Intrusion │ Вторжение

Сознание погасло ненадолго. Но вспыхнуло вновь оно совсем не так и не там, где ожидалось. Тёмная водная гладь отозвалась едва уловимым плеском, стоило мне на автомате сделать шаг. На Грани нет и не может быть боли, но какая-то её тень всё равно отпечаталась в моём сознании и отогнать это никак не выходило. На “воде”, которая и не вода вовсе, мерцали яркие блики. Огромный разлом, который ранее стянулся до тонкой, едва различимой трещины, вновь широко зиял в небе, словно уродливая искривленная разинутая пасть чудовища. Из-за сильного, даже сильнее, чем был раньше, пересвета “звёзды”, нативные пути в мир живых, снова потеряли свою видимость. В этом месте нет физических ощущений, просто не может их быть, но всё внутри меня как будто бы скрутилось в болезненный тугой жгут от понимания. Хотелось кричать и отрицать очевидное, но всё было предельно понятно, кристально ясно. Однако я всё равно расфокусировала взгляд, надеясь найти опровержение мыслям, роящимся в голове. Но это было лишь тщетной бессмысленной надеждой. Нити, которые тянулись за Грань, под воду, и держали Эстер, исчезли. Хотелось отчаянно поверить, что потому что оборвались, потому что ведьма всё-таки окончательно бесповоротно умерла, но распахнутый, вновь невозможно растянутый разлом не оставлял места иллюзиям. Эстер воскресла. Вернулась в собственное тело, где бы оно ни было и кто бы его не стерег сейчас. Возможно, даже вылезла из гроба, если он не заперт теми же чарами, что были в сериале. Но как? Что запустило триггер? Я и брат возвращались из мёртвых множество раз, как и вампиры с сильными, но не критическими повреждениями, и ничего не происходило. Это не было противоестественным возвращением, которое требовалось. И даже если она смогла запустить процесс каким-то другим образом или всё же нашла того, кто по глупости пошёл бы на то, чтобы вернуть чью-то невозвратную душу, то где взяла энергию на раскрытие разлома? Паника начала нарастать. У меня нет времени здесь находиться. Нужно просыпаться, срочно, и понять в чём дело. По крайней мере, необходимо предупредить Майклсонов как можно быстрее, ведь… неясно, какой шаг ведьма предпримет следующим. А что-то она да выкинет, даже если окажется в ловушке запечатанного гроба, это точно. Покинуть Грань оказалось на удивление легко, хотя я очень опасалась, что это место меня не отпустит сразу, однако удалось вернуться к самой себе в физическом смысле без проблем. Правда, сама туша отреагировала не столь радостно. Меня бил озноб и вместе с тем корёжило высокой температурой. Даже малейшее движение отзывалось дискомфортом, а уж попытки двинуться сильнее вообще настоящей, хоть и не резкой, болью. Лучше, чем было, но всё ещё отвратительно. – Елена, милая, сейчас, – голос Амары доносился словно бы сквозь вату, – Потерпи ещё немного… что же ты так быстро проснулась… Мою голову приподняли, и к губам прислонился холодный стеклянный край, видимо, стакана. Мозг сам любезно напомнил, что пить нужно медленно и осторожно, чтобы не поперхнуться. Только этого для полного счастья не хватает, ага. Зрение, к сожалению, плыло слишком сильно, чтобы что-то различить. Жидкость отдавала чем-то концентрированно травяным, но чуть-чуть сладким, так что пить можно было, не кривясь от на самом деле не слишком приятного вкуса. Но на чай, даже весьма паршивый, совсем не похоже. Озноб довольно быстро исчез, однако температура никуда не делась. Боль и дискомфорт притупились, правда, не пропали совсем, но мне как будто бы стало всё равно на их проявление. – Жар должен ненадолго отступить через несколько минут, – теперь обеспокоенное, нервное щебетание Амары слышалось чётко, – Он вернётся, но ты к тому времени должна будешь снова заснуть… Недалеко что-то скрипнуло и совсем тихо хлопнуло, затем послышались лёгкие, но очевидно мужские шаги. – Ну что? – в голосе женщины не было ни капли надежды или реального любопытства, только какая-то обречённость. Ответа вслух не последовало, но нервный рваный вздох колдуньи подсказал, что был какой-то жест, давший достаточно информации. Ко мне начала возвращаться чёткость зрения и способность к более вдумчивому анализу ощущений. Деревянный потолок, смутно знакомый, и приятный хвойный запах, пусть и перебиваемый чем-то навязчиво травяным, быстро вытолкнули из океана памяти шале у озера. Вместо постепенно отступающей температуры и притупленной боли пришли разбитость, слабость и неприятная тяжесть во всём теле. Но это всё уже намного лучше, чем было. На мне явно уже не та одежда, в которой я тонула в машине, волосы сухие и болотный запашок исчез, а значит, все требования по минимальному комфорту закрыты с лихвой. –...я пойду приготовлю ещё, на всякий случай, – донёсся до меня совсем тихий обрывок реплики, затем послышались удаляющиеся шаги, на сей раз торопливые и явно женские, а потом чуть более громкий, чем в первый раз, хлопок двери. По помещению разнёсся тяжёлый вздох. Мужской. Почти уверена, что это Сайлас. Кому ещё тут быть? Ну, может, ещё Элайджа, но на него не очень похоже. – Эстер воскресла, – с трудом заставив язык шевелиться, пробормотала я. – Да, – бесцветно односложно ответил всё-таки Сайлас. Глупо было сомневаться или надеяться на иной ответ. – Как? Вырвавшийся вопрос получился больше похожим на выдох, но меня, кажется, поняли. Колдун отрывисто хмыкнул, это больше напоминало нервный сдержанный смешок. Он уже всё знает, и это… Сколько же я была в отключке?.. – Ты хочешь лживый, пусть и звучащий достаточно реалистично, ответ, щадящий твоё и чужое сердце, или правдивый, ядовитый и разбивающий вдребезги, милая? Сердце, вопреки тому, что он ещё ничего действительно значимого не сказал, упало куда-то вниз. Практически в пропасть. Насколько всё плохо? И что вообще произошло? – Сначала первый, – язык стал шевелиться лучше, что не могло не радовать, – В зависимости от того… как он прозвучит и устроит ли меня, решим со вторым. Колдун снова хмыкнул. По полу что-то передвинулось, и я нашла в себе силы повернуть голову, чтобы посмотреть, как мужчина перемещает глубокое кресло ближе к кровати. – Эстер смогла как-то присосаться к твоей магии после воскрешения и этого хватило, чтобы она смогла выбраться в мир живых. Я тяжело выдохнула. Нет. Это уж слишком грубо и неправдоподобно. Триггер, а также безумное количество энергии, которое откуда-то нужно получить для нового открытия разлома… объёма моей магии банально не хватит на последнее – самое важное в общем-то. – Это слишком очевидная ложь, Сайлас. Я чувствовала утечку, да, но она не… не уходила куда-то во вне. Я бы заметила, если бы нити вели куда-то… не туда. Это совсем не реалистичный ответ. К тому же, моей энергии бы не хватило на открытие разлома. – Так что, хочешь, чтобы я разбил тебе сердце, милая? И не только тебе… – с едва уловимой горечью осведомился он, откинувшись в кресло. Повисла тишина. Это было… так неправильно. Самой выбирать, услышать ли ложь или правду. Обычно не спрашивают. Упавшее сердце тихо медленно стучало, казалось, где-то за пределами тела. Комфортная приторно сладкая иллюзия или суровая до невозможности горькая реальность… как в “Матрице”… синяя или красная таблетка? – В случае чего, я, конечно, могу поправить тебе память, но ты же такая упрямая девочка в этом плане и не согласишься, даже если это будет куда более рациональный, здравый путь. Сама рекомендуешь и используешь его на всех и каждом, но только не на себе, – с обречённой досадой протянул Сайлас. Это… к сожалению, не неправда. Я действительно не позволю никому вмешиваться в собственный разум, даже с благородными целями. Он мне слишком дорог и рисковать не могу. Даже того, кому безусловно доверяю, не подпущу, – А лезть без твоего разрешения я бы не стал, и так уже пришлось над твоими чарами бессмертия пошаманить, чтобы дать Амаре возможность тебе помочь. – Ты что-то поправил? – озадаченно пробормотала я, пытаясь разглядеть нити на самой себе, но в башке нещадно плыло, и сосредоточиться на плетении в достаточной степени не получалось, хоть взгляд и расфокусировался. – Убрал эту твою страховочную бессонницу, – флегматично отозвался колдун, – Амара отказывается иметь дело с тяжёлыми пациентами без полного наркоза, уж извини. Да ты и сама в курсе, она же тебе рассказывала. И ещё кое-что пришлось убрать… но об этом эффекте ты и сама не знала. – И узнаю только вместе с полным объёмом нелицеприятной горькой правды, которую лучше бы не знать для моего же блага, верно? – уточнила, хотя и так было понятно, что да. – Верно. Если хочешь, придумаю ложь получше, у меня просто не было достаточно времени, чтобы нафантазировать что-то более содержательное и весомое. – А сколько я спала? – Недолго. Меньше получаса. Я выдохнула. Значит, воскрешение Эстер как-то связано напрямую со мной, иначе Сайлас бы вряд ли успел выяснить, как у ведьмы это получилось. Но это совершенно точно не “каким-то образом подсосала магию, и этого внезапно хватило”. Иначе, если бы могла провернуть всё именно так, она бы уже давно вернулась. Слабость прижимала голову к подушке, но, сцепив зубы, удалось заставить себя принять полусидячее положение. Со лба соскользнул компресс, который оказывается там был всё это время. По коже из-за столь интенсивных движений прошла слабая, пусть и притупленная, резь, и мышцы едва не превратились в желе снова. – Я хочу знать, как есть, – в отличие от Нео, наверняка буду жалеть, что выбрала такой путь, но… что, если снова случится что-то подобное? Мне нужно понимать, чего опасаться и что мне не удалось предусмотреть. Сайлас досадливо цокнул и нахмурился. Повисла густая угрюмая тишина, но я не стала торопить, позволяя колдуну собраться с мыслями. Предотвращать что-то уже поздно, да и сил у меня в любом случае ни на что нет и вряд ли они скоро появятся. Всё уже случилось и остается только ждать последствия, которые мы, откровенно говоря, не можем даже приблизительно вообразить. Дверь неожиданно приоткрылась, и в комнату вернулась Амара, тут же заскользив обеспокоенным взглядом между нами. – Как ты себя чувствуешь? – уточнила она и подошла ближе, а затем опустилась на край кровати. – Отвратительно, – хотелось сказать “хуже некуда”, но всё-таки, учитывая моё состояние ещё, если верить Сайласу, полчаса назад, есть куда. Женщина сочувственно погладила меня по руке и забрала с подушки компресс. – Она хочет знать, как есть, – почти капризно пожаловался неожиданно Сайлас, при этом взглянув на свою возлюбленную вопросительно, словно только от неё и зависит, будет ли он рассказывать правду или предпочтет её всё же скрыть. Колдунья замерла на несколько мгновений, поджав губы, а затем тяжело выдохнула. Это не выглядело так, будто она против, но есть что-то, что её всё же коробит. Никто в любом случае не любит сообщать дурные вести. – Дорогой, твоё желание умолчать травмирующую правду понятно, – мягко и уверенно начала она, тем не менее выглядя весьма подавлено, – Но ты же понимаешь, что у любой скрытой информации есть нехорошая особенность – всё равно всплывать, причём в самый неподходящий момент. К тому же это… не совсем то, что стоит умалчивать, ведь за острыми гранями, которые, разумеется, неизбежно ранят, скрывается и достаточно удивительное, по большому счёту больше радостное явление, которое, в противовес, может оказаться излечивающим или, по крайней мере, немного смягчающим боль. Сайлас вздохнул и тряхнул головой. Амара же потупила взгляд, но при этом обхватила мою руку своей в жесте поддержки. – Ладно, может, и так, – с заминкой признал колдун, – У тебя случился выкидыш. Это оказалось похоже на удар чем-то тупым и тяжёлым по голове, потому что все и без того немного путающиеся из-за физической разбитости мысли в одно мгновение разбежались, подобно тараканам на свету. – Скорее всего, как мы с тобой и предполагали, чары ведьмы автоматически захватывают новых членов родословной, – продолжил мужчина, не дожидаясь от меня какого-либо ответа, – Так что буквально в тот же момент, ну, может, через несколько часов, как у эмбриона сформировалась душа, Эстер, похоже, через своих помощников спровоцировала твою смерть. Пока мать жива, дитя в утробе как бы считается её частью, а вот стоит ей умереть, даже ненадолго, как в твоем случае, душа, не имеющая собственной защиты, становится уязвима. Чары бессмертия защищают тебя, но… – Не совсем защищают ребёнка, – тихо закончила Амара, сжав мою руку, – Они не удерживают какую-либо душу, кроме твоей, хотя плод сохранить пытаются, так как считают его частью твоего тела, даже после его фактической смерти. Отсюда и утечка энергии: организм не сразу понял, что дитя мертво и пытался регенерировать. – Ведьме… вернее, её помощнику, достаточно было минуты после твоей смерти, пока физические процессы не остановились и душа ребёнка не отправилась за Грань, чтобы активировать триггер, который начал весь процесс и в том числе разрушили жертвенную душу. Высвобожденная этим уничтожением энергия из-за чар бессмертия задерживалась в твоём теле, и именно она начала тебе вредить, – пояснил Сайлас, – Так что пришлось в срочном порядке исправить это, чтобы тебя банально не разворотило изнутри. Но энергия из-за этого высвободилась и достигла места назначения. Эстер вернулась в мир живых. Даже если бы мы поняли сразу, это уже не получилось бы предотвратить. Гибель ребёнка, по крайней мере. Про триггер… сказать пока ничего не могу, но как я и сказал, если они все были заранее готовы, то помощнику было бы достаточно отмашки и одной минуты, чтобы противоестественно вырвать душу из-за Грани. По большому счёту, даже не имеет значения, чью именно, – он на секунду замолк, а затем всё же закончил, – Место разлома выглядит удручающе, там я уже был. Вся информация, что они говорили, достигала моего разума, и я её даже осознавала, но все мысли застряли на одном слове, сказанном ещё до всех пояснений. И Амара довольно быстро правильно расшифровала мою полную растерянность, которая просто не давала мне сформулировать какой-то внятный ответ или вопрос. – Ты была где-то на четвертой фактической неделе, милая, в самом её начале даже, – пояснила она, сдвинувшись чуть ближе на матрасе, и осторожно сжала мои плечи, заставляя сосредоточиться на ней и её словах, – Я знаю, что ты сейчас думаешь, что это невозможно, а если бы было возможно, ты бы забеременела давно. Но сфокусируйся, пожалуйста, и постарайся вспомнить, что могло дать тебе… нет, не тебе, Элайдже такую возможность где-то три недели назад. Мысли и воспоминания ускользали, подобно маленьким пёстрым рыбкам в коралловом рифе, так что их не получалось ни поймать, ни разглядеть, но всё же… – Он пил мою кровь, – самое очевидное предложение вырвалось само по себе, и какой-то всё же рабочей частью сознания я отметила, что голос у меня совершенно механический, без единого оттенка и выражения. Три недели назад. Чуть больше. Конфликт Майклсонов, достигший пика: волк-Ник отобрал контроль над телом у человека-Клауса, став адекватной версией самого себя; Хенрик предпочёл сбежать под другую крышку, пусть и всё ещё под бдительным присмотром Финна и Сейдж; Элайджа начал терять контроль, и я предложила ему выпить своей крови, а потом мы довольно страстно отвлекались от невесёлой действительности до самого утра. – Значит, кровь двойника может вернуть первородному вампиру плодородие, – задумчиво пробормотал Сайлас со своего места, – Вероятно, только на недолгий период, пока она в его организме, но всё же. В голове было всё ещё совершенно пусто. У меня просто… не получалось делать какие-либо выводы, размышлять в целом. Мысли застряли, застопорились, образовав в голове полный вакуум. – Понадобиться несколько дней или, может, самое большее пару недель, чтобы твоё тело пришло в норму, – тихо проговорила Амара, внимательно вглядываясь в моё лицо, – Это чем-то похоже на отравление. – Пожалуй, даже оно и есть, мы успели вмешаться как раз на этом этапе, до того, как энергия начала бы буквально разрывать ткани, – едва слышно пробормотал колдун, скорее больше для себя. Женщина замерла, продолжая искать что-то в моих глазах, а затем подалась вперёд, обнимая меня тёплыми руками. Моя голова сама собой упала ей на плечо. От неё терпко пахло какими-то травами, но я не сильна в этом и даже угадать не могу, какими именно. Внутри было пусто в целом. Сложно скорбеть по чему-то, к чему не успел привязаться. О чём узнал, лишь когда потерял. Но что-то всё равно оборвалось и рухнуло. В сердце или душе, не знаю. – Три недели… – само собой сорвалось с губ, – Разве этого достаточно, чтобы… Сформулировать вопрос до конца не получилось, потому что мысли снова спутались между собой, подобно ветвям плюща. Душа. Неужели она может появиться на таком жалком сроке, когда нет ещё практически ничего? – Душа у всех существ в мире появляется очень рано, намного раньше, чем нам кажется, это должно было бы произойти. Она – источник, центр, от которого всё остальное продолжает своё развитие, – мягко ответила Амара мне на ухо, продолжая сжимать в объятиях, – Сама по себе она мало что даёт. Это просто… ядро. Без всего. Всего лишь плотный сгусток некой… неподвластной нам энергии. Личность, которая вырастает на ней, подобно листьям на голых ветвях, определяет то, что люди часто ошибочно трактуют душой. Душа есть практически у всего хотя бы условно живого: деревьев, насекомых. Просто не всегда сама суть существа подразумевает наличие чувств, эмоций, воспоминаний. Личности, которую мы на самом деле ценим. Я прикрыла глаза, прислушавшись к пустоте внутри. Там только медленно гулко билось сердце. И больше ничего. На четвертой фактической неделе у эмбриона только-только должна сформироваться кровеносная система. Где-то на этом сроке его можно обнаружить на УЗИ, хотя это достаточно трудно и не очень внимательный врач легко пропустит такую мелочь. Не уверена, что даже сверхъестественным слухом можно услышать биение сердца чего-то – это ведь фактически ещё даже плодом не назвать – что в целом размером с кунжутное семечко. Моё собственное сердце наверняка звучало слишком громко, чтобы за ним можно было заметить что-то… новое. В глухой пустоте начала закручиваться тугая пружина. Сложно в самом деле оплакивать потерю чего-то, о существовании чего не знал вовсе. Но слишком легко начать скорбь о том, что ты не получил из-за этой потери, но мог бы иметь, если бы её не случилось. Но это на самом деле не скорбь. Это разочарование. Обида. Злость. Одно дело – потерять что-то. По своей ли вине или по воле случая, но не умышленно, не в связи с чужой волей. А совсем другое – когда у тебя что-то насильно корыстно отобрали, не дав даже… – Это ведь всё – не более, чем не случившаяся случайность, – прошептала я скорее самой себе, чувствуя, как пружина затягивается всё туже и туже, приближая момент, когда напряжения окажется так много, что для его исчезновения останется только один выход – взорваться и выпустить всё наружу. Но разум упрямо желал найти способ этого избежать, потому что бессознательные неконтролируемые эмоции… это всегда больно. И для себя, и для окружающих. – Елена… – Амара запустила руку мне в волосы, прижимая ближе к себе, – Ты должна позволить себе выпустить это. Ты должна злиться. Не пытайся заглушить это, будет лишь хуже. Я совсем зарылась лицом в её тёплое плечо и мягкие волнистые волосы. Из глаз потекли слёзы. О, злости было предостаточно! Ярости даже. Только и тело, и измученный напряжением разум были слишком слабы, чтобы выпустить всё это должным, достойным образом. Хотелось кричать, швырять мебель и магией обращать всё вокруг в золу. Но получалось только плакать. Сил ни на что другое просто не было, даже магия оказалась практически на нуле. Хватит разве что на слабый сноп искр, которые потухнут раньше, чем смогут поджечь даже сухую солому. Хотелось с силой колотить руками, рвать что-то, вымещать злость физически всеми возможными способами, потому что это просто… несправедливо, чудовищно, неправильно. Но получилось только вцепиться в свитер Амары, даже не сжать, только едва стянуть пальцами мягкую шерстяную пряжу. История не терпит сослагательного наклонения. Но все мы всё равно так или иначе размышляем о том, что было бы если. Если бы что-то произошло. Или, наоборот, не произошло. Что было бы, если бы я послушала Элайджу и сдалась бы Сайласу и Амаре на Хэллоуин? Обнаружилось бы моё положение ещё тогда, и мы смогли бы отвязать душу ребенка сразу же, как она возникла, и изменить чары бессмертия так, чтобы они захватывали и её? Или это всё же было слишком рано и всё пошло бы также? А если бы я и Ребекка не поехали в Ричмонд? Как скоро вампиры в доме услышали бы сердцебиение плода? Насколько Эстер, Донован и мёртвым ведьмам было бы тяжелее навредить и что-то предпринять, если бы вокруг меня было больше сверхъестественных существ? Да хотя бы кто-то, кроме Ребекки? А если бы я сама мониторила свое состояние с помощью магии на постоянной основе? Несколько часов после появления души… если бы я следила за собой, то ещё в Ричмонде бы заметила в одно мгновение появившуюся, тянущуюся к Эстер связь, которую могла бы тут же отвязать, лишив ведьму новой жертвенной души. Я отцепилась от Амары и откинулась обратно на подушку, схватившись за голову, стараясь отогнать бесконечные, безостановочно множащиеся “если бы”. Еслибыеслибыеслибы. Если бы этого не произошло. Если бы душу ребенка не получилось уничтожить. Если бы чары удержали не только мою душу. Если бы была защита, которая не позволила бы Эстер пробраться к душе, даже после моей смерти. Если бы я узнала о собственной беременности не так. Если бы знала, что моя кровь может вернуть плодородие первородному… Я слышала, как Амара вышла из комнаты и что она что-то говорила до этого, но все её слова перекрылись гудящим, сводящим с ума роем из разрушительных “если бы”. Хуже всего были те, которые простирались дальше одного решения, которое бы изменило сегодняшний день. Что было бы завтра? Через месяц? Через девять? Не случившееся будущее разрывало не хуже застрявшей в теле энергии. С трудом удалось одёрнуть руки от головы и до боли вцепиться пальцами в собственные плечи. Держать себя своими руками однако совсем не получалось. Меня действительно разрывало на части, но уже не физически. – Элайдже не нужно об этом знать, – наконец выдавила я, поняв, что мучительные видения меня просто не оставят, пока я в сознании. С ними бесполезно бороться. – Ты можешь попытаться скрыть это от него, – практически равнодушно потянул Сайлас, откинувшись в кресло, – Но ты сломаешься. Я упрямо поджала губы и ещё сильнее сжала пальцами свои плечи. Внутри всё горело и ломалось. Спорить с ним глупо, потому что он прав, но отрицать очевидное хотелось до крика, до хрипа в лёгких и сорванных связок. Но сил на это не было, только на бессмысленное упрямство. – Ему не нужно об этом знать, – я не справляюсь с этим. Я знаю, что не справлюсь и продолжаю как упёртый баран переть вперёд, на скотобойню. Потому что мне не хочется делать ему больно. Потому что уверена, что ему будет больнее, чем мне. Потому что его также будет разрывать этими безостановочными “если бы”, только с поправкой на тысячу лет, за которые он, вероятно, оставил всякую надежду, и вероломство и жестокость собственной матери, которая просто… разрушила всё по щелчку пальцев. – Ты сломаешься, – спокойно повторил Сайлас, подперев голову рукой, – Твоя любовь и забота о его душевном состоянии – это прекрасно, но не имеет смысла. Амара права: правда всё равно всплывёт, так или иначе. Но с большей вероятностью потому, что ты сломаешься и не сможешь врать ему вечно. Не сможешь и месяца, милая, не предавайся самообману. – Я не собираюсь ему врать. Просто не стану говорить… ничего. – Конечно! – колдун вскинул брови, ядовито усмехнувшись, – Он ведь не заметит, что ты вся изломана и увядаешь с каждым днём всё сильнее под тяжестью сокрытых от него переживаний. Милая, я понимаю, что ты не хочешь, чтобы ему было больно. Что у вас всё так хорошо и радужно последнее время, и поэтому боль будет чувствоваться ярче и жгучее. Но посмотри правде в лицо: ты ещё девочка. Маленькая, пережившая, ну, даже с учётом твоей личности из другого измерения, совсем немного, что боли, что счастья. А ему тысяча лет. Он видел своими глазами падения и взлёты империй. Войны, катастрофы и чудовищные эпидемии. Ему в спину засаживали кинжалы как фигурально, так и буквально. Он терял семью, получал удары от этой семьи в самый неожиданный момент и лишался как многим ценных возможностей, так и даже надежд на них. Ему будет больно, но, в отличие от тебя, он сможет с этим справиться куда более стойко. Ты утонешь одна, а он сможет удержать на плаву вас обоих. Сайлас прав в каждом слове, это очевидно, но... По щекам снова потекли слёзы, защипав кожу солью. – Я знаю, что ты прав, – прошептала я, потому что в полную громкость не получилось бы перекрыть сдерживаемые глупые рыдания, – С точки зрения собственного опыта и просто голой логики, но… я не… Пришлось сжать губы, а потом и вовсе закрыть рот руками, чтобы не взвыть раненым зверем. Я не хочу говорить ему. Не хочу – и всё тут. Никакой разумности, никакой логики. Глупое сердце, которое хочет, чтобы у тех, кого любишь, всё было хорошо, а оно само… хоть на мечи ради этого. – Ну-ну, тебе не обязательно самой с ним говорить, если тебя это так пугает, – снисходительно заговорил мужчина, взглянув на меня с сочувствием, но всё равно достаточно твёрдо, – Амара сейчас придёт и вольет в тебя снотворное, ты минут через десять после этого отрубишься на сутки в самом лучшем случае. А он скоро вернется домой, и Джереми скажет ему позвонить мне, потому что тебе плохо и мне пришлось тебя забрать без объяснения причин. Я даже не удивлюсь, если он не станет звонить, а сразу же приедет сюда. Это нам с Амарой ему всё рассказывать. Тем более, милая, я, конечно, понимаю, что сейчас ты в полной власти всепоглощающих злости и отчаяния, но не забудь о том, что ты теперь знаешь, что у вас есть возможность завести общих детей. Да, эта случайность обернулась безумной болью, но, когда оправитесь от неё, сможете завести ребенка уже осознанно, зная, что у вас получится без всяких дополнительных наворотов. Легче от слов Сайласа совсем не стало. Потому что пока получалось думать лишь о будущем, исходящем из вероломных “если бы”. Факт того, что мы действительно, оказывается, можем стать родителями в любой момент по желанию, слишком перекрывался тяжёлыми болезненными чувствами прямо сейчас. Может, когда это всё отступит и остынет, получится в самом деле осознать неожиданное радостное открытие. Но пока… пока сердце разрывалось от боли из-за чужого хладнокровия или даже намеренной злобы. Эстер была готова уничтожить собственного родного сына, внука и… с внуком всё же получилось. Бесчувственно, совершенно равнодушно, это даже… за гранью крайнего эгоизма, на мой взгляд. Единственное, что хоть как-то удерживало меня от совсем уж потери самообладания – личности ещё не было, эмбрион размером не больше кунжутного семечка ничего не почувствовал, не мог почувствовать, когда воскрешение Эстер разорвало душу, превратив её в чистую энергию. Амара с подносом в руках наконец вернулась. Неуверенно замерла на несколько мгновений в дверном проёме, но затем всё же прошла внутрь. – Это снотворное, – сказала она, поставив поднос с небольшим чайником и пока пустой чашкой на тумбу у кровати, – Оно очень мощное, так что спать тебе придётся долго, без снов, но так нужно – тело будет восстанавливаться быстрее. – Это настолько… сильные повреждения? – выдохнула я, заставив себя снова сесть и утереть щёки. Нужно отвлечься. Просто сосредоточиться на чём-то другом, а затем… затем сутки сна без единой мысли или образа. То, что нужно. В груди всё ещё что-то горело и ломалось. Колдунья тяжело вздохнула и принялась медленно наполнять чашку. Снова что-то травяное, но на этот раз удалось вычленить ромашку. – Вопрос не в повреждениях, а в твоем психологическом состоянии, – ответила она и не дала мне взять кружку, – Подожди чуть-чуть, ещё очень горячее. Так вот, от того, что происходит в голове и чувствах, зависит очень многое, – для ведьм это критично, я даже что-то такое помню… – И твоя магия… боюсь, до тех пор, пока ты не оправишься морально, она будет плохо подчиняться. А без гладко работающей магии, физические процессы идут значительно хуже. Ближайшее время точно будет сильная слабость, возможно, бессонница. Это сильно скажется на скорости восстановления. Пальцы сами собой с силой сжали одеяло. Эстер не только воскресла и нанесла собственной семье глубокую рану, но и лишила меня возможности достойно противостоять ей в ближайшее время. Но, хочется верить, что она не подозревает о Коле. Он полон сил, а к матери у него и без того достаточно претензий… Бесчисленные “если” вновь угрожающе начали гудеть под черепом. Это невозможно, я просто хочу забыться, а через время проснуться и узнать, что это всё было лишь чудовищно реалистичным кошмарным сном. Думать о в скором времени приедущем Элайдже не хотелось. От этого становилось только хуже. Амара наконец протянула мне чашку, которую я практически сразу осушила, вопреки тому, что жидкость в ней оказалась ещё довольно горячей. Я не хочу ни о чём и ни о ком думать. Стоило опустить голову обратно на подушку, как сознание начало стремительно плыть и слабнуть. Но я даже не пыталась этому противиться. Новые и старые “если бы”, заполнившие разум до самых краёв, стали гаснуть одно за другим, а затем наконец наступила глубокая, но чрезвычайно желанная непроглядная тьма без единой мысли и чувства.