул на диван и взъерошил давно не стриженные пряди, – Знаешь, добровольное изгнание подальше от большой цивилизации, чтобы нивелировать угрозу обществу или типа того. Я медленно опустилась рядом и сама потрепала его по макушке. Брат только опустил голову и не стал сопротивляться. – Ограничители всё-таки не действуют? Джереми уперся локтями в свои колени, сцепил руки и опустил на них подбородок. Вид у него был крайне разбитый. – Действуют, только не так, как хотелось бы, или что-то около того. От них нет особого смысла, по большому счёту. – Объяснишь? – я скинула тёплые тапки и подтянула ноги под себя, при этом привалившись к брату. Он вздохнул и откинулся на спинку дивана, тоже снимая тапки, а затем выдернул из-под подушки плед. – Короче, мы с Сайласом выяснили, что моя сущность не работает, как у оборотней. Это вообще другое. У оборотней зверь буквально является другой личностью, типа, с отдельным разумом, своими желаниями, и просыпается он только по полнолуниям. У них, типа, нет никаких инстинктов в их человеческом облике, им не плющит мозги от необходимости охотиться, не кроет до цветных пятен перед глазами от того, что человеческое не сочетается со звериным. Сайлас даже нашёл информацию о какой-то стае, которая вроде себя контролирует в звериной форме, но на самом деле нет! – брат возмущенно взмахнул руками и обхватил одну из диванных подушек, – У них что-то типа канала связи между человеком и зверем, и зверь у них слабый, и поэтому они могут его частично подавлять, но это всё ещё отдельная личность, которая не способна влиять вне полнолуния! А повышенная агрессия – механизм для пробуждения зверя, а не последствие его существования где-то внутри! Он угрюмо уткнулся носом в подушку и недовольно засопел. – А у тебя, значит, не так? – я не сильно ущипнула его за бок, вынуждая поделиться пледом. – А у меня я – это я, – тоскливо подтвердил он, всё же отдав мне половину пушистого покрывала, – Не отдельный зверь, а… ну… я. Просто теперь во мне есть ещё звериные инстинкты, которые нехило плавят мозги. Потому что… зверю надо охотится. И, видимо, отчасти из-за этого меня припекало от ярости, – убито сообщил брат, – А ограничители, типа, не глушат мои инстинкты, лишь частично поглощают эмоции, а не потребности. Я ненадолго задумалась. Звучало… пока не слишком плохо, чтобы из-за этого страдать. Значит, есть ещё что-то. – Белочек жалко? Хотя, ладно, в твоём случае нужно что-то размером с волка, не меньше… – В том-то и дело, что нет, – прервал меня он, судя по тону, окончательно расклеившись, – Понимаешь ли, фишка в том, кого именно зверь рассматривает как добычу. Охота – это процесс, требующий определённых усилий, типа, далеко не всегда только физических. И в конце ты как бы ещё получаешь удовольствие от победы, от того, что обхитрил добычу. Это, типа, как честное соревнование в моём случае. Он снова мрачно замолк, а я попыталась расшифровать это пространное объяснение. То есть охота равно дуэль. Честная. Как два крутых ковбоя с револьверами… О. – Ты имеешь в виду, что не воспринимаешь обычное зверьё как достойную добычу? – медленно озвучила я свою догадку. – Оно бы подошло как средство утоления голода, но как предмет долгой изнурительной охоты – нет. В случае обычных зверей, охота не приносит, типа, удовлетворения, какого-то финала с выбросом серотонина или вроде того. Но я не обычный зверь, – подтвердил Джер. – То есть тебе нужен кто-то соответствующего уровня интеллекта, тот, охота на кого будет сложной задачей, требующей от тебя усилий, – медленно заключила я. Блеск. Брата тянет охотится на людей. Он снова схватился за голову. – Да. – И насколько частая эта потребность? – что ж, не можешь предотвратить, возглавь, чтобы свести потенциальный ущерб к минимуму. – Понятия не имею! – он просто сложился пополам, обхватив себя руками, – Я сопротивляюсь этим порывам, но, по словам Сайласа, смысла нет: со временем мне просто станет хуже, и я, скорее всего, начну терять контроль над собой! Но я не хочу! Не хочу превращаться в чудовище, охотящееся на людей, неважно, будет это осознанно или из-за потери рассудка! Его слова делали почти физически больно, потому что пути назад нет. Ни я, ни Сайлас не можем превратить его обратно в человека или хотя бы внести изменения в его сущность. Мы можем редактировать такие вещи лишь с помощью магии, а Джер её отталкивает, а значит, у нас просто нет инструмента для вмешательства. Ограничители бы работали, если бы существовало некое изначальное разделение на Джера-человека и Джера-зверя, но есть только один единственный цельный Джереми, который не хочет убивать ради удовлетворения некой психологической потребности. Я схватила брата за плечи и потянула на себя, вынуждая уложить голову мне на ноги. – Тебе не обязательно охотится именно на людей, – осторожно заметила я, взъерошив ему волосы, – У меня даже есть подозрения, что и они окажутся недостаточно сложной добычей. Знаешь, в мире полно чокнутых вампиров и оборотней, которые убивают от скуки или из-за садистких наклонностей, а не из нужды. И с каждым годом их становится больше, я уверена. Они могли бы быть целью твоей охоты. Выслеживание, засада, сам процесс уничтожения – наверняка это всё будет занимать достаточно времени и приносить ощутимый объем удовлетворения при успешном окончании, чтобы тебе не пришлось заниматься этим… слишком часто. – А если мне понравится? – глухо спросил он, – Что, если мне понравится убивать? Если я стану зависим от этого удовлетворения от охоты? Что, если это будет похоже на наркотик, и со временем станет необходимо больше и чаще? Я же действительно могу превратиться в чудовище. Блять. Похоже, он уже давно варится в этих мыслях. На самом деле ведь нет никакой гарантии, что он не станет потрошителем со временем. Впрочем, вампиры же как-то смиряются с необходимостью охоты и даже получают от этого удовольствие, не омраченное муками совести. О! – Знаешь, одна наша общая рыжая знакомая занимается обучением и психологической настройкой юных, морально не готовых к жутким реалиям новой сущности кровососов. – И? – слабо отозвался Джер. – Она могла бы и тебя попробовать научить, – я пожала плечами, – Ну, там, объяснить, где заканчивается потребность, а где начинаются звоночки безумия. Может, составить компанию во время охоты, чтобы ты не чувствовал себя обреченным. – Репетитор для убийц, потрясающе, – вздохнул брат. – Ну так что? Договориться с ней? – Да, но… Лена, я серьёзно, что, если я превращусь в чудовище? Что, если потеряю связь с реальностью? Я вздохнула. Да я ебу, что ли, что будет, если так случится? Что я буду делать в таком случае? – Джер, я понятия не имею. Но даже если ты начнёшь пачками крошить невинных, упиваться насилием и утопать в безумии, ты всё равно останешься моим братом, и я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы помочь тебе. В крайнем случае, превращусь в сообщника, скрывающего улики и отрицающего иные, более жёсткие пути разрешения ситуации. Я не смогу видеть в тебе чудовище, Джер, какую бы дичь ты потенциально ни был способен вытворить из-за измененной сущности. Он просто спрятал лицо в пледе и тяжело вздохнул. – Спасибо, наверное… Хотел попросить тебя всё же грохнуть меня, если моя крыша действительно потечёт, но ты, очевидно, не согласишься… – Меньше негатива, больше позитива, Джер. Не рассматривай только трагический исход. И я поговорю с Сейдж. Уверена, она сделает из тебя достойного охотника. – Это вообще нихрена не позитивно звучит, Лен, – но всё же он слабо смешливо фыркнул, – Ладно, репетитор для убийц, так репетитор для убийц. Очевидно, другого пути у меня нет. Я снова потрепала его по волосам и вздохнула. Даже не знаю, что чувствовать по поводу того, что канонное развитие событий сериала уплывает от нас всё дальше и дальше. – А если бы не звериная сущность? Всё так же предпочёл бы спрятаться от мира в домике посреди леса, подальше от социума? Джереми вздохнул и помотал головой, а затем прикрыл глаза. – Нет. Если бы зверь был абсолютно контролируем или меня бы не волновали чужие жизни, я бы с удовольствием отрывался в клубах от заката до зари, ездил бы по выставкам сумасшедших художников и творил бы всякую ерунду, за которую лет через десять будет стыдно, а в старости вспоминать смешно. Ну там, прыгал бы с тарзанкой, пробовал бы фугу или что-то около того, вписывался бы в идиотские авантюры вроде спонтанной поездки в другую страну с лучшими друзьями, имея при себе только паспорт. Брат замолчал, а я снова с нажимом провела пальцами по его волосам. – Не надо отчаиваться, Джер, серьезно. Возможно, я сейчас безумно ошибаюсь, но мне кажется, если ты примешь зверя в себе и будешь уважать его желания, то получишь от жизни много больше, чем подавляя его. И тарзанки, и спонтанные путешествия. Только не опускай руки раньше времени. Джереми протяжно выдохнул и слабо кивнул. – Спасибо. Я… постараюсь, – он повернулся, чтобы встретиться со мной серьезным взглядом, – Знаешь, ты всегда оказываешься права, так что… буду верить, что и в этот раз твои слова окажутся непреложной истинной. – Спасибо, родной. Только не забудь, что осуществление этой истины зависит и от тебя тоже. Вечером того же дня я чувствовала себя немного морально разбитой. Психологическая поддержка всех вокруг дорого обходится и моим нервам, но без этого крепкие союзы не создашь, а я всё же рассчитываю ни с кем сильно не ссориться. Ну, разве что, кроме Никлауса: он заслужил все самые неприятные проклятия этого мира. Уже даже не знаю, какого цвета должна быть его карма. Пообещала себе поговорить с Сейдж как-нибудь завтра или попозже, в любом случае она сегодня где-то пропадала по своим делам. Сил особо не было, так что после ужина я даже не стала, как обычно, листать гримуары, а сразу рухнула спать. Первородный тоже казался вымотанным, так что мы сразу же погасили свет и укрылись одеялом. Хотелось бы, чтобы этот упаднический период просто миновал уже и все снова стали весёлыми, уверенными и способными свернуть горы. Прижавшись поближе к Элайдже, меня посетила забавная мысль о том, кто из нас чей плюшевый мишка для обнимашек, но выходило, что мы весьма органично даём друг другу желаемое. Идиллия. Ещё бы не эти бесконечные семейные проблемы Майклсонов, вообще была бы красота. Мою мутную, никак не желающую перетекать в сон полудрёму развеяло тихое шебуршание у двери спальни. Руки Элайджи, сцепленные у меня за спиной, разомкнулись. – Хенрик, что-то случилось? – матрас задвигался, когда мужчина немного приподнялся. – Нет, я просто… – голос ребенка глухо доносился из-за приоткрытой двери, – Не уснуть, поэтому… думал, вы ещё не легли. Моя ж ты зайка! Надеюсь, Элайджа не будет сильно ворчать на мой благотворительный настрой. – Иди сюда, – решила не прилагать лишних усилий и просто позвала ребенка поближе. По полу тихо зашуршали подошвы тёплых тапок, а я мягко пихнула первородного, вынуждая его немного сдвинуться и сама чуть отползла, освобождая место посередине. Мутным взглядом определила во тьме комнаты приблизившийся силуэт ребенка и просто схватила его за руку, заваливая на кровать между нами. – Снимай тапки и ложись, – фыркнула я, упав обратно на подушку и снова закрыв глаза. Будто бы и не открывала вовсе. Дитё хочет любви и внимания, будучи всё ещё в расстроенных чувствах, ничего сверхъестественного. Но сил с ним сейчас сильно нянчиться лично у меня нет, так что обойдёмся самым простым и дешёвым методом проявления заботы. – Я… правда можно? – Ложись, – устало подтвердил Элайджа, тоже опустившись обратно в горизонтальное положение, судя по движению матраса. Несколько секунд шуршало одеяло, и Хенрик немного пихался, устраиваясь между нами, но затем наконец улёгся. Я вслепую взъерошила ему волосы и снова попыталась уснуть. В моей постели становится больше Майклсонов, какой кошмар... Сквозь пелену накатывающей дрёмы до меня донеслось ворчание Элайджи. Что-то про холодные ноги и тёплые носки. О, я знаю ещё одного человека, который тоже любит греться за его счёт. Может, даже с ребёнком между нами дотянусь... С удовольствием вытянула ноги, тоже прижимаясь своими постоянно мёрзнущими ступнями к мужским горячим икрам. Он сам виноват, между прочим, нечего быть такой вечно горячей печкой. – Вы оба надо мной издеваетесь, – пробормотал он, сопроводив своё возмущение тяжёлым вздохом, но всё же немного сдвинулся вперед, чтобы и мне и Хенрику было удобно об него греться. Я слабо фыркнула и всё же окончательно провалилась в сон, чертовски устав от затянувшейся всепоглощающей драмы. И когда же уже наступит то самое вечно и счастливо из моих сокровенных мечт?