Intrusion │ Вторжение

Элайджа всегда превыше всего ставил свою семью. Это одержимость, безусловно, но он также прекрасно понимает, что у всего есть причины. И у подобной зацикленности тоже. В его случае – абсолютное, чёткое понимание, пришедшее после обращения в вампира, что кроме той семьи, которая есть, другой у него никогда больше не будет. Тысяча лет лишь сильнее заострила этот Логос. Друзья, ещё появлявшиеся изредка в самом начале этого бессмертного бесконечного пути, умирали, отворачивались или просто растворялись в потоке времени без следа. Страсти, привязанности и любовь заканчивались трагично, в общем-то примерно тем же, чем и дружба. А семья оставалась несмотря ни на что. Благословлённые или проклятые существовать до скончания веков, они продолжали свой путь, продолжают до сих пор, сквозь эпохи, земли и бесчисленные изменения мира всегда вместе. Иногда судьба или собственные решения раскидывали их порознь, но чёткое понимание, что сиблинги всё равно остаются где-то на этой земле, следовало за каждым из них подобно такой же бессмертной, как они сами, тени. Лишённые возможности продолжать род, растить родных детей, скрепляя таким образом себя и того, кого полюбили, вечными узами общих потомков, тянущихся неразрывной нитью сквозь ткань времени, как делают это обычные люди, они могут довольствоваться лишь друг другом. Единственная кровная семья, единственные по-настоящему близкие люди, которые у них всех когда-либо могут быть до тех самых пор, пока вселенная не придёт к своему концу. Не те, кого они могут бы выбрать, или взрастить сами. Элайджа знает, что это звучит слишком фаталистично, может, даже пессимистично. Но тысяча лет – слишком много, чтобы надежда продолжала хотя бы слабо тлеть в бессмертном, искажённом тьмой сердце. Но старые, казалось бы, давно бесполезные угли всё равно можно зажечь, как оказалось. К несчастью, по-настоящему жаркое пламя, дарующее в итоге свет и веру, можно породить, лишь смешав вначале напалм с яростной невыразимой злостью. Элайджа следит за медленно тлеющим концом сигареты, но сосредотачивается совсем не на нём. У людей обычно ровное сердцебиение во сне, как и дыхание, но у Елены сейчас они то и дело сбиваются, казалось бы, без какой-либо объяснимой причины. Пульс то немного подскакивает, становясь слишком быстрым для сна, то замедляется, пропуская удар, и дыхание, разумеется, следует за этим неровным темпом. Это заставляет и без того едва контролируемую ярость закипать сильнее. Только вот выпустить эту бурю некуда. Не на что. Не на кого. Остаётся лишь, пропуская через себя слишком медленно идущее время, ждать, когда, пусть и удерживаемые с огромным трудом в узде, чувства или сами по себе выкипят, что маловероятно, или в мнимом покое улягутся, подобно огромной хищной рыбе на дне океана в ожидании добычи, которую наконец можно будет разорвать на части. – Это правда помогает? – почти безразличный голос колдуна рядом не становится неожиданностью. Элайджа слышал звуки его приближения, просто не придал им никакого значения. Первородный хмыкает и зажимает почти дотлевшую до фильтра сигарету в щепоти, а затем безразлично растирает её практически в пыль. Обладая сверхъестественной силой, которую с кипящими чувствами довольно тяжело контролировать, сделать это несложно. Пачка даже не принадлежала ему вообще-то, её забыл Жан в бардачке машины во время деловой поездки когда-то давно, и руки всё не доходили её выбросить. А теперь выпала возможность самому воспользоваться губительным для человека, но всё же таким действенным ядом, способным немного разогнать сгущающиеся под солнечным сплетением горечь и ярость. – Нет. Но немного притупляет и замедляет эмоции. Ненадолго. Смысла в этом немного, но сам процесс позволяет отвлечься. Сайлас только едва уловимо кивает. – Что ты собираешься делать дальше? – вопрос такой же бесцветный, как и вся речь раньше. Элайджа не может не отдать этому должное: любое проявление чужих эмоций сейчас только сильнее разозлило бы его. Вероятно, именно поэтому тут стоит Сайлас, а не Амара. – Зависит от того, что ты имеешь в виду. В целом у него нет иных вариантов, кроме как ждать пробуждения Елены. Раньше, чем это произойдёт, он всё равно не сможет заставить себя сделать хоть что-то. Единственное, что он предпринял почти сразу же после разговора с древними колдунами – приказал своим людям перевернуть весь город и окрестности вверх дном, но, как и раньше, это, скорее всего, обернётся просто безрезультатными бессильными метаниями. Не нашли никаких следов прежде, едва ли найдут и теперь. – Собираешься ли посвящать в это свою семью? Элайджа щурится, вглядываясь в темноту ночи. Он понимает смысл вопроса, но намеренно отвечает оборвано и лишь на поверхностный его посыл: – Кол уже знает о воскрешении матери. Если она проявится прямо сейчас, то он – единственный, кто сможет ей противостоять. По крайней мере, ему хочется в это верить. Альтернатив нет и не предвидится. А что до всего остального… – Я не об этом, – резко, но также безразлично прерывает его мысль колдун. Элайджа поджимает губы и прикрывает глаза. Ярость кипит под рёбрами, но обжигает не жаром, а ледяным холодом. Впивается в лёгкие острыми клыками и грозится разорвать титановые цепи, и без того с трудом удерживающие беснующегося Зверя. – Нет, – коротко отвечает он, не размыкая веки. Это не их дело. По многим причинам, но он не хочет вдаваться в объяснение очевидного самому себе. Всё достаточно тривиально для его мировосприятия. А для окружающих… просто “нет”: причины – тоже не их дело. Достаточно того, что они извещены о воскрешении матери. Ритм чужого сердца в гостевой спальне на втором этаже всё такой же тревожно неровный. Амара говорила, что температура будет мучать Елену ещё некоторое время. Вероятно, в этом и причина скачущего пульса. Но это ничего не меняет. Чудовище ворочается всё беспокойнее, бесконтрольнее, заставляя цепи скрипеть. Элайджа старается отогнать воспоминания о приезде сюда, но они всё равно горят под закрытыми веками. В гостиной пахло аптечной ромашкой, чабрецом, зверобоем и календулой. Не более, чем просто сорные травы для большинства. Но он прожил слишком долго и видел слишком многое, чтобы воспринимать их равнодушно. Сейчас аромат, к счастью, уже почти выветрился, оставшись только едва уловимым шлейфом на тканях, запутавшись в переплетениях нитей. Это лекарственные травы. Они много где используются, но тысячелетия воспоминаний, которые невозможно ни стереть, ни забыть, любезно подкидывают образы узких лондонских улиц, полных серых крыс и смрада из-за пика бубонной чумы, едва перебиваемого именно этими растениями. У них антисептические свойства, ими обрабатывали раны и нарывы ещё задолго до чумы в Лондоне, разумеется, но именно этот период остался для Элайджи самой яркой ассоциацией. Это выкрутило и без того натянутые до предела нервы сильнее, практически до слышимого наяву тонкого звона. Потом по обонянию ударил запах крови. Будучи ведьмой, Елена владела каким-то заклинанием, которое быстро разрешало ежемесячную женскую тяготу, так что это и не дразнило его лишний раз, и не доставляло рутинных хлопот ей самой. Поэтому запах её крови был редким, а оттого всегда чрезвычайно беспокоящим. Такой аромат более тяжёлый и густой, а потому выветривается дольше трав и до сих пор раздражает обоняние. Это всё за считанные мгновения, едва он переступил порог чужого дома, достаточно накрутило его, чтобы озвученная причина происходящего едва не сорвала весь его самоконтроль разом. Но, к счастью, он всё-таки достаточно опытен и способен сдержать самого себя, даже в такой ситуации. Особенно в такой. Хаотичные мысли, стоило подрагивающему голосу Амары затихнуть, любезно напомнили, что сейчас у него нет права на потерю контроля. Это единственное, что действительно удерживает его до сих пор от того, чтобы просто сорваться в бездну, спустить Зверя с титанового поводка и разорвать на части всех, кто подвернется под руку, в попытке приглушить ярость и боль. Сайлас довольно жестоко, но совершенно правдиво резюмировал: как бы ни было больно, выстоять и помочь Елене удержаться на ногах сможет только сам Элайджа, она не справится самостоятельно и уж тем более не сможет ничем помочь ему. Она просто маленькая хрупкая девушка, столкнувшаяся со слишком сильным для неё потрясением. Она на самом деле ещё даже не успела встретиться с этим в полном объёме, слишком быстро погруженная в целительный сон. Вероломные слова колдунов, безостановочно повторяющиеся, крутящиеся в его разуме, вопреки попыткам их заглушить, дробятся и рассыпаются, пока не остается только смысл, который они в себе несли. Элайджа не хочет его формулировать в слова заново, его самоконтроль и без того практически сорван, хоть он и продолжает держать себя в узде. Намордник на Звере скрипит, а в голове в ответ на нескончаемые горькие мысли вспыхивают тысячи вероломных “если бы”. Если бы он не уехал, то не отпустил бы Ребекку и Елену в Ричмонд. Одних, по крайней мере, без серьезного сопровождения. Если бы был настойчивее, то они оказались бы у Сайласа и Амары много раньше, узнали бы неожиданные новости и смогли бы предпринять меры. Если бы был наблюдательнее, внимательнее к вещам за пределами ожидаемого, то, вероятно, заметил бы что-то нестандартное в возлюбленной, а там… причину без сомнений обнаружили бы быстро. Элайджа знает, что глупо винить себя. Виновница известна, жаль только, её подельники так и остаются тайной. Да и она сама всё ещё находится неизвестно где. Он слышит досадливый скрип собственных зубов. Цепи на Звере скрипят тоже. Зверь и цепи… Красивая метафора, выдуманная им самим исключительно ради поэтичности, эстетики. Исключительно, чтобы не было так отвратительно от довольно нелицеприятной правды. Хотя он с ней смирился за века. Разумеется, никакого Зверя не существует, как и цепей и намордника на нём. Есть только то, как Элайджа хочет поступить, и то, как должен. Первое определяется сердцем, второе – разумом. Первое – тот самый воображаемый образ Зверя, а второе – фигуральные цепи на нём. Первое – то, как обычно поступает отец, второе – противоположное этому, то есть то, как Элайджа убеждает себя поступать, симулируя на самом деле совершенно несвойственные себе сочувствие, человеколюбие и понимание, подавляя собственные жёсткий тоталитаризм и полное равнодушие к чужим чувствам и чаяниям, даже если это касается близких людей. Последние месяцы его способность действовать исключительно повинуясь разуму, подавляя жестокие порывы сердца, испытывают на прочность все, кому не лень. Братья, сестра, порой даже подчиненные словно бы забыли, что их ждёт, если цепи его холодного, но милосердного к окружающим самовнушения падут. Словно бы не помнят, как всё решал Микаэль. Элайджа знает, что чтобы не сорваться, надо периодически давать самому себе возможность всё-таки сделать что-то вопреки разумным доводам. Вопреки осторожности и чужим ожиданиям. Именно поэтому он просил Елену выйти за него. Никаких долгих размышлений. Никаких “за” и “против”. Ему просто остро этого хотелось. Желание тлело давно, постепенно всё сильнее жгло изнутри. Он просто хотел, хочет этого. И он чертовски устал себе отказывать, прогибаясь под доводы холодного разума. Можно было бы сопротивляться, вновь обуздать торопливые порывы, но… Отчасти к тому, чтобы всё-таки сделать этот шаг, его подстегнул Финн, выкинувший совершенно несвойственный ему романтический финт, заставивший всё внутри Элайджи вскипеть от негодования. Как и отец, он терпеть не может уступать кому-то, пропускать кого-то вперед, неважно в чём. Хотя свадьбу в любом случае было решено устроить позже… но это уже желание Елены, которое легко и мягко подчиняет любые взбрыки тут же становящегося послушным и безропотным Зверя. Конечно, можно было бы ещё повременить с предложением, послушать прагматичный разум, который напоминал о коротком сроке знакомства, непредсказуемом ответе, шатком положении внутри семьи, опасности, которую он, его сиблинги и их внутренние разборки представляют для окружающих, и том, что он обещал самому себе не впиваться в Елену клыками и когтями, не ограничивать её, не отгораживать, не присваивать эгоистично лишь себе. Но ему надоело держать всё в узде разума, это выматывало, и он нуждался в хотя бы маленькой поблажке самому себе. Тем более она так легко согласилась и подобрала для своего полного согласия слишком соблазнительные формулировки… Тысячу лет он убеждал, по сей день убеждает себя идти на компромиссы, при этом ненавидя их до скрежета зубов, до тёмных пятен перед глазами. Всё можно решить силой: просто, быстро, надёжно, и запоминается очень надолго, если оппоненты остаются живыми и не порабощенными, разумеется. Даже… особенно когда это касается его сиблингов. Увы, в большинстве случаев они все понимают и принимают разумные доводы, только если жёстко прижать к стенке за горло и отрезать пути к отступлению и сопротивлению. Но разум всегда напоминает – это варварский путь, отцовский путь, а Элайджа всё же не желал, не желает быть таким, как он. Поэтому он убеждает себя в том, что чувствует сострадание к на самом деле абсолютно не волнующим его людям, что его беспокоят чужие чувства и эмоции, что ему не всё равно на желания и планы членов семьи. Он слишком легко может превратиться в точно такого же деспота, каким является отец. Возможно, стоило бы отбросить этот маскарад самоубеждения, самоконтроля ненадолго, просто чтобы напомнить братьям и сестре, как может быть, если они не будут уважать его усилия по сдерживанию самого себя и не будут сами контролировать свои действия. Элайджа прекрасно знает, что похож на отца слишком сильно, он борется с этим тысячу лет. Но, безусловно, есть вещи, которым невозможно противостоять, как ни старайся. Да и не стоит, наверное. Например, абсолютная власть над ним женщины, которой он одержим, которой практически поклоняется. Это больше, чем любовь: нечто более… темное, глубокое и непреодолимое. Одержимость, да. Отец был одержим матерью. Элайджа не знает, останется ли это так же, если открыть ему глаза на вероломное предательство, но полагает – сравнивая с собой, разумеется – что вряд ли что-то сильно изменится. Да, отец может наступить себе на горло, но… едва ли его чувства хоть на градус охладеют. В самом лучшем случае, он будет всё так же безумно любить и одновременно яростно ненавидеть жену и просто заставит себя отступить, дав своим детям возможность самостоятельно вершить возмездие. Элайджа знает всё это по самому себе. Он слишком точное, практически идеальное отражение отца, чтобы не знать. Единственное, что может остановить жестокие порывы сердца, это её вмешательство. Разум всё-таки слаб и может сломаться под гнётом кипящих в сердце чувств, а её слова или решения – нерушимые законы и приказы. Правила мироздания, которые невозможно, да и никогда в голову не придёт нарушить. Для отца этим всемогущим божеством была мать, для него – Елена. Отчасти это даже хорошо, потому что в критической ситуации, когда разум перестает играть какую-то роль… ничто не остановит его от принятия чётких, хладнокровных, чудовищных, но безусловно действенных решений. И даже тот срыв на Кола… он не жалеет, хоть и извинился, ведомый доводами разума. В конце концов, все его братья и сестра вмиг присмирели, стоило им увидеть всего лишь бледную тень отца. – Я знаю, что ты не позволишь никому отыграться на Эстер раньше, чем в полной мере сделаешь это сам, – вновь подает голос колдун, после долгого молчания, – Но всё же рассчитываю занять место в последующей очереди. Или хотя бы в первом ряду на казни. Губы сами собой кривятся в короткой усмешке. Да, желающих много, и Элайджа в самом деле не намерен позволять кому-то пройти вперед себя… разве что Елене, но он небезосновательно полагает, что она не станет удостаивать Эстер своим вниманием, возможно, даже не пожелает смотреть на пытки, ей достаточно будет и знания факта их осуществления. Однако кое в чём колдун ошибся. – Казни не будет, – довольно абсурдно звучит поначалу, бесспорно, но у всего есть причины, и у этого решения – тоже. – Вот как? – Сайлас вскидывает брови, но довольно наигранно, его голос и эмоции на самом деле холодны, как и раньше. – Это было бы слишком просто и милосердно, не находишь? – отвечает Элайджа, немного успокаиваясь внутренне, потому что сердцебиение Елены, крепко спящей в комнате на втором этаже, наконец выровнялось и дыхание тоже. Значит, температура наконец-то отступила, – Смерть – одно мгновение мучений, иногда и их нет, а затем всё заканчивается. Навечно. Ни долгого разрушающего отчаяния, ни бесполезного раскаяния, над которым лишь будут смеяться, ни боли, которая заставляет молить о смерти, которая никогда не придёт и не освободит от мук. На мой взгляд, было бы несправедливо оставить её без этого совершенно заслуженного наказания, просто казнив, просто… отпустив, не затребовав справедливую плату за всю причиненную за века горечь. Но какой тебе в этом интерес? Колдун хмыкает и ведет подбородком. В его глазах наконец проскальзывает что-то. Холодное, острое, опасное, но понимающее. – У меня была ученица, вонзившая мне нож в спину, – он начинает вроде бы издалека, но явно не собирается изъясняться слишком долго, – Я разделяю твоё желание продлить мучения этой твари как можно дольше. Мне не удалось сделать подобное в полной мере, о чём я, говоря откровенно, чрезвычайно жалею. Предавшая меня ученица убила нашего с Амарой ребенка, когда та была на пятом месяце, – Элайджа не слышал раньше подробностей этой истории, да и не интересовался ими, – Это больно. Для нас особенно, ведь мы уже знали, строили планы и лелеяли чаяния. Прозвучит ужасно, но в некоторой степени вам повезло столкнуться с этим менее… травмирующим способом. Испытав столь сильную горечь, никогда не хочешь, чтобы через подобное проходили твои близкие. Но теперь практически точно то же самое произошло с моей внучкой… и неродившимся возможным внуком. Раздается хруст кости. Сайлас любезно не обращает на это никакого внимания, а Элайджа лишь слабо морщится, разжимая пальцы, чувствуя, как собственное раздробленное плечо тут же начинает регенерировать. Неожиданно, любое упоминание родственных связей наотмашь бьет по самоконтролю, заставляя разум трещать и сдавать позиции. Звучит и вправду уж слишком болезненно похоже на то, что случилось сейчас. Хотя, конечно, замечание справедливо – в их случае обошлось малой кровью. Это не пятый месяц, не начало третьего даже. Слишком рано, чтобы оплакивать ещё не сформировавшееся даже на базовом уровне существо. Да и сложно привязаться к тому, о существовании чего не знал вовсе. Это всё просто скорбь о несбывшемся, а не о потерянной жизни, какие бы красивые слова ни использовались. – В любом случае, возмездие случится не раньше, чем она проявит себя, – сухо заключает он, поведя восстановившимся плечом. Даже столь могущественные колдуны пока не смогли обнаружить уже опостылевшего врага. Впрочем, винить их не в чем: это, говоря откровенно, даже не их забота, какие бы Сайлас аргументы ни приводил. Древний колдун кивает, отталкивается от стены и исчезает в доме, не прощаясь и ничего не желая. Справедливо. Вряд ли это последний раз, как они столкнутся друг с другом за ближайшие несколько часов. Ночь обещает быть долгой и бессонной. В комнате больше пахнет валерианой, мятой и всё той же ромашкой. Увы, пусть подобное сочетание менее болезненно отзывается в памяти – это седативные растения, не антисептические – воспоминания о госпиталях, где люди, для которых нет надежды, лежали, накачанные этими травами, чтобы не беспокоить окружающих болезненными криками и воем, всё равно вспыхивают в голове. Слишком много ассоциаций, но от них некуда деться, не на что отвлечься. К счастью, здесь запаха крови намного меньше изначально, и он в любом случае почти исчез. Элайджа не уверен в своих наблюдениях, потому что они могут быть искажены переживаниями и трещащим по швам контролем, однако Елена кажется ему похожей на почти прозрачную фарфоровую статуэтку. Цепи безостановочно стонут, но словно бы становятся крепче, потому что всё внутри вновь концентрируется на мысли, что несгибаемой опорой может быть только он. Елена всего за несколько часов словно бы истончилась, осунулась: щёки ввалились, кожа побледнела, и даже общая масса тела заметно уменьшилась, из-за чего весь силуэт словно бы заострился. С одной стороны, Элайджа знает, что не навредит ей, какая бы буря ни кипела внутри: самоконтроль относительно неё в целом и её безопасности в частности нерушим, но лёгкие всё равно сковывает страхом, что он может даже незначительным касанием разрушить сейчас особенно хрупкую фигуру. Когда впивался клыками в её плечо около месяца назад, он и не думал, что всерьёз побоится просто коснуться сейчас… Сутки. Амара сказала, что Елена проспит как минимум сутки. Это мучительно долго, потому что, будь она в сознании, не нужно было бы напоминать себе про необходимость самоконтроля, не нужно было бы уговаривать себя сдерживать рвущуюся наружу ярость, чтобы в бессильном приступе не навредить окружающим. Ему не нужно держать титановые цепи, впиваясь в них до кровавых мозолей, когда самоконтроль требуется, чтобы Елене было комфортно, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Абсолютный контроль держится сам по себе, для этого не нужно прилагать усилий. Да и Зверь её совсем не пугает, чтобы прилагать усилия для его сокрытия. Мысли безостановочно крутятся, вспыхивают и гаснут вместе с непередаваемо медленным течением часов. Элайджа душит самые вероломные из них в зародыше, те, которые шепчут о том, что было бы, если бы всё сложилось иначе. Что-то о переносе свадьбы как минимум на несколько месяцев позже, об обязательной капризной истерике Ребекки, о ремонте и смене мебели в соседней комнате или перепланировке гардеробной и прочих вещах, которые совершенно не имеют смысла и значения сейчас. Елена просыпается через сутки после его приезда сюда. Глубокой ночью, и она поначалу практически не реагирует на окружающую действительность, никак не комментируя и, кажется, даже не обращая внимания на обязательный осмотр от Амары. Она просто молча роняет голову ему на грудь, когда старшая колдунья уходит, чтобы принести еды, и бессильно прикрывает глаза, и молчит, но не тяжело, просто устало, будто не спала эти сутки вовсе. Елена всё же полностью приходит в себя где-то через час после, хотя реагирует и отвечает всё ещё с задержкой и совершенно бесцветно, скорее, на автомате. Большей проблемой становится физическое истощение, из-за которого в первые несколько часов из её тонких пальцев выскальзывают даже, казалось бы, невесомые столовые приборы. Хотя эти же пальцы поразительно цепко впиваются в его предплечье, словно бы она боится, что он куда-то уйдёт, если отпустить. Элайджа знает, что они ничего не будут обсуждать в ближайшие несколько месяцев однозначно, возможно, даже полгода. Он сам будет пресекать любые попытки, хотя догадывается, что Елена попытается завести серьёзный разговор раньше, чем всё же полностью восстановится, хотя и не до того, как будет уверена, что справится морально. Всё равно не стоит торопиться с этим… по многим причинам, которые ещё будут мучить, к счастью, лишь его разум долгое время. Истощение быстро загоняет Елену обратно в сон, хотя она всё равно пытается безуспешно сопротивляться. Сдаётся лишь после того, как он просит и обещает, что никуда не уйдёт и разбудит её через пару часов. Разумеется, последнего он делать не собирается, но Елена, кажется, и не особо верит, просто добровольно поддаётся слишком очевидной уловке. Возможно, ей достаточно и мысли, что он будет где-то рядом. Её состояние вполне очевидно говорит о том, что они останутся здесь в практически парализованном состоянии ещё на какое-то время. Оставить возлюбленную в одиночестве – Сайлас и Амара едва ли являются аргументом для Зверя – он просто не может, не имеет права. Уже оставил дважды, и что из этого вышло? Что-то внутри вероломно шепчет, что он вновь её подвёл, хотя разум всё же ясно понимает, что в ситуации на самом деле сложно винить кого-то конкретного, даже, строго говоря, Эстер, ведь они все знали, что она способна на такое, и просто недостаточно обезопасили себя и друг друга. Виноваты все и никто одновременно. Элайджа ненавидит, когда всё сводится к этому. Безмолвие и чужое ровное дыхание снова погружает в бесплодные, тяжёлые размышления. Снова о семье и том, какое наследие она несёт, какие скелеты старается скрыть, закопать как можно глубже. Всё же с отцом у Элайджи имеется одно огромное различие, которое вообще позволило ему действовать иначе, строить свою жизнь по-другому. На его субъективный взгляд, это именно то, что в принципе дало ему возможность жить намного счастливее и спокойнее. Он не амбициозен. По крайней мере, если это касается власти. Его, в отличие от отца, никогда не привлекало господство над кем-то или чем-то, не манило и даже не очаровывало. И гордыни в нём практически нет, что и позволило сковать Зверя цепями и успешно удерживать его в них на протяжении столетий. Отец всегда стремился на самую вершину. Когда они ещё были людьми, он занимал… в принципе практически самое высокое положение в тогдашнем обществе. Он был ярлом. Лидером, вождём, правителем земель. Но алчно стремился к большему: к титулу конунга. Отец желал быть верховным королём, к которому на поклон приходят другие феодалы, никем меньшим. Но всё же нельзя не признать – он не был лишён мудрости, а потому, когда разразилась чума, Микаэль понял, что скорее останется без верных людей, чем завоюет какое-то влияние, так что, вдохновлённый объединённым шёпотом местных вёльв, собственной жены и чужеземной ворожеи, отправился пережидать тяжёлые времена и готовиться к воплощению своих амбиций в практически неизведанном, но всё же, по заверениям многих, более безопасном месте. Он не был единственным, принявшим такое решение, как не был и первым. Викинги с других концов Скандинавии плавали на безымянные на тот момент берега как за десятки лет до них, так и, возможно, несколько декад после. Иногда оттуда возвращались, принося слухи и вести, иногда храбрые воины и их последователи исчезали без следа. Именно первое в большей степени и повлияло на отца на самом деле. Колдунам, что близким, что чужим, он никогда не доверял полностью. На самом деле, всё, чего отцу удалось избежать – смертельная, на тот момент неизлечимая болезнь, но по тогдашним меркам – это очень немало, хотя в итоге он сам в приступе бессильной ярости, которую сейчас сдерживает в себе Элайджа, стал погибелью для большей части своих людей. Но это не взаимосвязанные вещи, конечно. Элайджа знает, что если бы всё сложилось иначе, например, если бы Никлаус был родным сыном или отец убил бы чужого ему ребенка без жалости, проигнорировав мольбы собственной, вопреки всему всё равно горячо любимой жены, то они вернулись бы с огнём, мечом и жаждой власти на берега Норвегии все вместе, ведомые отцовскими амбициями подчинить себе все земли, и, вероятно, весьма быстро добились бы успеха. Особенно с дарованными матерью силами. Те из детей Микаэля, кто не успел обезопасить себя узами желанного брака, были бы мгновенно связаны договорами с союзниками, а особо ценные и верные воины получили бы в дар неожиданную награду: проклятие, обрекающее на бесконечную службу отцу, где альтернативна – только смерть, с одной стороны, и благословение, дарующее вечную жизнь, возвышение над обычными людьми и неизмеримую силу, с другой. Элайджа, к счастью, никогда не видел во власти ничего привлекательного. У него есть другой недостаток, похожий, но вместе с тем совершенно иной. Это тоже алчность, тоже жажда, но не власти, а знания. Любого: полезного и откровенно никому ненужного. Вампиризм открыл доступ к абсолютной памяти, что сделало его ещё более неразборчивым в этом странном увлечении. Мёртвые языки, скучные полупустые книги, бесполезные факты. Патологическое накопительство. В отличие от Кола, он знает, что чрезвычайно неразборчив в этом, тот, по крайней мере, не запоминает или попросту выбрасывает из памяти ненужную ему информацию, будь то ошибочные или устаревшие данные, слишком сложные пути, имеющие простую альтернативу, и всё, что едва ли можно назвать полезным. В любом случае, это не доставляет ни Элайдже, ни кому-либо другому никаких проблем, ведь память вампира бездонна, остра и быстра, и, как показали прошедшие столетия, не блекнет, не замедляется и не притупляется со временем и увеличением количества информации, хранящейся в ней. Мысли крутятся вокруг недалёкого будущего. Элайджа не уверен, как стоит поступать дальше. Он не хочет оставаться с Еленой здесь, хочет, едва она окрепнет достаточно, чтобы покинуть этот дом, увезти её подальше, чтобы его семья не приносила дополнительных переживаний и не мешалась под ногами. Разборками с матерью может заняться Кол: он получил назад свою драгоценную магию, пора было отработать это в полной мере. Но… разумеется, Элайджа и сам желает схватить ведьму за горло, а затем усадить на стул с ремнями и ознакомить со всем арсеналом известных ему пыток, как довольно старых и тривиальных, так и более эффективных и современных. Некстати вспоминается, что Ребекка вознамерилась устроить рождественский бал. До этого ещё больше, чем полтора месяца, и он действительно может просто увезти Елену, но уверен, что сестра закатит истерику и начнёт вести себя как идиотка, доставляя головную боль всем разом, а возлюбленная из некоторого упрямства или очаровательной самоуверенности не пожелает куда-либо ехать раньше, чем они уже запланировали, даже если будет буквально разваливаться на части. К несчастью, он также прекрасно понимает, что все эти хлопоты, связанные с подготовкой, постоянное взаимодействие с другими людьми, а также само мероприятие будут хорошим способом отвлечься, тогда как изоляция лишь вдвоём может обернуться большим количеством неприятных побочных эффектов, ведь они оба неизбежно начнут зацикливаться на переживаниях. Тем более и Елена, и он сам любят банкеты такого рода. Ему, конечно, больше импонируют маскарады. Он носит свою обязательную маску постоянно, прячет Зверя за цепями. Когда все вокруг надевают маски, это становится лично для него красивой аллюзией, изящной кружевной отсылкой на вообще-то довольно неприятную правду о том, как он существует уже многие столетия. Куда приятнее придавать этому поэтический оттенок, чем иметь дело с грубой констатацией сухого факта о схожести с отцом. Элайдже уже давно надоело это бесконечное внутреннее сравнение себя и отца, но сейчас он ничего не может с этим сделать. Все его мысли бесконечно скатываются к давно известным выводам из сотни лет назад проведенного анализа. Тот факт, что у него, оказывается, есть возможность завести родных и желанных детей, просто неизбежно возвращает его ко всем этим размышлениям. Это одна из причин, почему он не собирается торопиться с серьёзными обсуждениями. Пока не придёт к какому-то заключению и установкам для самого себя, он не сможет говорить об этом с Еленой. Как бы странно по нынешним меркам это ни звучало, но Элайджа может уверенно сказать – Микаэль не был плохим отцом. Надо просто понимать, что эпоха поменялась. Гуманизм, права человека, ценность детства и всё прочее. Микаэль был отцом в десятом веке. В деревне викингов. Там не было и не могло быть каких-то иных родителей. Тогда даже не было понятия детства, прав человека и прочих относительно молодых веяний и понятий. Элайджу взяли в первый набег в двенадцать лет, и ему действительно пришлось наравне со взрослыми воинами биться и убивать людей, и ему не казалось это неправильным или чудовищным, потому что это было совершенно нормальным порядком вещей в то время. Матери было четырнадцать, когда она родила первого ребенка, а Ребекку не выдали замуж в двенадцать лишь из-за амбиций отца: дочь была ценным ресурсом для заключения будущих союзов, только и всего. Не было понятия совершеннолетия так, как это понимается сейчас, этот статус появлялся, как только становилось понятно, что тот, кто по нынешним нормам считается ребёнком, проявлял физические признаки того, что уже способен продолжать род. А брак происходил чаще по указке, без какого-либо либо согласия будущих супругов. И это не просто не казалось, не было неправильным в то время. Ему самому по любви жениться позволили с неохотой, помогло лишь то, что он был вторым сыном, то есть не наследником и выбор невесты в его случае не был так критичен, к тому же отец откровенно привечал его больше остальных сыновей, вероятно, из-за схожести характеров, но при этом отсутствии таких же амбиций, что значило, что соперниками за власть через время они бы не стали. Функция отца в десятом веке заканчивалась, примерно когда ребенку исполнялось шесть. Дальше – только лорд, глава рода и наставник, который определял, что тебе делать в жизни, и оценивал твои успехи на этом пути, и наказывал, если они не соответствовали ожиданиям. Да и функция матери истекала где-то там же. Ребенок уже был в состоянии позаботиться о себе и помогать старшим, так что становился полноценным человеком с обязанностями перед обществом, за невыполнение которых следовало суровое наказание. Никаких прав у человека в десятом веке не было. Разве что право сильного. Поэтому Элайджа просто не может назвать Микаэля плохим отцом. Он был ровно таким, какими были абсолютно все отцы в то время, может, даже чуть лучшим, потому что ценил и прислушивался к словам матери, то есть женщины, что было откровенной редкостью. Такими же были отец Татьи, отец Сейдж и любой другой мужчина в десятом веке, такими бы стали и они сами, если бы остались обычными людьми, которым не дано было увидеть трансформацию мира. А оценивать отца по нынешним меркам просто глупо, требовать в то время то, что есть сейчас, было невозможно, они даже не способны были представить, что мир изменится и станет таким. К тому же времена уже не те, чтобы Микаэль был для них определяющей жизнь фигурой. Они сами – древние, прожившие много эпох и трансформаций мира, все со своими опытом, устремлениями и взглядами. Если говорить сугубо фактами, то сейчас определять Микаэля как отца – в корне неверно. Он был для них отцом десять веков назад, когда реалии мира были совсем другими, а ныне, спустя столько столетий, он просто такое же существо, как и они. Он не мудрее, не умнее и не опытнее. Тысяча лет уравняла их, не оставив существенной разницы. Микаэль для них – уже не наставник, не мудрец и не властитель. Они обладают всем тем же, чем и он. Строго говоря, даже разница в возрасте между ними самими перестала иметь значение. Элайджа старше Кола на восемь лет, но какое это имеет значение, когда им обоим давно перевалило за тысячу? У них разные характеры и взгляды на жизнь, но опыт… едва ли уже имеет смысл сравнивать. У каждого найдётся предостаточно того, чем поделиться с другими, и то, чему можно ещё научиться. Каждый из них скорее выбрал себе роль в семье, чем сохранил её с тех времен, когда возраст на что-то влиял. Но хладнокровный вероломный вопрос всё равно впивается в разум, подобно пиявке, сколько бы он ни пытался от него отмахиваться. А сможет ли он сам быть хорошим родителем по нынешним меркам с таким-то наследием? Элайджа родился и вырос, сформировался как личность в десятом веке, многое закостенело в его убеждениях и чувствах именно в той жестокой и тёмной эпохе, вопреки тому, что он с радостью принял изменения мира в сторону человеколюбия и мягкости. Увы, его единственный достаточно содержательный и не искажённый опытом пример – только тот, что он видел своими глазами ещё ребенком. Это совсем не тот родитель, каким он хотел бы быть сейчас, когда мир позволяет быть совершенно иным. Когда мир требует быть иным. Сможет ли он не стать таким, каким был его отец десять веков назад? Или же их сходство в самом деле настолько губительно и непреодолимо, что, как и в отношении с братьями и сестрой, ему потребуется сковывать себя цепями, чтобы быть достойным, соответствующим эпохе родителем своим собственным детям? Будет ли он любить собственных детей так же мягко и тепло, как Елену, как отец любил мать, или же холодно и жёстко, как любит своих братьев и сестру, как отец любил своих детей? Эти размышления грызут его сознание, и он знает, что будут грызть ещё долго, но, тем не менее, даже в мрачных раздумьях проскальзывает кое-что ценное. Эта мысль тёмная, но сладкая, немного ядовитая, но не для него самого – для окружающих, рождённая на самом деле не разумом, а Зверем-сердцем. Его застаревшее убеждение о том, что братья и сестра – единственная семья, которая может у него быть, и за них необходимо бороться до последней капли крови, оберегать во что бы то ни стало, больше не имеет смысла и ценности. А значит, можно перестать натягивать цепи и ломать самого себя ради них, ему стоит сосредоточиться на совсем других вещах: в первую очередь на том, чтобы избавиться от самой главной опасности для него, Елены и их общего будущего, к которому они когда-нибудь несомненно придут, неважно, сам Элайджа сможет себя убедить или Елена просто изъявит желание, а он безропотно подчинится, не задумываясь. Так или иначе, цепи его разума, держащие Зверя, теперь неизбежно изменятся, возможно, в намного более удобную и приятную для него форму… и наименее удобную и желанную для всех остальных. Но узнать, какие плоды появятся из посеянных семян, они все смогут лишь спустя время.