Intrusion │ Вторжение

Никлаус ненавидит оказываться в ловушке или в принципе в положении, когда изменить что-либо невозможно. Обычно неудобства преодолевались быстро и бескомпромиссно. Способ не важен: магия, чья-то смерть, сделка скрепя сердце – он всегда находил путь для разрешения проблемы. И этот раз не должен был быть исключением. – Я не знаю, что не так, – медленно, чётко, но всё равно с нотками опасения проговаривает колдун, имя которого Клаус не удосужился запомнить, – Никаких следов магии нет. Ни остатков старого проклятия, ни нового. – Так ищи лучше! – он не заботится о том, что клыки становятся больше. Так даже лучше. Страх всегда работал лучше любых других средств. Вместе с вырвавшейся вампирской сущностью возвращается и проблема, от которой Никлаус пытается избавиться уже около трёх месяцев. Обычно он не считал такие мелкие периоды времени, но не в этом случае. Мышцы стали ватными, и он лишь усилием воли удержал себя от того, чтобы не рухнуть на стул, а остаться в вертикальном положении. К горлу подступила неправдоподобная тошнота. Бессмертные не испытывают недомогание. Не должны его испытывать. Однако, последние три месяца именно это с Клаусом и происходило. Отчасти спонтанно и непредсказуемо, закономерность в приступах выявить никак не получалось. Это не может быть ничего, кроме проклятия. Но мужчина перед ним – уже третий колдун, который проговаривает одно и то же как мантру. Ничего нет. Никакой магии. Из-за чего бы эти приступы ни происходили – магия ни при чём. Хотя Никлаус придерживается мысли, что известная им всем магия ни при чём. Это может быть что-то другое, новое, доселе неизвестное. Это не играет никакой роли, потому что их задача найти причину, а не талдычить ему, что ничего нет! Он прибыл в Атланту неделю назад. Где-то рядом обитает стая оборотней, которым Клаус планировал озвучить щедрое предложение, однако поиски пока не давали никаких успехов. Как и в предыдущих штатах, в которых он был. Оборотни хорошо скрываются от чужих глаз, особенно от глаз вампиров. В первую очередь от глаз вампиров, если уж говорить совсем точно. Никлаус старается задушить просыпающийся язвительный голос то ли холодного разума, то ли сухой прагматичности, но в последнее время его попытки безуспешны. Этот голос всегда отдаёт мелодичными чистыми нотами и сладким ядом. Голос Кола, младшего брата, когда-то очень талантливого, одаренного, даже гениального колдуна, вундеркинда, которого он всегда старался заткнуть в первую очередь. Был бы здесь Элайджа, он бы без труда нашёл тебе хоть десяток стай, сотни оборотней и убедил бы их принять твоё предложение. В отличие от тебя, он хорош в разворачивании шпионской сети любого масштаба. И в политических взаимоотношениях. И в управлении людьми и ресурсами. И в манипуляциях. И в… Ах, напомни мне ещё раз, почему ты считаешь себя королём? Прочная деревянная дубовая столешница трещит под пальцами, и Никлаус одергивает руку. Неважно. Старший брат трусливо сбежал, скрыв за собой все следы, а младший уже сотню лет лежит в гробу, проткнутый кинжалом, и не метёт своим поганым языком попусту. Никлаус ещё не навещал Кола, но всё же планировал с ним вскоре побеседовать. Не играет роли, что отвечать младший не будет. Так даже лучше. Ему вполне достаточно, чтобы он исполнял роль благородного немого слушателя. Молчание Колу к лицу. В камине тлеют угли от недавно разведенного там для ведьмовских целей огня. Клаус отводит глаза и удерживает себя от передергивания плечами – жеста слабости. Мысленно он, как всегда, врёт себе, что дело в волчьей сущности, которая, повинуясь древним звериным инстинктам, опасается огня. Однако разум провокационно напускает иллюзорные ощущения чужой жёсткой хватки в волосах и раскалённых углей, прожигающих кожу на лице и шее. Дорогой брат методично почти пятнадцать минут топил его в каменном очаге, отыгрываясь за практически то же самое по отношению к себе. Правда, тогда это был фонтан. В отличие от меня тогда, ты сейчас можешь дышать, братец, – напоминает разум чужим до тошноты ласковым голосом, – Это всего лишь огонь, Ник, он тебя не убьёт. Никлаус встряхивает головой, отбрасывая отзеркаленные и слегка измененные чужими устами собственные слова. Будь у него возможность, он бы вновь утопил Кола в фонтане, только на этот раз менее снисходительно и более методично. Чтобы откачивать воду из чужих легких пришлось не один и не два раза. Гибрид отпускает колдуна и мрачно оглядывает полупустое необжитое помещение, а затем не удерживается и опрокидывает графин с водой в камин. Угли почти мгновенно тухнут. Серый особняк погружается в мёртвую тишину с уходом гостя. Все дома, которые Клаус занимал, не перенимали никакого колорита от своего хозяина. Возможно, из-за того, что все они были непомерно большими и громоздкими, и одинокий жилец просто не в состоянии оставить в них хоть какой-то след: всё растворялось в необъятном безжизненном пространстве. Возможно, дело было в том, что холста он в последний раз касался лет семьдесят назад – картины являются отличным способом передать жилищу толику характера хозяина, однако вдохновение и идеи покинули его давно и возвращаться не собирались: холсты так и оставались пустыми, а краски засохли до состояния твердой эмали, сколько бы он ни пытался себя заставить. Клаус злился. Бойся своих желаний, они имеют свойство сбываться, – вероломно шепчет вкрадчивый голос Кола из глубин сознания. С рокового долгожданного полнолуния, разрушившего наконец проклятие, Никлаус должен был купаться в нескончаемом триумфе. Мир должен был прогнуться под него, сломаться наконец и принять нового хозяина чужих судеб, как он чаял тысячу лет. Однако, этого не происходило, и все последующие дни казались даже угрюмее и мрачнее, чем раньше. Всё началось с непроглядного леса и непривычно холодных глаз старшего брата. Тёмные тени и слабые отсветы костров делали его старше. Слишком похожим на отца. Элайджа на самом деле всегда был похож на него слишком сильно. До абсурда. Может, потому он и был любимчиком. Те же жесты и мимические морщины, только у отца они много глубже. Однако Элайджа никогда не смотрел так. Холодно. Бывало, в его глазах вспыхивало разочарование и раздражение, но никогда равнодушие. Никлаус тогда не обратил на это внимания, слишком опьянённый достижением так давно преследуемой цели. Его гнала вперёд эйфория и чувство долгожданной свободы. Поэтому он оставил брата там. Если действительно хочет объединения семьи – непременно придет, приползет просить милости. Однако через несколько часов эйфория отступила, дав дорогу чему-то другому, чужому и необъяснимому. С рассветом в нём окончательно очнулось нечто. Что-то чужое, неясное и нечитаемое. Словно бы в его разум и правда забрался чужак. Клаус не мог это контролировать. Это нечто обладало своей собственной волей, и, к всепоглощающему ужасу, который он никогда никому не озвучит, эта воля была значительно твёрже и жёстче, чем его собственная. Его почти что разрывало на части от внутренней борьбы с чужаком. В противоречие его собственным желаниям, чужая воля указывала развернуться и вернуться назад, в карьер, к месту ритуала. Словно бы он с чем-то не закончил. Впрочем, это был первый поспешный ошибочный вывод, из-за которого чужак на него разозлился. Не к месту ритуала, к брату! Чужая воля призывала вернуться, исполнить обещание, склонить голову и раскаяться о каждом нарушенном слове. Рухнуть на колени и молить до тех пор, пока знакомые темные глаза не вспыхнут приязнью вновь. Это ломало изнутри, потому что Никлаус знает, что никогда ни перед кем не склонится. Он никогда бы не позволил себе подобного унижения и слабости. Особенно перед братом. Элайджа всегда был исполнителем, никогда – властителем. А перед шестерками не кланяются, такой чести старший брат от него никогда не удостоится. Чужак, кажется, от таких мыслей возжелал не столько полного контроля и братского одобрения, сколько смерти Клауса в чудовищных муках. Путь из проклятого Мистик Фоллс в Чикаго превратился в изощренную пытку. Никлауса разрывало на части противоречием. Чужая воля ломала и давила, не позволяя ни на секунду отпустить контроль. С каждой новой милей, уводящей всё дальше от маленького городка, чужак становился всё злее и настойчивее. Он уже не требовал ничего, а лишь пытался перетянуть контроль на себя. Не было слов, только мысли и желания, которые глушили волю Клауса слишком уж легко. Чуждая сила исчезла, стоило ему вернуться в человеческое тело, не выдержав этой пытки уже где-то посередине горного хребта. Всё это: и желания, и мысли, и потребности – исчезло, стоило ему избавиться от волчьей шкуры. Только вот через некоторое время после этого пришло кое-что другое. Те самые слабость и недомогание. А стоило ему снова обернуться зверем, как вернулся чужак и пропал неясный недуг. Он словно застрял меж двух огней. – А что ты хотел? – равнодушно бросила Глория, когда он всё же с непередаваемым трудом добрался до Чикаго. Для неё его мучения и метания словно бы были ожидаемы и совершенно неудивительны. Словно бы она знала, что так и будет. – Откуда этот чужак, Глория?! Что это?! – прорычал он, всё же удержав себя от поспешных реакций, потому что перед ним самая мудрая и могущественная ведьма, которую он знает и которая, пусть и без энтузиазма, готова ему помогать. Ссориться с ней – верх глупости. – Никакого чужака нет, Клаус, – устало выдохнула она, протирая стеклянный бокал, – Есть закон природы, против которого не попрешь. Человек не может контролировать зверя, а зверь – человека. Ты можешь превращаться по желанию и независим от луны, но это не значит, что ты способен сохранить разум, обернувшись зверем. Зверь спит, пока человек бодрствует, и наоборот. – Но я гибрид! – он упёрся руками в стойку и навис над ней, но это не произвело на ведьму никакого впечатления, – Наполовину вампир, наполовину волк! Я сделал всё что должно: оборотень, вампир, двойник и лунный камень – проклятие разрушено! – И что? Это не делает тебя чем-то большим, чем половинкой от каждого, как ты верно заметил. И это не значит, что на тебя не распространяются законы природы. Ты можешь игнорировать некоторые, но не все. С чего ты вообще взял, что твоя природа делает тебя действительно в чем-то значительно сильнее полноценного вампира или оборотня? Я всё же думаю, что та ведьма скорее оказала тебе огромную услугу, нежели прокляла, но как знаешь. Она отставила чистый бокал и взяла следующий. Никлаус злился, но не имел ни одного аргумента, чтобы спорить с ведьмой, однако всё равно считал, что она не права. Он не может быть слаб. Он представляет из себя больше, чем когда-либо был отец, имеет больше способностей, чем Кол, и больше силы, мастерства и умений, чем Элайджа. Он и оборотень, и вампир! И всё же… – А это… недомогание? – он устало провёл рукой по лицу, не имея больше сил выглядеть стойким. Воздушный замок неуклонно таял в лучах зари. Да и спорить с ведьмой – бесполезно. Глория пожала плечами. – Ничего конкретного я не нашла. Никакого известного ведьмам проклятия на тебе нет. – Но это же взялось откуда-то! Такого не было раньше! Женщина хмыкнула и посмотрела на него лукаво. – Как я уже и сказала: возможно, древняя ведьма оказала тебе огромную услугу. С чего ты взял, что ты получишь силу, разрушив чары, а не слабости от обоих видов? И в конце концов, оборотень и вампир – несочетаемые сущности, это известно каждому колдуну в мире. Так что не исключаю, что те чары на самом деле держали тебя от того, чтобы… просто развалиться на составные части. Глория ухмыльнулась слишком уж кровожадно и кинула тряпку под стойку, отворачиваясь к стеллажу с бутылками. Дьявол. Но он всё же не отказывается от своей изначальной цели, хотя в словах ведьмы скользил неприкрытый намек, что у не-первородных гибридов шансов немного. В конце концов, если это действительно открывает лишь слабости... Но откуда ей знать, чёрт возьми?! Глория просто ведьма, трясущаяся над своими полубредовыми законами природы, словно бы это действительно что-то значит, а не является лишь пугалкой для молодых колдунов, чтобы они не торопились творить любую пришедшую в голову глупость. Он сильнее. Клаус это знает. Сильнее вампира, сильнее оборотня, сильнее любого другого существа, что рискнёт бросить ему вызов. Именно поэтому он всегда распоряжался жизнями родственников. Право сильного. Его воля сильнее воли высокомерных братьев и наивной сестры. В конце концов, разве не этому их учил отец? И тем не менее, в своевольного дикого зверя он больше ни разу не перекидывается. Лишь потому, что в этом нет необходимости – убеждает он себя. Не потому, что звериная суть, спавшая тысячу лет, оказывается сильнее его собственной. Элайджа не приезжает в Чикаго. Он вовсе вновь покидает Штаты к неконтролируемой ярости Никлауса. Не подчиняется его воле. Не признает в нем авторитет, чтобы безропотно принимать его решения. Ему хочется крушить и рычать, потому что брат не явился и оставил его в одиночестве. Снова. Конечно, он изначально не собирался отпускать остальных родственников… сразу, по крайней мере. К тому же, неужели Элайджа правда думал, что, после почти века разлуки, Клаус просто безропотно проглотит эту его “сделку”? Да, брат организовал ритуал, нашёл и двойника, и Лунный камень, пять веков назад похищенный стервой Петровой, но это не причина для какого-то одолжения. Это общая цель, к которой они все вместе стремились веками, прикладывали одинаковые усилия, с какой стати он должен что-то отдавать взамен? Тем более, отец всё ещё следует за ними по пятам. Подвергать их всех такому риску лишь по капризу старшего брата? Восемьдесят лет Элайджа строил из себя обиженного, разочарованного старшего брата, так что Клаус планировал отыгрываться за годы одиночества столько же, как минимум. Но его чаяния не имеют смысла, потому что брат не приезжает. Воля Никлауса не имеет силы, потому что Элайджа ей не подчиняется. Кажется, и не собирался никогда по-настоящему без притворства подчиняться. Ему вспоминаются холодные темные глаза брата в день ритуала, лишенные любой искры былой теплоты. Почти как у отца, только те горели хотя бы ненавистью и презрением. А в глазах Элайджи – ничего, кроме равнодушия и какого-то доселе невиданного разочарования. С чего ты взял, что он вообще стал бы приезжать, после того как ты в очередной раз нарушил четкую договоренность? Жалкий предатель и лжец, - переливчатый голос Кола под черепом истекает сахарным ядом, - Ты обещал отдать ему желаемое в то же мгновение, как проклятие спадет, и что же? Снова ложь! Едва ли он поверит тебе вновь, это был последний раз, братец. Последний шанс упущен. Как думаешь, через сколько он явится с отцом под руку? Никлаус встряхивает головой, силясь отогнать воображаемый призрак младшего брата, только и ждущий, чтобы заплевать своей желчью всё вокруг. Пусть так. Значит, вся родная семья отвернулась и предала его. Неважно. Он создаст новую. Породит гибридов и избавится от этого всепоглощающего одиночества. Клаус знает об оборотнях в Джорджии, но это, увы, не упрощает поиск. Несколько подчинённых также следят за одним парнем, который, вероятно, связан со стаей в Теннесси, но это кажется менее перспективным вариантом. Ещё его посещает мысль об оборотнях Нового Орлеана, но там обитают слишком древние и высокомерные стаи. Они не согласятся и окажут слишком большой отпор, а вот молодые стаи, скорее всего, будут настроены менее предвзято и враждебно. В конце концов, кто в здравом уме, не искаженном бредом о законах природы, станет отказываться от такого щедрого дара? Впрочем, для начала он планировал посоветоваться… пусть настоящего совета и не получит. От младшего брата ничего, кроме яда, ждать не стоит. – Надеюсь, ты по мне достаточно соскучился, – задумчиво тянет он, откидывая крышку гроба, стоящего в пустом полуподвальном помещении, – Кол. Брат не отвечает. Разумеется. Проклятие его существования спит беспробудным сном, убаюканное пеплом древнего дуба. Несколько долгих секунд гибрид гипнотизирует эфес кинжала и касается пальцами навершия, но всё же отбрасывает все мысли об этом и одергивает руку. Нет. Кого угодно, только не его. В этом даже нет необходимости. Отец ещё жив, всё ещё преследует его, нависая незримой угрозой. Поэтому он не может освободить Кола и Ребекку. Они слишком легкомысленные. Брат привлекает слишком много внимания своими выходками, а сестра просто... словно не понимает, что отец избавится и от неё, сразу после того, как разделается с самим Никлаусом. Финн... гибрид неосознанно скривил губы, вспоминая о гробе, спрятанном где-то в заброшенном особняке в глубине Невады. Старший брат будет отпущен не раньше, чем Клаус получит голову рыжей шлюхи из кузни, которая пыталась разрушить их семью. Она убедила Финна предать их, отвернуться от единства, и она поплатится за это своей головой. Правда, сейчас у него совсем нет времени для охоты на неё, но когда-нибудь он к этому вернётся. Элайджа... ещё вернётся, приползёт, никуда не денется. И тогда он напомнит старшему о целостности, взаимопомощи и о том, как дорого стоит – отвернуться от семьи. Элайджа считает, что имеет право ставить условия и что-то решать, но право сильного... им нужно только встретиться в честном бою, и гибрид напомнит брату, кто из них сильнее и может считаться главой семьи, кто может принимать решения, а кто должен им безропотно подчиняться. Удивительно, что Элайдже хватило дерзости и глупости усомниться в его власти. Клаус переводит взгляд на бледное, почти белое, исчерпанное чёрными венами лицо брата. Даже так несложно сказать, что Кол весьма похож на Элайджу. Его черты несколько мягче и тоньше в силу возраста, да и в целом младший отличается более сухим телосложением, хотя из всех них именно он самый высокий. Все они похожи на отца на самом деле. Кроме Никлауса, разумеется. – Прошло довольно много времени с тех пор, как ты осмелился меня предать, – он наклоняется над гробом, упираясь в боковину предплечьями, и в итоге замирает в нескольких дюймах над ухом младшего брата. Его дыхание немного колышет испачканные почти вековой пылью волнистые русые волосы, – Так что накопилось много того, о чём тебе стоит узнать. Пребывание в Джорджии превращается в смазанную пустую рутину, прерываемую лишь раздражением на очередное отсутствие новостей. И на приступы недомогания. К ним ещё добавляется какое-то чуждое неправдоподобное ощущение тошноты. В горле застревает ком, который Клаус каждый раз с трудом сглатывает, подгоняя вместе с тем фантомные ощущение, что по глотке что-то ползёт, что внутри что-то шевелится. С каждым разом этот ком всё сложнее проглотить и ощущение в горле всё омерзительнее. Ах, если бы у тебя был кто-то, кто знал бы о магии больше, чем эти юные узколобые колдуны, ограниченные рамками одного-двух направлений, да, братец? Кто-то, кто великолепно разбирался бы в самых темных проклятиях, проведя почти сто лет изучая их на их же родине, на Востоке. Кто-то, кто вывел ритуал разрушения твоего предыдущего проклятия. Где бы можно было такого взять? Никлаус гонит из головы мелодичный язвительный голос младшего брата. Это просто смешно. Едва ли Кол станет ему помогать. Не в этот раз. Он скорее начнёт истерику о том, как несправедливо было его закалывать, и станет доставлять кучу проблем, начиная беспорядочными убийствами и заканчивая спонтанными поджогами. Кол в самом деле разработал ритуал разрушения связывающего проклятия, но это было давно. Девять сотен лет назад. Младший брат тогда ещё не потерял разум окончательно и не помышлял о предательстве. Вероятно. Да и... насколько правильным в итоге оказался ритуал, раз Клауса сейчас мучает какой-то неизвестный недуг? Не было ли это очередной подлостью от спесивого братца, на обнаружение которой понадобилась почти тысяча лет? Он ведь никогда не пересматривал ритуал после, при этом, с течением сотен лет, узнавая новые разнообразные практики ведьмовства по всему миру. Младший брат, кажется, умудрился предать его ещё раз, даже не вставая из гроба. Что ж, теперь ему уже точно не стоит рассчитывать на свободу. Разговоры с Колом не слишком развлекают Никлауса. Тем более во время них у него всегда случаются приступы слабости. Но он всё равно приходит день за днём, потому что никаких положительных новостей нет, соответственно, гибридов, о которых он грезил долгие столетия, тоже не появляется, а значит… он всё ещё один. Очередной доклад без результата. Вариант с парнем из Теннесси начинает казаться не таким уж бесперспективным. Клаус угрюмо смотрит на календарь. Новолуние. Плохое время для оборотней. На его вкус, на самом деле, плохое время для кого угодно. По крайней мере, у него есть с кем поболтать, пока подчинённые занимаются слежкой за кочующим по соседнему штату оборотнем. Спускаясь в полуподвальное помещение, до него донёсся густой запах крови, но он только тряхнул головой, отгоняя это. Возможно, ему придётся искать новую горничную. И внушить прихлебателям не трогать человеческую прислугу. В пределах дома, по крайней мере. Это только его привилегия. Никлаус распахнул тяжёлую дверь темной комнаты и замер. Что-то было не так. В сбитых кружевных отторочках, в царапинах на боковине, в излишне вздувшейся атласной ткани. Одного шага хватило, чтобы понять, что именно не так. Гроб пуст. Кола внутри нет, как и кинжала, которым он был пронзен. Клаус вылетел из комнаты, возможно, слишком быстро. Дьявол! Какая-то дрянь, наверняка подосланная Элайджей, проникла туда, куда не следует, пока он выслушивал пустые бессодержательные доклады. Вопрос лишь в том, как давно? Он замер посреди огромной просторной столовой. В доме не много слуг, но и их он не чувствует сейчас. Его лихорадочно мечущийся взгляд зацепился за небрежно наброшенный на спинку одного из многочисленных стульев пыльный чёрный пиджак. Словно бы кто-то бросил его на полпути к своим комнатам, вернувшись домой после долгого дня, и забыл забрать. Пиджак, в котором Кол был на том вечере в Новом Орлеане почти сто лет назад. – О, думал, никогда тебя не дождусь! – мелодичный чистый мужской голос заставил сердце Никлауса упасть. – Кол, – гибрид обернулся к лестнице, ведущей на второй этаж, чтобы убедиться в реальности происходящего. Младший брат легкомысленно ему улыбнулся и с ленцой продолжил свой спуск. Вся его когда-то белая рубашка была в крови, как и лицо. По рту и подбородку проходил очевидный след, словно бы он утер беспорядок рукавом, но лишь чтобы ничего не капало, не пытаясь действительно убрать последствия трапезы. Концы растрёпанных русых волос, болтающиеся лишь едва не задевая плечи, тоже были красными и слиплись между собой. Это объясняло запах крови, растянувшийся по всему дому единой удушливой пеленой. – Давно не виделись, братец, – Кол растянул губы в широкой улыбке, показывая длинные, тонкие, как у ядовитой змеи, острые клыки, совсем не такие, как у обычного вампира. Они всё ещё были немного испачканы в крови. О, определенно, эта необычная форма отчасти была заслугой самого Клауса! Он уже, кажется, и забыл о том, как вырвал брату все зубы до единого. Медленно, методично, один за другим на протяжении почти получаса, получая наслаждение от завываний и смазанных кровью и болью проклятий. На его вкус это были куда более приятные слуху звуки, чем все вылетающие изо рта Кола тягучие ядовитые речи. Один такой срыв стоил всех десятков лет терпения. Сотни ни в чём не повинных людей, сгоревших заживо в хаотичных кострищах, что с садистским удовольствием ради собственной забавы разводил младший брат, вряд ли были отмщены этим сравнительно мелким возмездием, но Никлаус всё же считал, что это в должной мере сбило с Кола спесь тогда. По крайней мере, масштабных сожжений принужденных к тому вампирскими силами смертных в следующие пару сотен лет более не случалось, а затем... Клаус просто находил новый способ привести обезумевшего брата в чувство, пусть любой нормальный человек и назвал бы это излишнее жестоким. Их ссоры, кажется, с рокового дня обращения в вампиров, часто выходили… за рамки любой адекватности. Но та, памятная, почти восемь с половиной сотен лет назад была, пожалуй… отправной, определяющей все их дальнейшие конфликты. Они оба впервые дошли до наивысшей точки своей бесчеловечности в тот момент. Кол тогда отрастил новые зубы буквально через несколько часов, но они уже были совсем иной формы, нежели изначальные. Клауса всегда доводила до белого каления виртуозность, с которой младший брат умудрялся извлекать что-то даже из самой жалкой и, казалось бы, проигрышной ситуации. К счастью, именно о том конфликте Элайджа так и не узнал. Что о нескольких десятках сгоревших заживо смертных, что о вырванных в отместку зубах. Как бы Клаус ни превозносил себя, но иметь дело с разочарованным старшим братом никогда не хотел. Хотя иногда всё же приходилось, как двести лет назад... Сейчас это уже не важно, потому что и Элайджа в итоге оказался жалким предателем. Никлаус неосознанно отступил назад, когда Кол достиг середины лестницы, и запоздало мысленно отругал себя за такой очевидный жест слабости. Его взгляд натолкнулся на серебряный кинжал в руке младшего брата. Дьявол. Был ли он сейчас в пепле белого дуба или нет? Стеклянный пузырёк изначально был вложен в гроб у изголовья, и сейчас его там не нашлось. Но стал ли Кол его использовать по назначению? Он слишком непредсказуем. С одной стороны, это бы вывело Никлауса из строя на короткое время, давая возможность сбежать. С другой, в случае, если он сможет перехватить кинжал, сам Кол станет уязвимым. Тем более, если бы он действительно хотел сбежать – уже сбежал бы: люфт времени был более чем достаточным. Но он остался. – Не думал, что кому-то хватит глупости или наглости разбудить тебя, – медленно проговорил гибрид, усилием воли заставляя себя остаться на месте и не отступить ещё дальше. Как назло, его снова начало мутить. – О! Знаешь, она переменила своё мнение о тебе, – ответил Кол, его широкая улыбка немного скривилась, теперь напоминая неаккуратную прорезь на ткани, – Она так тебе сочувствовала раньше – ах, бедный, всеми нелюбимый Никлаус! А теперь, наконец, взглянула правде в лицо и признала, какой же ты мудак, – нараспев закончил он. Никлаус сцепил зубы, слова брата звучали как несвязная ахинея. Впрочем, ничего удивительного: Кол давно переступил порог безумия. Говорил ли он сейчас о матери? Она давно мертва, сожжена в погребальном костре до пепла! Едва ли дорогая матушка способна сделать с того света что-то большее, чем ничего. – Что ты несёшь? Твой разум окончательно померк за сотню лет сна? Кол звонко расхохотался, но Клаус прекрасно почувствовал, как тот становится злее, несдержаннее, а значит, ещё непредсказуемее. На руке младшего щёлкнули длинные, намотанные на запястье в несколько рядов черные чётки из непонятного материала с неизвестными Никлаусу символами. Брат не расставался с ними с тех самых пор, как получил, путешествуя по Востоку, кажется, около семи или восьми сотен лет назад. – Сон! По-твоему, мы видим сны, пока валяемся в гробах, парализованные твоими ублюдскими амбициями и братской “любовью”?! – его глаза почернели, и вокруг проступили темные вены, но всё это также быстро схлынуло, – Неблагодарный выродок! Так ты платишь нам за то, что мы не сдали тебя отцу или сами не запихнули в металлический ящик и не захоронили на дне океана! Клаус ожидал, что Кол после этих слов стремительно кинется вперёд, а потому отскочил в сторону на добрых три метра. Однако расчет не оправдался: младший так же медленно и лениво дошёл до конца лестницы, вновь расхохотавшись. Чётки опять раздражающе щёлкнули ровными бусинами. Несмотря на кипящую в нём ярость, нападать он не собирался. Не сейчас, по крайней мере. – Кто тебя освободил?! – прорычал гибрид, ухватившись за спинку одного из стульев, так как приступ слабости усилился, а в горле начало свербить с такой силой, что он оказался близок к тому, чтобы буквально вывернуться наизнанку. Просто сглотнуть, как в прошлые разы, не получалось, этот омерзительный ком стал больше и твёрже. – Я уже сказал тебе, – резковато отмахнулся Кол, поморщившись и приблизившись к огромному обеденному столу, – Оказывается, и у её бескорыстной любви ко всем сирым и убогим есть предел. И каково это, а, Ник? Снова предать обещание родному брату? Ах, да, прости меня, разумеется, единоутробному, как я мог так грубо оговориться! Как думаешь, когда Элайджа уже сломается и признает, что отец был прав и ты просто выродок без права на снисхождение? Младший отодвинул стул во главе стола и изящно плюхнулся на него, подперев голову рукой, впиваясь в сводного брата взглядом, полным невинного неискреннего любопытства. Чётки переливчато застучали, потревоженные движением, и замолкли. Никлауса всегда до звёзд перед глазами раздражало то, как легко и непринужденно давалась брату эта показательная театральность, граничащая с бесстыдным нахальным кокетством. При том это выглядело так естественно и органично, что любой свидетель записывал эту наигранность как нечто очаровывающее, а не отталкивающее. Только вот по отношению к Клаусу этот непрекращающийся спектакль одного актера всегда истекал неприкрытыми оскорблениями, а не прямолинейным флиртом. В его собственном исполнении подобное поведение выглядело дешево, дергано и натянуто. Совершенно неизящно и жалко. – Кто тебя освободил? – упрямо повторил он, стряхнув с себя все лишние мысли. Подсознательно он понимал, что едва ли глупец, схватившийся за рукоять кинжала, ещё жив, но нужно всё же получить подтверждение существованию крысы. Вероятно, это было происками Элайджи, и кто знает сколько ещё предателей затесалось в рядах его людей. Впрочем, и исключать какую-нибудь безмозглую горничную было бы преждевременно. Жалкие смертные падки на блестящие вещи, даже если это кинжал, торчащий из уложенного в гроб трупа. Нужно просто закрывать крышку, когда уходишь после разговора, Ник, – воображаемый голос младшего брата причудливо переплетался с реальным. Кол мычит и морщится, словно бы от скуки или какой-то досады, всё так же подпирая голову рукой. – Мне всё же стоит перед ней извиниться, да? – пробормотал он, кажется, лишь транслируя собственные мысли вслух, – Она так старалась, а я решил с тобой поболтать, вместо того чтобы свалить. Элли наверняка будет ворчать, – Кол фыркнул и чуть встряхнул волосами, словно бы отгоняя от себя что-то, а затем бессознательно пропустил между пальцами пару бусин, и они тихо щёлкнули друг за другом, – …потратила кучу сил на твои проклятия, и чтобы меня вытащить, а я такая неблагодарная скотина… хотя… менее неблагодарная, чем ты. На последнем предложении Кол встрепенулся и резко уставился на брата через стол, как будто ожидая подтверждение собственных слов. Говорить с ним бесполезно. В голове Кола – хаос, да он и сам целиком – воплощение энтропии. По собственному желанию младший брат мог быть совершенно нормальным, собранным, порой даже расчётливым, но едва ли это желание было у него сейчас. Никлаус не хочет вступать с Колом в схватку. Во-первых, из-за разливающегося по телу недомогания. Во-вторых, потому что сейчас Кол едва ли не на пике собственного безумия. И в-третьих, у Никлауса нет никаких преимуществ в данный момент: кинжал в руках брата, а ядовитый укус… Он досадливо скрипнул зубами. Если Элайджа научился за годы каким-то невероятным образом замедлять действие яда оборотня, то Кол просто становился… ещё более сумасшедшим. Укусив, Никлаус возведет его в высшую степень непредсказуемости: Кол начнёт бредить, его выпады и увороты станут похожи на набор несвязанных, ни от чего не зависящих движений, каждое из которых может оказаться для оппонента фатальным. Не будет ни контроля силы, ни беспокойства о разрушениях, ни даже какого-то понимания на кого сам Кол нападает. Младший не упадёт обессиленно и не станет слабее, если его отравить. Клаус не готов столкнуться с окончательно потерявшим связь с реальностью братом сейчас. Чем-то это напоминало потрошителей, только много, много хуже, потому что над Колом жажда никогда не имела настоящей власти. Реки крови, которые он лил, выплескивались не ради удовлетворения потребностей, а лишь чтобы подпитать и без того всепоглощающее безумие. Кол неожиданно легко и грациозно поднялся, а затем сделал шаг вдоль стола, не отрывая пылающий крайним сумасшествием взгляд от брата. Чётки щёлкнули вновь, принося раздражение отвлекающим лишним звуком в повисшей напряжённости. Никлаус отзеркалил его движение, не допуская сближения. Это не жест слабости, только тактический манёвр, чтобы остаться с противником на расстоянии – поспешно убедил он себя. Неожиданно до Никлауса донёсся запах дыма. Удушливый и тяжёлый, но ещё недостаточно густой. Он досадливо зарычал. – Что ты поджёг?! На четках глухо стукнулись друг о друга несколько бусин в размеренном ритме. Кол снова оскалил зубы в широкой улыбке, а затем пробежал по ровному ряду языком, не задевая всё ещё выпущенные острые тонкие клыки, демонстрируя таким образом раздвоенный кончик. Это тоже в какой-то мере была заслуга Клауса. Кол не ядовит ни в чём кроме своих слов, но именно этот яд всегда жёг больнее и разрушительнее всего. Гибрид не жалеет, что двести лет назад отрезал брату язык. Он даже повторил бы это вновь с превеликим удовольствием, если это будет значить, что всё, что он будет слышать ближайшие два часа – болезненный скулеж без единого связного слова. То снова было отмщением: Кол намеревался убить невинного ребёнка, которого Клаус считал сыном. А поганый язык младшего брата тут и там отравлял его власть, ставя под сомнение авторитет и подстегивая ведьм и оборотней к мятежу. Есть какая-то злая ирония в том, что до грани человечности они всегда доходят одновременно. К сожалению, тогда Кол снова продемонстрировал необъяснимую способность владеть собственной регенерацией и телом, отрастив раздвоенный язык. Как у змеи. А ещё свидетелем той ссоры стал Элайджа и... Никлаус предпочёл бы, чтобы он этого не видел. Может, именно тогда в глазах старшего брата в первый раз что-то надломилось? Недостаточно, чтобы отвернуться сразу, но как первый камень, за которым последует камнепад?.. Он встряхивает головой и усилием воли отводит взгляд от черных чёток, которые каким-то неведомым образом притягивали к себе внимание, заставляя терять концентрацию. Никлаус всегда подозревал, что они как минимум прокляты. – Ничего существенного, – легкомысленно отозвался младший, всё ещё широко улыбаясь. Бусины застучали снова, и Клаус сцепил зубы до боли, стараясь как-то заглушить этот гипнотический звук. Кол не ядовит. Кол одержим пламенем. В какой бы уголок мира они ни прибыли, если он не был заколот, то всё вокруг вспыхивало пожарами. Горели таверны и обычные дома, вспыхивали сеновалы и лавки торговцев. В особо паршивые дни в беспощадном огне корчились живые люди. Пламя всегда сопровождало Кола, с того самого мгновения, как он пробудил магию: Никлаус плохо помнил детали, ему было всего семь, а младшему брату три, но горящий гобелен и круглые глаза старших братьев, оставшихся тогда за ними присматривать, отпечатались в памяти навечно. Позднее, когда Кола стали, в отличие от Никлауса, брать в набеги, отец бесконечно ворчал о количестве огня, что вилось вокруг них в процессе. Кол всегда лишь легкомысленно улыбался и не пытался ни оправдываться, ни обещать, что этого не повторится. Наконечники его стрел продолжали вспыхивать без всякого масла, а дома неприятелей гореть слишком быстро и жарко. Лишившись своей магии, Кол стал одержим огнём ещё более рьяно, постепенно скатываясь в откровенное безумие. С каждым новым пожаром он всё меньше отдавал себе отчёт в необходимости осторожности, хотя бы чтобы не задеть своих. Хотя их на самом деле ни разу не тронуло пламя, но Никлаус всё ещё хорошо помнит масштаб Лондонского пожара. Он обошёлся лишь памятным утоплением в фонтане сразу после, но всё же заколол Кола прежде, чем тот успел устроить тоже самое в Кадисе. А затем им пришлось вновь бежать от отца, и он не рискнул приводить брата в чувство следующие сто лет. Чертовски спокойные сто лет, лишенные неуправляемого огня и безумного брата. Клаус позволил себе миг слабости и понадеялся, что автоматическая система пожаротушения сработает и Кол не догадался её повредить. Едва ли за девяносто лет в гробу он о ней знал, но, судя по всему, поглотил крови достаточно, чтобы получить внушительное количество знаний о современности. Бусины с отстуком мелодично вновь перетекли по шнуру. – На что ты рассчитываешь, Кол? Похоже, ты убил довольно много моих подчинённых. Думаешь, я просто отпущу тебя после такого? В ответ брат лишь расхохотался. – Даже не допускаю мысли, братец! – он наклонил голову к плечу, растягивая губы в озорной улыбке, – Мы так давно не развлекались вместе… Сыграем? – Никлаус повёл подбородком и подобрался, – Только как насчёт, чтобы в этот раз ты был Авелем, а я Каином? Он успел увернуться от выпада Кола, но их больше не разделял стол. Перед глазами немного плыло, а тело не слушалось, поэтому следующий удар, благо, не кинжалом, он пропустил и оказался отброшен в один из стульев, который тут же разлетелся от столкновения. Стук чёток, кажется, отдавался даже под кожей. – Что, проклятие мешает? – нараспев с издевательским напускным сочувствием уточнил Кол, – Может, надо было быть лапочкой, и она бы не стала… Но ты так расстроил Элли, а ты же знаешь, она его так любит… Он снова звонко рассмеялся, отвлекшись на собственный бред, так что Никлаус успел поменять позицию, пытаясь спланировать бой. Это бесполезно. Кол непредсказуем и сейчас явно далек от реальности. А проклятые чётки с каждым движением бусин наводят неясный мираж! Младший сделал новый выпад, совсем не туда, куда ожидал гибрид, но всё же от него удалось полностью увернуться и не потерять выгодную позицию. Слабость, к счастью, начала отступать. Клаус сам решился на несколько последовательных выпадов с короткими паузами между, но Кол не позволил загнать себя в угол, всегда уходя в непредсказуемую и порой невыгодную сторону, лишь чтобы каждое следующее его движение становилось всё менее поддающимся просчету. Бусины щёлкали слишком разрозненно и непостоянно, чтобы разум мог сложить эти звуки в единую мелодию. Они снова замерли, стараясь понять, куда и как оппонент двинется дальше. Никлаус на автомате коснулся языком клыка, но одернул себя, напомнив мысленно о том, что укус в данном случае сыграет не в его пользу. Кол перекинул кинжал в другую руку, ударив эфесом по бусинам, и старший мысленно выругался. Вот именно поэтому драка с Колом всегда была подобна танцу на ножах. Особенно когда в и без того разваливающемся на части уравнении появлялось ещё и оружие. Если в драке с Элайджей проблемой всегда было его мастерство владения едва ли не любой даже самой примитивной палкой, то с Колом практически полное отсутствие оного. Он предпочитал метательное: лук, ножи, праща, в них брат был хорош, а вот к холодному оружию довольно… холоден. Хотя топоры он тоже всегда метал неплохо, но размахивать ими на ближней дистанции не любил. Колдун, что с него взять? Клаус про себя малодушно обрадовался, что кинжал для таких целей не подходит – слишком тяжёлая рукоять и длинное лезвие. Метнуть не выйдет. А ещё, что младший сам себя лишил возможности пользоваться проклятым артефактом. Кол сделал новый выпад, слишком вверх, а гибрид, исключительно благодаря удаче, поднырнул вниз, так что без труда теперь мог ударить брата в открывшуюся грудь. Он так и поступил. Младший отлетел на несколько метров назад, но всё же устоял. Однако сделал шаг назад, что стало роковой ошибкой. Ножка разломанного стула всё же заставила его потерять равновесие, и Никлаус резким стремительным прыжком повалил брата на пол, сразу же пытаясь продавить удачно вывернувшийся в чужих руках кинжал. Острие упёрлось в грудь Кола, прямо над сердцем. Одна рука младшего, однако, заблокировала гарду со стороны лезвия, а другая всё ещё крепко держала рукоять. Никлаус всем своим весом давил на навершие, чувствуя под ладонями теплые гранёные бусины, больно впивающиеся в кожу, но этого было недостаточно, чтобы быстро пересилить хватку столь же сильного вампира и протолкнуть оружие до конца. Как назло, слабость начала подступать снова, а ком под кадыком расширяться и перекрывать дыхание. Кол звонко рассмеялся, словно бы они сейчас не находились на самой грани победы и поражения. – Как всегда, Ник, – он снова оскалил змеиные зубы, за которыми мелькнул раздвоенный язык, – Ты правда думаешь, что кто-то из нас останется на твоей стороне? Что кто-то из нас будет всё ещё любить тебя после всего этого? Искренне, а не из страха, не планируя при случае всадить нож в спину и заварить тебя в свинцовый ящик? Кол снова разродился звонким чистым смехом, а затем внезапно отпустил. Его руки разжались, и кинжал тут же легко скользнул внутрь плоти прямиком в сердце, толкаемый весом гибрида. Избавившись от сопротивления, Никлаус рухнул на брата, въехав лбом в пол над его плечом. Даже так он видел, как кожа младшего бледнеет, а вены проступают на ней черным узором. По особняку пронесся писк пожарной сигнализации, и в следующее мгновение включилась система пожаротушения, начав поливать все помещения водой. Клаус с трудом поднялся на четвереньки и отполз от бессознательного брата, однако подняться не смог, так как слабость сковала его практически полностью. Спина и волосы медленно намокали от струй воды. Они же смывали с лица и тела Кола уже подсохшую кровь. Он неосознанно облегченно скользнул взглядом по замолкшим наконец чёткам. Омерзительный, кажется, шевелящийся ком медленно поднимался вверх по горлу. Клаус закашлялся, чувствуя себя всё отвратительнее с каждым мгновением. Он не мог ни сделать глоток, ни вдохнуть. Наконец он сплюнул то, что всё же выскользнуло из горла, и тут же отшатнулся. Ещё живой черный крупный паук дёргал длинными изломанными лапками, корчась в предсмертных мучениях на полу. Никлауса вывернуло снова уже без всяких проклятий.