Intrusion │ Вторжение

Вампиризм отобрал у Кола слишком многое. И это совсем не преувеличение или капризное отрицание положительных сторон. Никакие дарованные материнским проклятием силы и способности не могли восполнить то, что он утратил. А, по большому счёту, он потерял всё: цели, постепенно рассудок и самое главное – магию. Его трагедия началась сразу же, но выход наружу нашла, лишь когда они пересекли океан и от чужих-родных незнакомых холодных берегов последовали на юг, оставляя за собой непрерывный след из обескровленных трупов. Кол помнит всё даже слишком хорошо и ярко. Точка невозврата настигла его в Лионе, через несколько лет после того, как они перестали прятаться и начали выдавать себя то за аристократов, то за богатых торговцев. Кол ненавидит Лион, до сих пор, хотя объективных причин нет. Также сильно, как ненавидит и презирает мать и Никлауса. Также сильно, как любит и уважает Финна и Элайджу. Двое самых старших братьев заменили ему родителей: Финн всегда был немного мамочкой, несколько холодной, но неизменно бухтящей что-то про ответственность, безопасность и нормальную жизнь, по крайней мере, на взгляд Кола, это было похоже на то, как должна вести себя мать, но ему, вероятно, просто не с чем сравнивать; а Элайджа всегда отлично справлялся с ролью отцовской фигуры. Тем более, он с отцом даже похож как две капли воды, те же хмурые брови, тяжёлый взгляд, жёсткая рука и мимические морщинки рядом с уголками губ, у отца они просто глубже. Родная мать отобрала у Кола самое ценное, дорогое, нечто архиважное и невосполнимое. Эта сука превратила его в монстра, даже не спросив, желает ли он того, и забрала взамен то, с чем он никогда бы не расстался добровольно. Магию. Кол горел. В особо паршивые дни ему хотелось впиться пальцами в грудную клетку и разворотить себе рёбра, лишь бы жидкое пламя, что текло по его венам, обжигая изнутри, хоть немного ослабло. Вытекло бы наружу из-под сломанных костей и сожгло бы всё вокруг, оставило бы пепелище от мразотного Лиона, графства и всего континента. Кол знал, что ему не станет легче, но всё равно мечтал однажды выпустить пламя наружу. Чтобы гореть не в одиночестве. Чтобы у случайных жертв, оказавшихся в пожарище, начала пузыриться и лопаться кожа, чтобы в воздухе витал запах дыма и палёной плоти, чтобы крики ужаса и боли не смолкали. Ему бы не стало легче, но он был бы не одинок в этой агонии. Почему он вынужден гореть в одиночестве? Почему он чувствует её? Магию. Чувствует, но не может ничего сделать. Лишь ощущать, как она струится под кожей, как маняще льётся из не его, Кола, рук. Кол видел, как ведьмы Лиона собираются в круг и берутся за руки. Кол чувствовал, как под гул их голосов магия сплеталась в кружево сложного заклинания, как этот невероятный узор встраивался в паутину мира и становился частью сущего. Над Лионом собирается дождь. Тучи сгущаются по зову ведьм, ливень поливает поля вокруг города, прерывая затяжную засуху. Кол тоже так может. Мог бы. Если бы у него была магия. Ему даже не понадобился бы шабаш, он был сильнее. Сильнее ведьмы из переулка за таверной, сильнее ковена, сильнее матери. Может, поэтому она отобрала у него магию? Потому что завидовала? Боялась? Она никогда его не учила. Ничему. Кол рано пробудил свою магию, но мать не была этому рада. Колу было три года от роду, и его оставили в тот день на попечение старших братьев. Они разводили огонь в очаге, и он хотел помочь. Кол до сих пор помнит совершенно круглые глаза Финна и Элайджи, когда гобелен на стене внезапно вспыхнул. Их даже почти не отругали. А вот родители в тот вечер поссорились. Ни один из них не был рад тому, что Кол оказался колдуном. Тогда он был слишком маленьким, чтобы понять, но с возрастом этот факт перерос в жгучую обиду. Практически до слёз. Он был единственным! Из всех детей Эстер и Микаэля только он пробудил магию. Была, конечно, ещё Фрея, о которой иногда вспоминал в подпитии Финн, но та умерла от чумы до рождения Элайджи, так что Кол её никогда не учитывал в своих размышлениях. Мать не учила его магии. Она вообще делала вид, что он на неё не способен. Финн и Элайджа подглядывали в её гримуар и перерисовывали кое-что углём, а потом украдкой приносили эти смазанные записи Колу. Этого было более чем достаточно, чтобы на первых порах понять принципы, а потом вовсе стало без надобности. Кол просто чувствовал, как надо. Он мог скопировать любое заклинание лишь постояв рядом, ему не нужно было видеть или слышать. Никому, кроме старших братьев, не было до этого дела. Отец решил, что он бракованный, так как всегда настороженно относился к магии, хотя, пусть и неизменно ворчал, не был против того, как ярко и жарко вспыхивают и истлевают за мгновения дома неприятелей в набегах, а мать… ей просто было плевать. Она всегда пылинки сдувала с Никлауса, едва ли не в задницу его целовала, хотя тот не обладал никакими способностями. Правда, зачем-то подарила ему ожерелье, вызывающее слабость, но Кол ещё в детстве понял, что любовь их матери весьма извращена какими-то её собственными соображениями. Поэтому он никогда не говорил брату правды о его драгоценной побрякушке. Из вредности, из зависти, из обиды. У Никлауса было внимание родителей. Абсолютное и безраздельное. Мать его обожала. Отец ненавидел. Но это всё равно в тысячу раз больше, чем когда-либо было у Кола. Его существование просто игнорировали. Но у Кола была магия, а у Никлауса – нет. Этот факт грел его нутро каждый раз, когда брат появлялся на горизонте. Внутренние демоны довольно урчали, насытившись собственным превосходством, и замолкали. Пусть родители вьются вокруг Никлауса. Кол всегда будет сильнее. А потом магия пропала. Мать свершает мерзкий ритуал, лишает их смерти, даёт какие-то не особо полезные способности. И отбирает магию. Вернее, не отбирает, а закрывает Колу возможность ею воспользоваться. Когда Элайджа выяснил, что на самом деле это Ник, а не отец её убил, даже злиться не получалось. В глубине души Кол и сам хотел бы безжалостно выпотрошить её. Или сжечь на костре. Кол начинает гореть заживо, когда понимает, когда чувствует, как сила, которой он более не может воспользоваться, сначала кипит в негодовании, а затем начинает пылать в его венах разрушающим пламенем. Он больше не мог колдовать. Он всё ещё чувствует, всё ещё знает, как повторить любое заклинание, любые чары, лишь оказавшись достаточно близко. Но он не может. С каждым новым днём пламя внутри становилось всё горячее, всё злее и разрушительнее. Финн это видел. Элайджа тоже, но был слишком поглощён собственной потерей, чтобы помогать Колу справиться со своей. Финн пытался поддержать. Помочь, хотя для чужака со стороны это могло показаться слишком скупо, даже равнодушно, но таков уж склад характера самого старшего брата. Можно ли помочь калеке? Нет конечно. Кол думал тогда, что предпочел бы развернуться и просто подождать отца, чтобы, когда он явится, умолять о смерти. Было бы милосердно просто избавить его от этого мучительного пламени. Но вместе с братьями и сестрой он всё же пересекает океан, бежит по разным землям, пока они все вместе не останавливаются в Лионе. Колу не нравилось в Римской Империи. Не нравилось в солнечном, тёплом Лионе. Он привык к дремучим лесам, холодным озерам, плотным туманам и вою людей-волков по полнолуниям. Но они все всё же остаются в Лионе. Кол думал, что рано или поздно справится, сживется с новой реальностью или, ещё лучше, найдёт способ вернуть себе похищенное. Но в проклятом Лионе есть ведьмы, есть ковен. И Кол снова горит. Огонь всегда сопровождал его, ластился к рукам и был на диво послушен его воле. Но, после ритуала матери, из друга и спутника он превратился в безжалостного мучителя, уничтожающего, пытающего изнутри. Ведьмы разгоняют тучи, когда льёт слишком долго, и призывают их, если солнце иссушает землю сверх необходимого. Они лечат больных, проклинают врагов, ворожат и ведают. Кол наблюдает за ними из укрытия. Новая сущность даёт ему невероятные слух и зрение, обоняние. Будь у него магия, это всё не понадобилось бы, но он всё же должен отдать должное новым способностям. Без них было бы совсем тоскливо. Ведьмы собираются вместе и стирают на реке, обсуждают сплетни и планы, немного, совсем чуть-чуть, колдуют. Пламя ревёт внутри, и Кол улыбается. Широко растягивает губы, обнажая зубы. Щёки покалывает от натяжения и лёгкой, незаметной на фоне общей агонии боли. Вой и рык внутренних демонов, что корчатся в пламени, застывают за плотно сцепленными зубами. Они воют лишь в голове Кола. Ведьмы расходятся, а Кол возвращается в замок, где его семья разместилась на правах дорогих гостей. Тени в углах и на стенах презрительно кривятся и насмешливо искажаются, шепчут. Ничтожество, калека, отброс. Кол улыбается шире, и под его холодным взглядом клочки мрака замолкают и стараются спрятаться, забиться в самые глубокие щели. Их семья ужинает с хозяином замка. Кол даже не запомнил его имя. Он вообще, как правило, не запоминает имена, даже тех, кого вроде стоило бы. Это просто не имеет смысла, они все всё равно умрут. От болезни, от старости, от несчастного случая, от их рук и клыков. Кости трещат от жара. Кол снова улыбается, чтобы хоть немного разогнать пекло в своей груди. Чтобы покалывание щёк отвлекло от прожигающего плоть плененного внутри яростного огня. Финн и Элайджа смотрят на него настороженно. Никлаус и Ребекка, как и всегда, ничего не замечают. Сейдж, жёнушка самого старшего брата… да даже если и обращает внимание, то не спешит это показать. Ей всегда было по большому счету плевать на них, что вполне справедливо. Они в Лионе ненадолго. Их семья постепенно мигрировала всё южнее, в скором времени они должны были добраться до Ниццы. Сестра хотела посмотреть на Рим. За ними тянется след из обескровленных тел, и Колу было даже немного любопытно, как скоро найдётся кто-то достаточно сообразительный, чтобы выявить закономерность, чтобы обличить виновных. Кол хочет войны и крови, чтобы они заглушили ненадолго боль от тлеющего внутри него пожара и успокоили бьющихся в агонии демонов. Элайджа ловит его после ужина в одной из многочисленных галерей, настойчиво, но несильно сжав плечо. – В чём дело, Кол? С тобой что-то не так. Финн появляется из-за тёмного угла и тоже смотрит серьёзно и обеспокоенно. Кол улыбается шире. Неясные фигуры шепчутся и выглядывают из глубоких теней, насмешливо кривят уродливые пасти в омерзительных гримасах. – Здесь есть ведьмы, – говорит он, и во рту остаётся привкус дыма и пепла. Элайджа отпускает его. Смотрит тяжело, виновато и сочувственно. Кол хотел бы напомнить, что это не его, Элайджи, вина, но демоны внутри вновь заходятся воем, и он лишь сжимает зубы крепче. Тени смеются всё заливистее, тыча искривлёнными пальцами, потешаясь его мучениям. – Мы скоро уедем отсюда, – говорит Финн. Почти обещает. Но Кол сомневается в его словах: Ребекке здесь понравилось. Всё случается спонтанно. Внезапно. Среди вполне обычного дня. Вот Кол говорит с рыжей веснушчатой ведьмой в таверне. Она смешливая, наивная и довольно симпатичная. Никлаусу бы понравилась. Темные фигуры играют по углам помещения, взмахивая руками разной длины и глумливо шепча что-то похожее на заклинания. А вот он уже топит её хорошенькое личико в раскалённых углях камина. Теперь тени по углам воют, а демоны в груди хохочут. Жар наконец-то вырывается наружу из вен и течёт по грязному деревянному настилу. Остальные посетители лежат в лужах собственной крови по всему обеденному залу. С девчонкой он собирался поступить точно так же, но… не вышло. Ведьма брыкается и воет, кожа на её лице пузырится, чернеет. На руках Кола тоже, но его это не беспокоит. Раны затянутся в мгновение ока. Девчонка пытается проклясть его, пытается подчинить строптивый огонь, языки пламени вспыхивают сильнее, ползут по её простоватому платью и перекидываются на пол. Она плачет, но слёзы испаряются во всепоглощающем жаре. Кол слышит хруст её шеи и досадливо скалится, отпуская мёртвое тело. Огонь скользит по сухим доскам, цепляется за одежду одного из убитых гостей. Кол отряхивает руки от сажи и заворожённо смотрит, как пламя постепенно охватывает всё помещение. Деревянные стены трещат так же, как кости Кола, фигуры в углах скулят и проклинают его, больше не шепчут оскорбления и насмешки, а демоны ликуют, упиваясь отступлением агонии из-за схлынувшего ненадолго жара. В воздухе пахнет горелой плотью. Уже слыша вскрики на улице, Кол запоздало вспоминает, что стоит уйти до того, как его обнаружат или обгоревшая балка приземлится на голову. Последнее неприятнее, чем первое, так что он покидает пылающую таверну, на всякий случай поглядывая на уже горящий потолок. Пожар успевает перекинуться на пару соседних домов, как он узнаёт после, но пламя удаётся обуздать, и оно не распространяется дальше. Всё заканчивается незначительными, по меркам целого густонаселённого города, разрушениями. Ничего, с чем бы власти и люди не смогли бы справиться. Ничего, что не было бы подвластно ведьмам. Тени кривятся и шепчутся по углам, но стоит ему кинуть взгляд – скукоживаются или утекают сквозь щели, шипя проклятия дрожащими от страха голосами. Второй раз это случается чуть более осознанно, но всё ещё спонтанно, так что он не успевает уловить момент. Вот он безмятежно болтает с торговцем в небольшой барахолке. Здесь можно найти всё: от украшений, что словно сорока бесцельно собирает Ребекка, до ветхих книг и свитков, что так привлекают жадного до новых знаний Элайджу. Тени свешиваются с потолка, дразнясь, тыча пальцами в самый настоящий ведьмовской гримуар на полке, легкомысленно оставленный меж обычных томов. А вот он, внимательно следя за собственной рукой, но совершенно не отдавая себе отчёт, смахивает тяжёлую крупную свечу на льняной ковёр, пока престарелый торгаш отвернулся. Фигуры в тенях вскидываются и разбегаются в стороны, подвывая проклятия, а демоны довольно урчат над солнечным сплетением. Сухая из-за летней затянувшейся жары ткань мгновенно вспыхивает, даже быстрее опилок из сухостоя. Старик поворачивается, почувствовав запах дыма, и собирается вскрикнуть, позвать на помощь, но Кол ловит его за шею, перекрывая воздух, и заворожённо смотрит на распространяющееся пламя. Торговец хрипит, дёргается, но Колу нет до этого дела. Тени сгорают в огне, воют и проклинают. Ему слышится в сипах старика эхо этих проклятий, и он с удовольствием сжимает пальцы крепче, слыша одновременно звонкий, но влажный хруст сломанной трахеи. Демоны щёлкают острыми зубами, силясь достать вертлявые обрывки мрака и разорвать их на куски, но не могут вырваться из плена грудной клетки. Они вскоре покидают Лион. Однако пламя, нашедшее теперь путь на волю, мучает Кола всё яростнее. Демоны бьются в прутья своей тюрьмы, требуя облегчить геенну, что мучает и их, и его самого. От этого всего немного отвлекает просьба Никлауса найти способ разрушить его проклятие. О, это даже тешит демонов в груди и заставляет глумливые тени кривить уродливые изменчивые морды и недовольно шипеть, шептать проклятия! Бедный-несчастный, но такой гордый Ник вынужден унижаться и что-то просить! Возможно, стоило бы поломаться. Набить себе цену. Вытянуть из Ника что-то большее, чем просто нижайшие просьбы. Но это слишком волновало самого Кола, чтобы долго торговаться. Все просто: возможно, вместе с проклятием брата он разгадает и путь к возвращению, освобождению собственной утраченной половины. Досадно признавать, но они оба оказались в одной и той же ситуации, и только взаимопомощь, вероятно, приведёт их к такому желанному выходу. Поэтому он старается приглушить своё желание превратить каждую встречную излишне счастливую ведьму в горстку пепла и принимается искать всё, что могло бы дать хоть малейшую подсказку: знания, древние гримуары, языки и разнообразные практики, не чураясь обращаться за помощью и советом к тем, кто, в отличие от него, не лишён возможности применять магию, как заблагорассудится. Это унизительно порой, особенно когда клочки мрака гогочут и перешёптываются в темных углах, а демоны бессильно скребут острыми когтями в клетку оплавляющихся из-за внутреннего жара рёбер, но иного пути не существует во вселенной. К сожалению, пламя продолжает плавить его кости, и, как выяснилось, чем дольше это игнорировать, тем тяжелее будут последствия. Он просто не понял этого в Лионе, не вывел закономерность. Кол знает, что тогда, в те несколько дней, вышел за границы объяснимого и допустимого, даже по своим собственным весьма размытым меркам. Массовое сожжение людей заживо было… Ох, глупо отрицать, на самом пике потери рассудка это было восхитительно! Демоны победно выли в унисон со скованными, не способными пошевелиться из-за внушения жертвами безжалостного пламени. Тёмные фигуры, блуждающие в глубине теней, разбежались, а кто не смог – скукожились, и лишь жалкие клочки мрака по щелям выдавали их трусливое присутствие, но они просто молча сильнее сжимались, силясь скрыться от его пылающего огнём безумия взора, и не смели даже скулить, не то что насмехаться и проклинать. И главное – Элайджа и Финн уехали на затяжную охоту, а потому не могли ни отчитать, ни даже узнать обо всём произошедшем. В ближайшее время, по крайней мере. К сожалению, внезапно проявил себя никогда раньше не вмешивающийся в его попытки согнать удушающий жар Ник. О, Кол отлично помнит! Когда сознание и способность отдавать отчёт собственным действиям вернулись к нему, дорогой брат решил поиграть в справедливого героя, карающего злодея! Кол помнит жёсткую хватку на челюсти, горящий пламенем ядовитый укус, хлещущую в горло собственную горькую, словно дым, кровь и боль-боль-боль! Долгую, ноющую в промежутках между особо яркими её вспышками от того, как Никлаус выдергивал его зубы один за другим. Беспомощность и ярость. А ещё обида. Демоны жалобно побито скулили, сжавшись в один комок под солнечным сплетением, а силуэты уродливых теней победно гоготали, приплясывали, упиваясь триумфом. Кол ведь нашёл путь для Никлауса! Вывел всё с точностью до шага, вычленил каждый ингредиент и прописал заклинания! И ублюдок любезно отплатил ему этим! Кол тогда надеялся, что эта ярость вскипит достаточно, чтобы спящая в его груди магия пробила наконец чары матери, и всё вернулось на круги своя. Пламя вновь обратилось бы в друга, текущая по венам сила перестала бы сжигать заживо, а демоны успокоились бы. Корчась на полу во время болезненной регенерации, он даже слишком сильно сосредотачивался на этом. Не на желании отомстить выблядку, которого мать нагуляла среди людей-волков, а на самом себе, на попытке разбить завесу, что отделяла его от собственной половины. Возможно, даже больше, чем половины. Но это было тщетно. Глухой барьер, отделяющий его от магии, не поддался. Он нашёл за эти мучительные несколько часов многое в собственном навеки искаженном материнским проклятием теле, но не путь к освобождению. Он сбегает на следующий же день, как приходит в себя. Не простившись с Элайджей и Финном, не отомстив Нику, даже не сказав ничего напоследок сестре. Сбегает без какой-то цели, просто трусливо поджимает хвост, даже не из-за того, что единоутробный брат так откровенно плюнул в лицо, а из-за осознания… собственной никчёмности. Он нашёл путь для Никлауса, но сам так и блуждал в потёмках без намёка на возможность выбраться. Ему открылось многое ещё в самом начале пути. Например, что путешествовать в одиночку намного легче и быстрее. На тот момент они жили в Назарете, так что Кол просто отправился в том направлении, куда они изначально не собирались – дальше на восток, прямиком в столицу халифата. В Багдад. Напрямик через пустыню. Это оказалось не таким плохим вариантом, как он опасался, ведь ему не приходилось останавливаться из-за какой-нибудь очередной придури Ребекки или потому что “тут интересные люди”, “архитектура такая необычная” и ещё чего-нибудь на сладкое. По пути встречалось достаточно караванов и мелких поселений, чтобы ему не было нужды переживать из-за пищи или необходимости сбросить клокочущий под кожей жар, успокаивая демонов. Изуродованные тела его жертв всё равно нашли бы очень нескоро. Весь путь демоны недовольно ворчали, особенно холодными слишком безмолвными ночами, но в противовес дневная пустынная жара плавила настырные клочки мрака, так что они не показывались даже после заката. Арабские ведьмы оказались совсем другими. Их менталитет с одной стороны, строже, а с другой, гибче. То, что в германских и романских странах воспринимается как дикость и противоречие каким-то законам природы, здесь трактовалось как вполне приемлемый ход вещей. Его бессмертие, требующее чужой крови, арабские ведьмы видят как абсолютно закономерную историю. Чтобы что-то получить, ты или платишь сам, или… заставляешь платить за себя других. В любом случае, всё взаимосвязано, но это Кол подозревал и так, просто наконец нашёл философию, наиболее близкую его взглядам и пониманию мира. Годы сменяли друг друга. За них Кол успел посетить Каир и даже углубиться дальше в дикие африканские земли. Это было любопытно, но не более: дикие племена ему ничего действительно интересного не поведали. В любом случае, куда бы ни завели его поиски, он всегда возвращался в, как правило, зеленый и цветущий благодаря системе каналов Багдад. А о семье ничего не было слышно, да и… он не хотел слышать, откровенно говоря. Шепотки слухов доносили обрывки какой-то, скорее всего, уже даже не актуальной или заведомо ложной информации, но это не играло никакой роли. Поколения ведьм сменяли друг друга, но спустя десятилетия они всё так же приветливо и радушно принимали его, выспрашивая новое из затяжных путешествий и сами делясь свежими открытиями и разработками. В Багдад стекались самые разнообразные люди со всего Востока и даже из более далёких земель. И именно там, спустя долгие десятилетия, Кол получил наконец желанную подсказку. Это была крупица, но за годы бесплодных скитаний даже этого оказалось более чем достаточно, чтобы демоны в его груди вновь начали нетерпеливо щёлкать зубами и беспокойно возиться, заставляя рёбра скрипеть. Тогда Кол ещё не бывал в Индии, хоть и знал о ней довольно многое. Своеобразная философия и раздробленные верования. Конечно, они немного затихли из-за исламского нашествия, но Кол сомневался, что более древние, а значит, стойкие религии исчезнут лишь из-за вмешательства воинственных, но не особо устойчивых к течению времени Гуридов. Вера в каких-то богов или бога вообще, откровенно говоря, совершенно не волновала его. Он просто знает, что вселенная работает не по чьей-либо воле, но раз люди хотят жить в иллюзиях… кто он такой, чтобы им мешать? В любом случае, только столкнувшись с тем… Кол до сих пор не уверен, был ли это именно человек. То есть, да, тот мужчина был колдуном. Но на более глубоком, необъяснимом уровне… что-то с ним было не так. К тому времени Кол уже шагнул в свою третью сотню лет, но всё равно испытал смешанные чувства при встрече с гостем из далёких земель. Не страх, но опасение. Не благоговение, но трепет. Его звали Рудра. Как Кол узнал много позже, это имя ведийского бога смерти, ярости, бури и гнева. Но это не так уж и важно. Он не был похож на местных и при этом ничем не напоминал людей из диких африканских племен. Он был немного неправдоподобной смесью дравидов и ариев: с темной, почти черной кожей, выделяющимся строением скул, прямыми чёрными волосами, но при этом высокий, с чётким, более вытянутым, чем у южных индийцев, контуром лица, прямым тонким носом и практически идентичной самому Колу посадкой светло-карих, даже скорее бежевых глаз. О возрасте его говорить было сложно, ничего более внятного, чем “молод внешне”, сказать не получалось, потому что по взгляду… о, нет, по взгляду он был совершенно точно не молод. Но именно этот загадочный, самую малость пугающий и обладающий просто невероятным количеством знаний о магии и мире в целом Рудра дал такую желанную подсказку: – Ищи тень, – колдун задумчиво покачивает большим пальцем перстень с огромным огненным опалом потрясающей красоты, нанизанный на указательный. – Тень? – демоны недовольно рычат и скалятся в сторону клубящегося под высоким потолком мрака, из которого слышится глумливый шепот и тянутся искривленные не то руки, не то лапы. Тяжёлые бусины зачарованных чёток, подаренных ведьмами совсем недавно, щёлкают одна за другой, но с легко различимыми долгими озадаченными паузами. – Она вас породила, только она и может изменить, – легко отвечает Рудра, задумчиво и вместе с тем насмешливо щуря светлые, кажется, никогда не моргающие глаза. Но Кол понимает его слова не сразу. Чужеземец – по большому счёту, точно такой же как и Кол, просто родом с противоположного конца света – успевает покинуть Багдад, а сам Кол больше по дурости – ввязаться в маленькую политическую интрижку и отложить слова загадочного колдуна на потом. Вообще-то он всегда предпочитал избегать этих утомляющих политических разборок. И не то чтобы ему и впрямь нужна была дружба с халифом, но он рассчитывал получить доступ к закрытому хранилищу, где вроде как имелись интересные ему книги. Для этого можно было и сыграть в дворцовые интриги, тем более совсем недолго. Но его чаяниям не суждено было сбыться. Нет, интрижка проходит абсолютно успешно, и он получает дружбу халифа, но семья проявляет себя самым неожиданным образом и в самое неподходящее время. Как и всегда. Халиф – Кол не помнит его имени – любезно предложил ему наложницу для поднятия настроения и услады глаз. Отказываться было бы невежливо, хотя, откровенно говоря, Кола такие вещи интересовали очень редко, его всегда волновал характер, а не внешность. В любом случае, вместо ожидаемой околосимпатичной по меркам местных девицы ему привели весьма возмутительно одетую сестру. Долгие десятилетия в Багдаде завершаются довольно быстро и на весьма звонкой ноте. Разумеется, Кол хватает Ребекку за шкирку и в бешенстве тащит к старшим братьям, без каких-либо задержек и затяжных сборов. За время путешествия в Медину, где, как доносили слухи, сейчас и жили их старшие родственники, скрашиваемого непередаваемо громким скандалом, который слышали разве что молчаливые барханы, выяснилось, что сестрица тоже решилась на побег, но далеко не уехала, в итоге попав в гарем к халифу, причём по собственной воле. Ей ещё там, дьявол побери, понравилось! Демоны и тени в тот момент даже замолкли на месяцы, не решаясь дополнить его негодование. Конечно, вспоминая об этом сейчас, Кол понимает, что в общем-то не надо было всего этого делать. Возвращаться к семье, психовать из-за сестры. По большому счёту, его ли это было дело, что там малышка Бекс себе придумала и как распоряжалась собственной жизнью? Но, в любом случае, сложилось как сложилось. Когда-то давно всё это играло для него намного большую роль, уже теперь, с минувшими годами, столетиями, он понял, насколько подобное было абсурдно и глупо. Но обстоятельства встречи с сестрой и то, чем она занималась последние годы, старшим братьям он, конечно, не выдаёт ни тогда, ни с течением времени. В конце концов, сам, как ему думалось, наорал на неё в достаточной степени, чтобы такого позора больше не повторилось. Потом было бурное семейное воссоединение и возвращение в Римскую империю. Там, к сожалению, даже спустя больше сотни лет, жили всё те же ведьмы и не произошло никаких значимых открытий в области магии. А потом случились охотники. Когда кинжал пронзил его сердце, пламя в венах вскипело пуще прежнего. Демоны в панике забились в клетку рёбер, беспомощно зарычали, когда гогочущие тёмные силуэты хлынули изо всех углов и заполонили уже не пространство вокруг, а само сознание. Беспомощность. Снова. На этот раз было хуже. Вместо вспышек, боль оказалась тупой, тихой, но раздражающе жгучей. И не прекращающейся, не утихающей ни на мгновение. А ещё паралич. Когда брат вырывал ему зубы, Кол мог брыкаться, выть, вредить в ответ, хоть и не так значительно, как вредили ему. Кинжал же лишил его и этого. Но когда оружие всё же извлекается из парализованного пеплом белого дуба – несомненно, в этом замешан отец – тела, его наконец настигает понимание, о чём именно говорил ему Рудра. О доппельгангере. Так Татью называла мать. Индийский колдун назвал её тенью. Это не особо важно. Кол своими руками вывел её как необходимый ингредиент для снятия проклятия Никлауса, но даже не подумал о том, что загадочная девушка, которая, по многочисленным легендам и согласно некоторым гримуарам, способна перерождаться, словно феникс, может понадобиться ему самому. Это значило, что ему не стоит покидать братьев снова. Элайджа и Никлаус выдумали какую-то легенду – туда и сам Кол по их просьбе, помнится, что-то насочинял – благодаря которой, если уж не они сами найдут тень, то её доставят им прямо в руки. Демоны радостно воют, вопреки всё ещё кипящему в груди огню. Кол оказывается слишком погружён в ликование от осознания, что наконец появился проблеск реального пути, и злорадство из-за внезапно поймавшего проклятие Никлауса, чтобы заметить, что Финн так и остался бездвижно лежать в гробу, скованный магическим кинжалом. Долгие десятилетия вновь сменяли друг друга. Кола с течением времени настигает мысль, что ему всё меньше нравится, что в скором времени он вполне серьезно сможет оперировать не десятилетиями, а столетиями. Века идут, а силуэты в тенях всё ещё кривляются, смеются над ним из тёмных углов, дразня запертых в огненной геенне беспомощных демонов. Он с того самого первого осознанного срыва больше не забывает о необходимости подкармливать запертых под рёбрами зверей. Они жаждут освобождения от удушливого огня и желают почувствовать вкус чужой крови. В должной мере Кол может дать им только последнее. Эти демоны всегда были с ним, ещё до обращения в вампира. Просто рык их был тише, а аппетиты – скромнее. Их вполне удовлетворяли набеги и зверобой на благо поселения. Но ныне они жаждали другой охоты. Более кровавой и изощрённой. Человеческие жизни в большинстве своем волнуют и самого Кола, и демонов в его груди в той же степени, как кота волнуют жизни мышей. Когда он сыт, это не более чем забавная игрушка, которая, если совсем чуть-чуть припугнуть, будет весело бегать вокруг в страхе, развеивая скуку, и задорно пищать в ужасе, разгоняя опостылевшую тишину, если её прижать когтистой лапой, постепенно лишая возможности дышать. Когда он голоден, это просто пища. Тех, о ком он мог бы думать как о чём-то большем, было мало. По пальцам одной руки пересчитать за все прожитые века. Не так уж и скоро, через две сотни лет вернее, они наконец находят двойника. Только вот всё не так радужно, как хотелось бы. Её имя Катерина. Но, смотря на неё, Кол чувствовал не ликование, а разочарование. Что-то в этом двойнике было не так. Не настораживающее, а просто не так. Да, она идентична Татье, за исключением структуры волос и цвета глаз, но это в теории, согласно множеству гримуаров, допустимое отклонение. Однако чего-то не хватало. Бракованный двойник. Это всё что приходит Колу в голову. С досады он даже подумывал придушить девку во сне. Демоны кровожадно скалили зубы, а силуэты из густых теней сыпали ругательствами, зависнув под каменным потолком. Надо сказать, вопреки внешней приязни, Элайджа, кажется, думал примерно в том же ключе. Подделка. Пустышка. Это не то, что они все, пусть и по разным причинам, искали. Никлаус однако – у него в принципе никогда не было какого-либо чутья, что довольно странно, если задуматься о его оборотнической природе – был полон энтузиазма. Зря. Тут, впрочем, девчонка сама постаралась, но Кол всё же мысленно в очередной раз злорадствовал. Что ж, никто из них не получил от Катерины ровным счётом ни-че-го. Остаться не единственным неудачником, по крайней мере, не так обидно. Разочарованные, они покидают старушку Англию и вновь блуждают по континенту, раз в некоторое время меняя место обитания. Иногда приходится срываться через пару лет, иногда через десяток или даже несколько. Кол редко близко сходится с кем бы то ни было. Люди умирают слишком быстро, да и едва ли интересуют его больше, чем игрушка или добыча, ведьмы в этой части континента чрезмерно мнительны, а младшие вампиры… сам он их практически не создаёт: разве что кто-то сам попросит, но то единицы за все прошедшие столетия, а насильно… Кол не видит в этом смысла. Во-первых, это создание самому себе конкурентов за пищу. Во-вторых, в отличие от братьев, которые видят в этом некий социальный мотив, он не страдает филантропией, даже искажённой её формой. Ему просто не нравится идея “стаи”. Он сам по себе, хотя, будь у него возможность, был бы не прочь собрать шабаш, но всё же не ковен, нет. Конечно, трактовка Элайджи о необходимости “исполнителей” и том, что при их доминирующем положении несколько унизительно делать грязную работу своими руками, имеет здравое зерно, но… у Кола просто несколько другой взгляд на вещи, только и всего. В любом случае, тех, кого он мог бы назвать другом или даже кем-то большим, было немного. Возможно, именно из-за этого их было так больно терять. Когда заканчиваются весьма утомительные на вкус Кола Итальянские войны, основательно затянувшие Элайджу, они оседают в той самой Италии. Снова. Формально, они просто кружили по миру, возвращаясь периодически в те же места, где уже проживали годы назад. Именно в Италии Кол теряет близкого наиболее болезненно. Может, он просто слишком сильно привязался и открылся. Однако новый срыв назревает в нём довольно долго. Чуть больше пятидесяти лет. Новости о смерти Микеланджело Меризи по дороге из Неаполя настигают Кола в Риме, где они наконец планировали встретиться после обнародования уже практически готового папского указа о помиловании в 1610 году. Тени в углах безостановочно хохочут, в глумливом сочувствии кривя свои уродливые морды, а демоны в груди бросаются на рёбра и отчаянно воют, не из-за жара, который внезапно перестал иметь значение, даже отступил, освободив место безжизненному холоду. Пламя гаснет, обрывается. А затем долго нарастает вновь. Более злое, всепоглощающее и колючее. Ещё более разрушающее и болезненное, чем раньше. Они успевают перебраться в уже знакомый, но заметно изменившийся за сто пятьдесят лет Лондон. Который вспыхивает словно сухая щепка, когда жар, текущий по венам Кола, снова выплёскивается наружу. Срыв в итоге настигает его в 1666 году. Достаточно было одной свечи и внушения мэру, чтобы убедить его повременить со сносом домов, который мог бы предотвратить распространение. Демоны ликовали. Не только из-за схлынувшего из груди огня. Проклятый Лондон утопал в чуме, грязи и невежестве. Пламя в мгновения слизывало деревянные постройки, поглощало людей, не успевших покинуть узкие улочки и застилало удушливым непроглядным чёрным дымом небо. Тени сгорали в яростно пылающем огне, визжа и корчась, когда жар разрывал их на части. Было всё ещё больно, но пламя схлынуло, перестав ненадолго прожигать плоть и пытать и демонов, и его самого. А потом опять случился чёртов Никлаус, который решил поиграть в справедливого отмстителя! Но в тот раз хотя бы не так жестоко, пусть и не менее обидно. Кол помнит фонтан во дворе их тогдашнего обиталища. Помнит вновь пылающий ядовитый укус на плече. Помнит хватку на волосах и шее. Помнит воду, просачивающуюся в лёгкие, перекрывающую возможность дышать. Демоны в панике тявкали и лезли вверх по рёбрам, стараясь спастись от потопа, а уродливые тёмные силуэты подобрались совсем близко, выглядывали прямо из-за спины ублюдка и глумливо передразнивали чужие слова: – Это всего лишь вода, Кол, – рычит Клаус, не ослабляя ни на мгновение хватку, – Она тебя не убьет. Весь этот затянувшийся фарс прерывает внезапно объявившийся Элайджа, буквально оттащив их друг от друга за волосы и швырнув в разные углы, а затем и комнаты. Только схлынувший жар вновь заставляет кости болезненно ныть и трещать, а демонов – отчаянно завывать и пытаться проломить сдерживающие их рёбра. Едва ли Никлаус знает, что такое мучиться от скорби, гложущей десятилетия. Глупо даже допускать, что он когда-либо сможет понять. Даже невзначай опущенное в жаровню, прямо в задорно тлеющие угли лицо единоутробного брата не исправляет ситуацию. Гибрид после этого ещё долго раздражённо скалится в его сторону, но хотя бы не предпринимает попыток отыграться из своей неуёмной гордости. Поэтому, когда они оседают в Испании, жажда выпустить жар, позволить ему обратить сотни, тысячи домов и людей в пепел вновь захватывает Кола. Ему всё ещё больно. Не только из-за прожигающего плоть внутреннего пламени. Кол ненавидит терять и клянётся себе больше никого не подпускать слишком близко и никому не открываться слишком сильно. Это не значит совсем не допускать кого-то, но… просто не сближаться настолько, чтобы от скорби потом сердце разрывало десятками лет. Тени льстиво вьются вокруг Ника, словно бы боготворят его, льнут к ногам и заискивающе стелятся вслед за его шагами. Демоны в груди беснуются, поднимают своими метаниями осколки жарко безостановочно тлеющих углей. В Кадисе много камня. Дома преимущественно из него, так что вспыхнуть так же легко и стремительно, как в Лондоне, они не могут. Но Кол сотни лет копил знания не только о магии. Это требовало больше времени, но он мог заставить этот город полыхать ещё ярче и жарче, чем столицу Туманного Альбиона. Но всё портит так невовремя настигший их отец. Кол до сих пор не может понять, почему они просто не… подготовились. Соорудили бы, может, даже не особо хитрую ловушку, благо, наживка у них всегда при себе, и уложили бы его в гроб с зачарованным кинжалом в сердце, если бы рука со смертоносным колом не поднялась. Что вряд ли. Никлаус бы точно мешкать не стал. Но вместо отцовского сердца, проклятый серебряный кинжал вновь впивается в сердце Кола. Как вероломно. Впрочем, он понимает, что тогда не был… в себе, так что ни у кого, даже у Элайджи, не получилось бы убедить его поступить в соответствии с ситуацией, а не бредовыми, навеянными внутренним жаром, раздражённым рыком демонов и глумливым шёпотом теней, идеями. Время в параличе идёт причудливо. Тени и демоны грызутся между собой, разрывают друг друга на куски, но неизменно собираются воедино вновь, чтобы схлестнуться в новой схватке. Иногда сквозь тьму и вой бессмысленного безостановочного сражения до него доносятся знакомые голоса, но они слишком далеки и тихи, чтобы понять смысл сказанных слов. Когда его глаза наконец-то открываются, на дворе девятнадцатый век. Он пролежал в гробу сотню лет. И был отпущен из этого плена лишь потому, что Никлаусу стало скучно. Вокруг выстроенный практически исключительно волей его семьи – тех её членов, кто не прозябал, скованный параличом, в гробу, конечно – Новый Орлеан. Кол возненавидел этот город с первой секунды. Всё так же остро чувствительный к магии, он едва ли не сходил с ума, просто находясь на улице, в доме… да где угодно в этой дыре! Мерзкая магия, растянутая вокруг, словно плотная паутина, липла к коже, игнорируя одежду и любые обереги. Это было похоже на болото, из которого не выбраться, и с каждой минутой оно затягивает тебя всё глубже, сковывая лёгкие, выпивая силы так, что бултыхаться уже не получается и остается только сдаться, добровольно пойти на дно. Мёртвым ведьмам положено быть мёртвыми и не вмешиваться в дела живых. Если им так хочется продолжать диктовать условия, то стоило озаботиться новыми телами или сохранением старых, а не обманывать смерть, пряча от неё свои души в пространственном кармане, но при этом тянуть свою бесполезную волю наружу и указывать, как быть тем, кто ещё жив и способен самостоятельно решать, что плохо, а что хорошо! Хуже того, они подавляли, подминали под себя живых. Не просто диктовали как быть, а буквально подчиняли, включая новых несчастных и наивных ведьм в свою паутину. Это было отвратительно, но, говоря честно, Колу и тогда, и сейчас было всё же любопытно взглянуть, понять, как это устроено. Потому что по ощущениям, да и по не слишком щедрым рассказам местных ведьм, это безумно сложная система. Начинается эта запутанная схема с того, что у мёртвых ведьм – Предков, как называют их глупые, не понимающие весь цимес ситуации юные колдуны, есть собственный план, в который они, после гибели тела, сбегают, обманывая таким образом нормальный порядок вещей. Не то чтобы это было плохо само по себе. Кол не осуждает сам факт побега и желание не сдохнуть окончательно. Никто не хочет умирать. Ну и, раз это работает, и небо не спешит рухнуть на землю лишь от факта существования такого вот измерения, то какая всем остальным в общем-то разница. Сидели бы эти мёртвые ублюдины в собственном соку и сидели бы, никого снаружи не трогая. Только вот нет. Мёртвые ведьмы внутри плана мало того что аккумулируют зачем-то энергию, так ещё и тянут её извне, причём самым отвратительным образом – напрямую присасываясь к живым ведьмам, как паразиты. Однако это тоже не совсем просто. Дальше есть Регенты. Кол так и не понял, сколько их штук всего, но и не важно это особо. По количеству наиболее сильных семей – один представитель от каждой, он же лидер семьи, кажется. Эти самые Регенты напрямую связаны с планом Предков, они – переходники, каналы, через которые магия от ведьм поступает в план. Они, вроде как, приходятся потомками тем самым ведьмам, которые и основали это измерение. Но за какие-то заслуги или просто с течением времени семья тоже может получить право на своего Регента. Есть ещё Старейшины. Они как Регенты, но не совсем. Раз в тридцать лет ведьмы, подчиняющиеся Предкам, проводят ритуал – Жатву. Отбирают четырёх наиболее сильных молодых девушек, которых сначала убивают (но не совсем), а затем, после того как души глупых, ничего не соображающих девочек побывали в плане Предков и безоговорочно прикрепились к нему, полностью перейдя во власть мёртвых сук, воскрешают. Собственно, эти девчонки в будущем и становятся Старейшинами. Цикл повторяется: те, кто тридцать лет назад прошёл ритуал, посвящают новых, те, взрослея, занимают их место. И так далее, и так далее. Они – точно такие же каналы, как Регенты, только работают по обратному принципу: отдают магию из плана наружу. Ну и простые ведьмы – просто источник энергии для Предков. Но и тут есть нюанс. Именно его Кол ненавидит больше всего. Мёртвые ведьмы буквально паразиты. Они полностью захватывают магию наивных идиотов, которые решаются вступить в круг “тех самых” новоорлеанских ведьм. То есть, пока ты связан с ними, они способны вообще перекрыть тебе магию, высосать досуха или загрузить до взрыва. До смерти, да. Кол в целом всегда не доверял ковенам. Там тоже есть главный, который единолично решает всё, а у тебя нет выбора, кроме как подчиняться его воле. Но в теории лидера ковена можно сместить, да и сбежать, при желании, тоже, хотя штрафы могут быть чудовищными, но… это всё ещё лучше, чем то, что устроили мёртвые властолюбивые выродки в Новом Орлеане. Потому что ковен, какие бы условия там ни были – это договор. Его можно расторгнуть. И это оговаривается при вступлении. Даже если ты родился, и тебя тут же включили в ковен без твоего ведома, ты в теории можешь его покинуть. Как правило, достаточно вести себя как скот, и тебя просто выгонят пинком под зад без всяких проблемных последствий. Ну, за побег, конечно, будут штрафы, но это не смерть и не лишение магии. Предки же – путь в один конец. На выход из этой кабалы – только ногами вперёд. Нет ни собственной воли, ни путей развития, ни даже магии. Мертвецы забирают всё, контролируют всё. Приезжие ведьмы легко клюют на удочку увеличения сил – это действительно так, присоединение к плану даёт по идее просто невероятную мощь. А у тех, кто родился на землях Нового Орлеана, под тенью искусственного измерения, выбора нет в принципе. Они принадлежат Предкам с первого вздоха, неважно, пробудится магия с возрастом или останется спать, чтобы проснуться в следующих поколениях. Разве что, можно попытаться сбежать до пробуждения, но гарантии нет. По крайней мере, сила Предков слабеет, стоит отдалиться от территории, к которой привязан план. Конечно, Кол был в ужасе уже на том моменте, когда ему поверхностно объяснили суть всех местных ведьмовских взаимоотношений. Разумеется, были среди ведьм и те, кто, ввязавшись, быстро прозрел и захотел вернуть свободу. Его знания, накопленные за столетия, могли помочь. Или хотя бы подтолкнуть к возможному выходу. Воодушевленный, он поначалу даже действительно начал их учить, только его энтузиазм быстро остыл. Через несчастных, желающих свободы рабов его знания всё равно утекали хозяевам. К сожалению, он понял это довольно поздно. У Элайджи была подружка… Селина, кажется?.. неважно в общем, он не запоминает имена. Кол успел многому ее научить. И лишь спустя многие месяцы узнал, что она была из будущих Старейшин, уже прошедшей Жатву ведьмой. Насколько он понял, много позднее её род даже получил право на регентство. Чертовски некстати, они ведь успели довольно далеко продвинуться в Кемии. И все эти знания, вполне очевидно, в итоге в том или ином объеме утекли Предкам. Но ведьмы стали не главной его проблемой в Новом Орлеане. Власть. Вот камень преткновения, который выводил его больше всего. Впрочем, ведьмы, строго говоря, были его частью. Это всё он тоже осознал не сразу. Никлаус звал себя королём Нового Орлеана. Позиционировал себя так. Только вот в реальности управлял городом не он. Ник даже близко не стоял к реальной власти, откровенно говоря. Это Элайджа регулировал все конфликты в городе, решал вопросы как приземлённого, так и щепетильного характера. Это Элайджа был верховным судьёй для всех, независимо от сущности. Это Элайджа отдавал приказы и принимал отчёты об их исполнении. Элайджа хладнокровен, в некоторых случаях исключительно циничен, абсолютно последователен и способен смотреть на ситуацию как с глобальной, так с какой-то конкретной точки зрения. Он способен абстрагироваться, найти компромисс в, кажется, абсолютно любой ситуации и всегда ищет оптимальный путь. Он харизматичен, учтив, но твёрд и непреклонен, даже упрям, когда требуется. Он может быть как исключительно жестоким, так и поразительно милостивым. Это Элайджа был королём. У Кола было и без того много претензий к Никлаусу. Они тянутся бесконечной вереницей с самого детства и не исчерпали себя до сих пор. Но это лицемерие… и так мечущиеся в яростном протесте демоны ломились в рёбра с таким отчаянием, что те, казалось, трещали, и из-под них то и дело высыпались искры разрушительного, не поддающегося контролю пожарища. Никлаус сидел на бумажном троне и играл со спичками. Но он никогда не знал, что такое на самом деле играть с огнём. А Кол с самой ссоры в Лондоне так и не выпустил жидкое, текущее по его венам пламя, пусть и окунул брата лицом в тлеющие угли жаровни. Умом он понимал, что скорее доставит много проблем Элайдже, чем навредит Нику, но тени, ползущие по стенам, звонко перешёптывались, восхваляя бесполезного самовлюблённого бастарда, и смеялись над так и не вернувшим себе магию неудачливым колдуном. Это не было заговором. Кол ничего не планировал. Вернее, единственное, на что он в самом идеальном развитии событий рассчитывал – хоть немного подорвать власть Предков. Ведь если подбить примерно равное количество ведьм пойти против друга друга, устроить гражданскую войну, то у мёртвых ведьм не останется иного пути, кроме как отступить в своей тирании или вовсе свободно отпустить желающих, чтобы сохранить уважение, влияние и максимум силы в своих руках. Это было бессмысленной авантюрой, и Кол даже не допускал возможности успешного завершения этой затеи. Но она должна была встряхнуть мертвецов, стать первым, разумеется, неудачным экспериментом, который тем не менее сможет дать бесценные данные для дальнейших попыток, и, может, совсем немного испортить настроение Никлаусу. И Элайдже, конечно, но Кол готов был позднее сознаться в оркестрировании конфликта, посыпать голову пеплом и возместить весь принесённый ущерб. Но это был некий идеалистический, невозможный план. Ожидаемо, ведьмовской внутренний конфликт затух ещё на старте и, кажется, даже не дошёл до ушей Элайджи. Или, если и дошёл, то брат мгновенно оценил ситуацию и сделал правильные заключения, так что никак не отреагировал. А вот Клаус взбеленился. Но недостаточно. Кол хотел отыграться. Кол хотел отомстить. Не просто уязвить, а сделать по-настоящему больно. Жар под рёбрами становился всё гуще и жгучее, а демоны скребли когтями по костям всё раздажённее. Никлаус завёл себе маленькую игрушку. Привёл в дом мальчишку-раба, поднял его практически на один уровень с ними самими и называл чуть ли не собственным сыном. Кола бесило. По многим причинам. Во-первых, он был, да и до сих пор в общем-то, уверен, что раб не способен на благодарность. Поставь его на уровень господ, а ему всё равно будет мало. Невежество течёт в их венах, и нужно не одно поколение, чтобы полностью его извести.  Во-вторых, лицемерие. Никлаус считал себя и мальчишку жертвами одной несправедливости, но это не так. Вообще-то ни один из этих двоих никогда не подвергался реальной несправедливости. Никлаус – бастард, который всю свою жизнь прожил как законнорождённый ребёнок. У него было всё то же, что и у них, у законных детей, те же права и свободы. Он был таким же господином. Никто ничем его не обделял, кроме отцовской любви, но её вообще-то у всех в их семье было не особо много. Даже “любимца” Элайджу чихвостили будь здоров. Его, на самом деле, пожалуй, даже хлеще остальных. Ника отец просто чморил, но на этом всё. Мальчишка – Колу глубоко плевать, как его там звали – раб по рождению. У него не было и не могло быть никаких прав, никаких свобод. Да, его отец был губернатором. Только вот мать – рабыня. Не законная жена, не даже благородная любовница. У губернатора были родные законные дети от жены, возможно, бастарды от знатных дам и, разумеется, полно выродков от рабынь. Как и у большинства зажиточных людей того времени. Мальчишка не был ни единственным, ни особенным, как и не имел никаких прав с рождения, потому что это было частью известного, давно устоявшегося уклада жизни. Но Никлаус что-то там себе сочинил, и раб поднялся до уровня господ. Тёмные искажённые силуэты вились вокруг мальчишки, лебезиво тёрлись о его ноги, подобно тому, как делали это с гибридом. И, как столетиями до того, глумливо посмеивались в сторону Кола. Идея пришла легко. Ему просто нужно заставить Никлауса собственными руками сломать свою любимую игрушку. Есть определенные табу, которые за всё своё существование негласно выработали вампиры. К ним в том числе относится обращение детей. Тут проблема чисто этического характера. После инициации вампиры практически полностью перестают меняться: не взрослеют, не седеют, даже новых мимических морщин, и тех не появляется. Конечно, они накапливают опыт, совершают ошибки, узнают что-то новое, так что неуклонно изменяются головой. Даже если обратить одиннадцатилетнего ребенка, разумом он навечно таковым не останется. Появятся взрослые желания, размышления станут более зрелыми и последовательными. Но тело будет иметь слишком веские, а главное непреодолимые ограничения. Чисто из жалости, таких вот взрослых-детей обычно сразу же убивали. Да и самим несчастным быстро опостылевало так жить, так что, если не нашлось хладнокровного благодетеля, они уже через десяток лет после обращения избавлялись от себя самостоятельно. Колу хотелось посмотреть, как Никлаус или из жалости сразу убивает навеки мальчишку сам, или нерешительно, отчаянно смотрит, как тот долгие годы мучается, оказавшись запертым в клетке, которая быстро станет слишком мала. Вишенкой на этом давно обледеневшем десерте было бы лишь обратить мальчика прямо у гибрида на глазах. К сожалению, в приступах безумия, будучи ведомым жаром и задорно рычащими демонами, он плохо просчитывает ситуацию и строит планы. Напоить мальчишку своей кровью он успел, а вот убить – нет. Вместо этого всё заканчивается ядовитым укусом, подвалом и острым кинжалом. Только сначала не в сердце. Собственная кровь хлещет в горло, глуша болезненный вой. Её куда больше, чем когда Никлаус вырывал ему зубы. Ничего удивительного, в языке намного больше крупных сосудов, и если его отрезать, то фонтан получится грандиозным. Раньше Кол знал это лишь с позиций палача, того, кто орудует ножом. Но теперь и позиция того, кого пытают, казнят, была ему известна. Демоны, что удивительно, не скулили, даже не стонали, а просто зарылись в угли, которые всё равно жгли сильнее, чем реальная физическая боль. Одна радость – Элайджа стал свидетелем произошедшего. Правда, чем окончилась ссора старших, Кол не знает, потому что, едва он регенерировал, зачарованный кинжал вновь пронзил его сердце. Ещё с самой первой такой… плодотворной на повреждения ссоры с Ником, Кол пообещал себе, что что-то всегда будет оставаться после этого на память. Отметина, изменение, да хоть едва уловимая родинка. Что угодно, чтобы не допустить возможности забыть. Он всегда хорошо контролировал магию, так что научиться управлять процессом восстановления организма оказывается не так уж сложно. Это тоже контроль, просто немного другого плана. В первый раз он изменил клыки, правда, на самом деле чуть позже, чем во время регенерации после пытки, но вряд ли кто-то заметил. Во второй это стал язык, который пришлось отращивать заново. Вновь бой, вновь тени вцепляются в демонов, разрывают их на части, а затем всё наоборот. Кол уже не пытается ни наблюдать, ни вмешиваться, ни даже избегать. Он просто тонет в этом хаосе, надеясь, что, если раствориться в нём, жар перестанет иметь значение, а вероломные мысли о похищенном времени отступят. Говоря честно, он сомневался, что на этот раз его отпустят. Только если внезапно понадобится эксперт в области магии, и то вряд ли. Может, ещё кто-то неосведомлённый неосторожно вытащит кинжал, но это совсем уж маловероятно. Однако спустя очередную сотню лет его глаза открываются вновь. Всё в том же проклятом, отвратительном Новом Орлеане. Как ни странно, Никлаус поразительно спокоен. Даже слишком. Он внезапно каким-то образом набрал солидное признание у местных оборотней, став им чем-то вроде стороннего уважаемого судьи, регулирующего их традиционные схватки (что-то вроде ордалий, Кол в оборотничьих порядках не силён), к которому обращаются, когда всё совсем сложно. Одна проблема – Ребекка, как оказалось, закрутила интрижку с подросшим мальчишкой, Ник приревновал, причём непонятно к кому, и заколол её на пятьдесят лет. Так что теперь сестрица дулась... тоже неясно, на кого именно: на паренька или единоутробного брата. В целом в городе царила благодать. За исключением того, что Предки за сто прошедших лет стали ещё влиятельнее и заманили в свою лживую паутину ещё больше ведьм. Но за годы в гробу Кол, откровенно говоря, несколько остыл к проблеме. Братья вряд ли согласятся ввязываться в подобный конфликт, а в одиночку он мало чего добьется. В любом случае, он продолжил обучать ведьм, но теперь осторожнее и избирательнее… и меньшему количеству любопытных вещей. Разумеется, он продолжал гореть, как и раньше. Он всё ещё хотел отомстить Нику за слишком многое, всё ещё мучался от внутреннего пламени, а тёмные силуэты всё так же шептались вдоль стен и потолков, раздражая демонов в груди. Но опять ложиться в гроб не хотелось. Они даже почти вернули нормальные взаимоотношения между собой. Не считая всё ещё лежащего в гробу Финна, но, может, повернись история чуть-чуть иначе, и с ним бы по-нормальному в итоге обернулось. Но обстоятельства сложились как сложились. Хотя виновницей всё же, бесспорно, была Ребекка. Как оказалось, она сделала большую глупость от обиды на гибрида – позвала отца с помощью ведьмы. Разумеется, пойти с этим к Элайдже или Нику было не вариантом. Она тоже отлично себя чувствовала без кинжала в сердце и получать его вновь не собиралась. Заклинание, конечно, не отменишь, но имелась неслабая надежда, что отец далеко, а значит, сообщение будет идти долго. У них было время, хотя и не слишком много. Сам по себе план, на вкус Кола, был идеален. Во-первых, он всё ещё хотел отыграться на Никлаусе за всё: за потерянные в гробу годы, за пытки и увечья, за пренебрежение. Во-вторых, он успел набрать себе нескольких учениц, которые не успели связать себя узами с Предками. И в-третьих, не то чтобы он сам не горел желанием закончить эту эпопею с побегом от отца. Его вообще терзало подозрение, что факт того, что они до сих пор не нашли нового двойника связан с тем, что отец давно их не трогал. Возможно, он сосредоточился на том, чтобы отрезать им путь к освобождению? Но это было не так уж и важно. Собственно, суть плана состояла в следующем: на основе своих знаний и при помощи лояльных ведьм Кол изготавливал кинжал, способный парализовать Никлауса; закалывал им гибрида, разумеется; а затем, оформив ловушку с отличной наживкой, они бы просто заманили отца и, воспользовавшись положением, избавились бы от него. Потом освободили бы Ника… лет через сто. Идеально. Главное, чтобы информация не дошла до ненужных ушей. Никлаус бы на этот план не пошёл ни под каким предлогом, он бы и дальше трусливо бегал от отца по миру, предпочитая даже не пытаться переломить давно опостылевшую всем ситуацию. Но Кол готов был попытаться. В отличие от брата, он умел играть с огнём. К сожалению, всё испортила Ребекка, которая практически в последний момент струхнула. Вероятно, она засомневалась, что новый кинжал сработает, или начала параноидально подозревать, что Ник вот-вот всё узнает и заколет их обоих. Сейчас Кол понимает, что не следовало её вообще посвящать в актуальный план, стоило придумать персонально для неё какой-то альтернативный вариант, но он всё время забывал, что сестра не очень умна и на самом деле довольно не уверена в себе. Ребекка сдаёт его как “предателя” Клаусу во время одной закрытой вечеринки. Чертовски обидно, особенно зная теперь от Элайджи, как всё в итоге обернулось. Снова гроб. Кола это достало, но в этот раз он готов признать, что, будучи во вполне здравом уме, просчитался сам. Доверие вообще довольно сложная штука, и в принципе он понимает, что надо было слушать Элайджу и к сестре относиться максимально снисходительно, как к неразумному ребенку. На интриги она не годна от слова совсем. Время в параличе тянется, как и всегда, медленно и непонятно. С одной стороны, он рад, что не может понять, сколько времени прошло, ведь это бы по-любому вгоняло в уныние, а с другой, любопытство никуда не денешь. Даже утопая в бесконечной бойне теней и демонов, он всё равно думал о мире, который продолжает жить и стремительно развиваться. К сожалению, к нему, всё ещё парализованному и безмолвному, взял привычку захаживать Никлаус. И пиздеть. Не затыкаясь, кажется, несколько часов кряду. Кол начал смутно подозревать, что тот заколол Ребекку и Элайджу, потому что раньше у гибрида такой идиотской привычки не было. Было с кем поговорить, очевидно. Косвенно эти подозрения подтверждались тем, что сиблинги в чужой речи вообще не фигурировали. Вернее, Ник жаловался, что старший брат его предал. А ещё, что Кол почти тысячу лет назад напортачил с ритуалом снятия проклятия, в его процессе что-то пошло не так, и теперь вроде как освободившемуся гибриду очень нехорошо. Потом из жалоб это трансформировалось в обвинения. Не напортачил, а ещё тысячу лет назад сознательно предал, ага. Чёрт, да если бы Кол на секунду задумался, что так вообще можно было, он бы действительно что-нибудь пакостное подкрутил! А потом, спустя неясное количество дней после внезапно обострившейся разговорчивости Никлауса, случается то, чего Кол не мог ожидать даже в теории. Сначала он чувствует, как его оплетает чья-то магия, и ладно бы, можно было бы списать это на параноющего Ника, но затем… в его голову пробирается старый, вообще-то давно почивший знакомый. Вернее, знакомая. Кол сначала не был уверен в своём выводе, но… это сложно объяснить. У всех есть некая аура, ведьмы в той или иной мере чувствительны к ней, так что зачастую могут узнать кого-то даже под слоем маскировочных чар, с закрытыми глазами и заткнутыми ушами. Он бы не назвал себя изначально остро чувствительным именно к людям, а не магии, но вампирская сущность накладывает определенные отпечатки на восприятие. – Почти, – легко отвечает Татья, каким-то образом пролезшая в его голову. Тени из-за её голоса в ужасе разбегаются, зарываются в ненавистные им угли, а демоны любопытно, хоть и опасливо поднимают головы, – Елена теперь. Двойник сам их нашёл. Тысячи лет поисков, чтобы в итоге Татья – Елена теперь, да, но какая, в сущности, разница? – просто вернулась к ним сама, ещё и обретя возможность пользоваться магией. Жар отступает сам по себе. Если она нашла возможность как-то получить магию для себя, то и Колу поможет вернуть утраченное. Даже помогает в итоге, всего на мгновение, только чтобы вытолкнуть ненавистный кинжал и поработать пассивным источником энергии для проклятия, но этого оказалось достаточно, чтобы уже давно отчаявшиеся демоны триумфально зарычали в груди, а тени растворились практически без следа, видимо, убежав из его головы обратно наружу. Конечно, он мог бы тут же сбежать, когда избавился от кинжала, но… он всё ещё хочет мести, вновь жарко и ярко. Всё ещё хочет, чтобы Никлаус отчаялся, чтобы ему пришлось унижаться. Кол не знает наверняка, будет ли это так, но почти уверен, что, раз уж Элайджа требовал выпустить или отдать их всех ему, гибриду, чтобы избавиться от довольно жестокого проклятия (кто бы подумал, что Тать… Елена так обозлится на старого друга за годы, впрочем, если он действительно не моргнув глазом убил её во время ритуала…), придётся по-любому выполнять условия. Тем более не очень понятно, куда бежать и как быстро Ник хватится и организует погоню. Лишние телодвижения… зачем? Достаточно будет и накрутить паранойю нелюбимого братца до максимума. Всё в итоге идёт именно по тому сценарию, который он предположил для себя. Ник вынужден торговаться. И самое сладкое здесь то, что в итоге он всё равно ушёл ни с чем. А Кол вновь открывает глаза, теперь уже не для того, чтобы тут же их закрыть, на этот раз видя кого-то рядом с собой. Разговор с Элайджей выходит долгим и тяжёлым. Но, по крайней мере, они наконец проясняют… многое. Однако, главное совсем не это. – Ни на секунду не поверю, что за десять веков ты не вывел идеальный, но невозможный способ вернуть себе магию. Елена щурится и словно бы видит его насквозь. Она может больше, чем любые ведьмы, которых Кол встречал когда-либо раньше. Она знает, что нужно, чтобы получить желаемый результат. Просто пока, как и он сам, не понимает, как именно смешать ингредиенты. Конечно, тысяча лет ожидания – слишком много. Но если, даже спустя этот океан времени, он всё же вернёт себе то, чего лишился, и сможет наконец воспользоваться всем тем, чему научился в разных концах мира за минувшие столетия, то… не так уж бессмысленно и бесполезно прошла эта тысяча лет, верно? Тем более, впервые, кажется, за всё время, Элайджа встал на его… их сторону. А что касается Никлауса… ему ещё только предстоит узнать, что такое на самом деле играть с огнём.