В нас нет ничего божественного

      Мы возносили друг друга на небеса. Идеализировали наши худшие черты характера — твою одержимость и мою податливость. Сглаживали на стеклянном столе все неровности. Потому что думали, что наши сердца были полны любви. Искренней. Великой. Божественной. Кто же знал, что в нас и в наших отношениях не было ничего божественного.       Розовые очки — я думала, их надевают только глупые люди. Но влюбчивость — диагноз не глупых, а ослеплённых людей. Было легко судить о чьих-то печальных историях любви, где проблемы плавали на поверхности воды.       Думала, вот же корень всех проблем — твоя глупость и его безответственность. Лежат на поверхности, присмотрись. А затем влюбилась я, и оказалось, что проблемы всегда лежат на дне. Розовые очки заставляли чувствовать себя окрылённой. И сердце резво билось, когда наши крылья соприкасались. Как частички пазла складывалась наша любовь в картину, которую рисовал бы какой-нибудь известный художник. Он вкладывал бы в яркие мазки наши чувства, наши неиссякаемые силы. Чтобы потом перекрыть картинку не лаком, а чёрной краской. Картина не удалась — нужно её уничтожить.       Мы так были преданы друг другу, что не замечали себя. Настоящих. Не тех, кого мы пытались играть. Мы же влюбились не в нас. Мы влюбились в копии, которые соответствовали нашим ожиданиям. Мы притворялись ангелами. Нет, не ангелами смерти — теми белоснежными посланниками Бога. На кончиках пальцев хранили тёплые, нежные воспоминания ласк, когда мы пытались направлять нашу любовь в правильное русло. Уже тогда игнорировали то, какие проблемы медленно уходили на дно, никем не замеченные. А их нужно было всего лишь заметить. Снять розовые очки — опустить чувства. Дать волю мозгам и здравому смыслу.       Ничего бы и не вышло из людей, которые не принимали себя настоящих. Ничего не вышло бы из отношений, где два звена хрупки. Тронь легонько — они рассыплются. Пронесутся по ветру, обнимая острые конечности снежинок.       Но, может, потому что мы познакомились зимой, мы не видели на воде отмирающие частички чего-то. Лёд покрывал наше сознание, застилал холодом обзор. Мы ходили по тонкому льду, и нужно было ожидать, что когда-то лёд даст трещину. Такую маленькую, незаметную. Но такую больную, когда надави ещё немного, и по воде расползётся дыра. Мёртвая, тёмная дыра, напоминающая, что на дне если и есть жизнь, то страшная. Розовые очки больше не спасут от тех монстров, что скрывала вода.       Ты был идеальным, Экко. Таким парнем, о котором мечтали бы многие. Учтивый, добрый, честный, прилежный — идеал. Но за мнимой правильностью всегда скрывается демон, поджидающий своего часа. Тик-так, тик-так, тик-так. Так звучат часы. Так звучит будильник. Так звучит заминированная бомба. Вода колыхнётся со взрывом — убьёт всё, что могло ещё быть живым. Это правда — она ужасна, когда не хочется её принимать.       Травмированные люди — самые уязвимые. Я была уязвима перед людьми, которые проявляли ко мне хоть каплю добра. Они заставляли чувствовать себя нужной. Как будто я была достойна чьего-то внимания. Мне не хотелось его лишиться, и я, словно пиявка, цеплялась за то, что хотела сохранить. Но жизнь пиявок коротка и жестока: они, обожравшись чужой крови, наполнив брюшко до рвоты, отклеиваются от чьей-то кожи и падают в бездну. Никому не нужные. Жалкие. Мерзкие.       Использованные пиявки никому не нужны. Экко поздно дал понять, что я — пиявка. И я поздно поняла, что вода больше не была мне домом. Она стала мне врагом. Тем местом, куда я боялась вернуться. Потому что там монстры, а я — уже не одна из них.       Экко — человек, которому нужна власть. Но он не смотрел широко на мир. Его угол обзора ограничивался неспокойной водой, маленькой пиявкой и собственным величием, которое оставалось продемонстрировать. Баллады о любви — такая банальность, но когда их поют тебе, то уши тают. Сложно отказать кому-то в помощи. Сложно не ответить взаимностью человеку, который, как тебе кажется, без ума от тебя.       Пока ты ему нужна. Он без ума, пока ты не показываешь зубы. Стоит их увидеть, и хищник понимает, что жертва была выбрана неправильно.       Созависимые, нездоровые отношения — это не просто качели. Это не просто аттракцион, с которого в любой момент можно слезть, когда будет остановка. Это осторожная, но беззаботная ходьба по застывшей реке, не имея мыслей, что в любой момент может пойти трещина. Это подъем и спуск по лестнице, покрытой льдом. Оступишься, поскользнёшься — сломаешь руку или ногу. Иногда мозги. Но это сотрясение может быть даже полезным.       Я не ожидала подвоха от человека, которому доверяла. Пока он не показал своё истинное лицо. Пока я не показала, что его слова в какой-то момент начинали вызывать у меня сомнения. Чёртова трещина пошла по льду, когда я стала замечать за Экко не просто любовь, а одержимость. Забота приятна, когда она не агрессивна. В какой-то момент мне показалось, что Экко, накормив меня — пиявку — и не желая, чтобы я умирала, помещал меня в стеклянную банку, чтобы пожила ещё. Надавливал на меня, заставляя выплёвывать всю кровь; заставляя снова быть готовой к использованию.       Экко называл меня розой, вопреки его настоящему отношению ко мне. Его язык любви — дарить что-то, что не позволяло бы моим розовым очкам сползти. Заснеженные синие розы — его любимые. Дарил он их, когда ему нужно было намекнуть, что я — шипастая, зубастая, но красивая. Мерзкий человек красив, только когда на него смотрит такой же мерзкий человек. Я видела в нём жизнь, счастье, любовь, но скоро его кожа начала отслаиваться от костей, и я увидела череп без глазниц. У него не было глаз, у него был холодный расчёт.       Его не могла полюбить сильная, уверенная девушка. Ему нужна была та, что не могла постоять за себя. За свои чувства. Мои чувства жили своей жизнью. Сердце отбивало ритм — мозг спал. Я была послушной и мягкой, потому что искренне думала, что в наших отношениях нет никакого подвоха. Наивно. Глупо. Возможно, люди, носящие розовые очки, всё-таки глупые. Или травмированные. Самые уязвимые.       Мы часто ссорились. Но совсем скоро мирились: полировали стекло, когда казалось, что блеск его гаснет. Он тепло обнимал меня и накрывал горячими губами мою кожу. Кусал, царапал — тайно ненавидел. Шептал на ушко: «Ты такая холодная». А я быстро уставала — каждая ссора высасывала из меня энергию, заставляла корчиться в боли. Я ревела, боясь остаться одной, боясь оказаться ненужной. Ползала на коленях, извиняясь. Чтобы потом закрыться в себе — мозг от этой активности увязал в снегу, словно в болоте. Сто одна мысль о том, что было и о том, что могло быть, если бы я не извинилась. Но была ли я виновата? Капли крови впитывал белый снег, но кровь та была не его, а моя. Неудивительно, что я была такой — холодной, даже если он пытался согревать меня.       Я была холодной, потому что зима околачивалась возле меня. В нас не было ничего живого. В нас были бескрайние пейзажи — все пустые, безликие, белые, как смерть. Единственный цвет, который мог мелькать на картинах, — синий. Но такой синий, как губы утопленника.       Он топил — я била лёд. Он махал крыльями, волнуя безобидные снежинки и направляя их в меня. Он лепил фигуры из снега, чтобы их сломать. Я слышала хруст снега под своими ногами — так звучало разочарование, так звучало измельчение костей. Чьих? Моих? Мне хотелось, чтобы эти кости были его.       Зимой мы видели ангелов — нас самих. Зимой мы видели ангелов, но избитых, лишённых чувств. Уставших. Экко снова пытался найти аргументы того, почему наша любовь была освещённой словом Бога. Я ставила церковные свечки, чтобы растопить лёд в моём сердце, чтобы убить снежинки, атакующие нас (или только меня). Кто же знал, что я ставила свечки за упокой.       Мы держались долго. Мы мучили друг друга не просто год или два. Проблемы на дне копились. Проблемы не спешили всплывать. Я верила его словам, старалась спасти то, что не хотела терять, — его любовь, не понимая, что его любовь — это то, что меня убивало. А когда пришло время показать зубки и шипы, когда я боялась, что мне будет больнее, я начала убивать его. Мой идеал в его глазах тоже начинал рушиться.       И однажды мы встретились на замёрзшей реке — на том месте, где всё началось. Где мы увидели ангелов в нас. Где мы увидели идеал. Но твоя верность — страх того, что тебя настоящего не примут. Моя мягкотелость — не страх, а травма, твердящая, что я — ничто, и если меня кто-то полюбил, то это — ошибка. Второго раза такого не будет, поэтому я цеплялась за то, что хотела иметь.       Но финиш настал не там — не на реке — он настал тогда, когда твой страх возродил ревность — такую убийственную, морозную, страшную. Экко не мог видеть меня с другими людьми. Закрывал меня от мира, от общения с кем-то ещё. Словно розу охранял от ветра, который мог бы сломать мой стебель. Но ветром был он — его мороз колол мне кожу, заставлял краснеть её во время тихих-громких ночей. Тихих для других людей, громких для нас. Это либо крики от ссор, либо стоны от ласки.       Я хотела убить себя. Но намного легче, когда ненависть направляется не на себя, а на кого-то. Когда я начинала понимать, что твоя любовь — лишь приправа, моё сердце начало покрываться корочкой — красной, как кровь, синей, как лёд. Противоречия закрались в голову. И я не хотела их слушать. Поэтому я стала избегать. Но где трусливый побег — там скользко. Если ты упал, то иногда нужна помощь. Приняв эту помощь, ты подписываешь новый договор.       Его новая забота была мила — как будто учёл мои тревоги. Пока она снова не стала душить. Наши крылья были покрыты белыми перьями, а мои свечи освещали наш путь. Чтобы в какой-то момент крылья эти подпалились, показывая, что обратного пути нет.       На реке под нами трещал лёд. И мы выставили друг на друга невидимые пистолеты, дожидаясь, кто же выстрелит первый. Чья кровь погладит лёд?       Видя его ненависть из-за моего бунта, я начинала понимать, что ангела в нём и не было. Во мне же ангел был мёртв ещё в детстве — тогда, когда я начала чувствовать себя пиявкой. Такой мерзкой, маленькой, использованной. Живущей в банке, не видящей мира. Во взрослой жизни я искала похожую среду обитания. Думала, буду чувствовать себя в ней комфортно. А затем он выстрелил мне в глаза — в мои розовые очки — и те разбились.       Я смотрела на него своими голубыми радужками и встречала его — коричневые, словно растопленный шоколад. Хотела согреться с ним. Хотела отпить. Как обычно. Как привыкла. Но лёд под нами наконец-то треснул. И мы — наши отношения — провалились под воду. Неспокойную, опасную, жестокую воду — шли в гости к монстрам, которые томились на дне. Уходили домой — к Богу — чтобы он напомнил, что мы ошиблись домом. Обманщиков там не ждали. Но ждали в Аду.