Why is willow crying?

Пальцы стерты до кровавых мозолей. Он их не видит, но едкий привкус крови преследует его уже несколько дней. Ему все равно – даже если он перевяжет пальцы, грубые струны снова порежут ткань и кожу за пару часов. Он слышал эту мелодию уже бесчестное количество раз. С каждым новым разом она совсем не меняется – все те же въевшиеся в позвоночник горькие протяжные ноты. Раньше у них был вкус древесной коры и ладана, и тонкий светлый аромат ивы. Он снова и снова наигрывал одни и те же ноты, надеясь, наверное, что их вкус навсегда поселится среди ребер. Но потом он затухал, сгорал, оставлял лишь разбитые стекла и трещины там, где должно быть сердце. Он знает, что он все еще здесь: болезненно сжимается и трепещет, пытаясь отыскать хотя бы отблески жизни. Но ее давно уже нет. Он привык. Ночной бриз приносит аромат отцветающей сливы с соседнего двора. За деревом никто не ухаживает, и Джисону кажется, что он чувствует кисловатый вкус гнилых фруктов, разбросанных по двору. У самого у него деревьев нет, он все равно бы не смог поливать их каждый день, да и почва у озера слишком болотистая. Но если спуститься ниже по тропинке, миновав цепляющиеся за лодыжки и руки разросшиеся сорняки, можно найти единственное место, где мирская пустота не так сильно сжимает легкие. Тишина там не кричит и не плачет, она спокойно отходит ближе к тенистому берегу озера и ласкового наблюдает. В детстве Джисону рассказывали, как выглядят настоящие величественные плакучие ивы. Их кора светло-серого цвета приятно царапает ладони. Нежные беловато-серебристые листья похожи на рассыпающиеся на пальцы слезы, они вытянуты в длину и изящно прогибаются под руками. Они бесшумно плачут о чем-то, недосягаемым людям, касаясь мирной глади воды по ночам. Его ива тоже плачет. Он хотел бы спросить, о чем она горюет, но никогда не сможет услышать ее голос. Джисон отпускает струны, и они возвращаются на место с надтреснутым ломаным звуком, напоминающим треск костей на морозе. Он поднимается, на ощупь находит свою трость и бредет вниз по тропинке, к своей иве. Каждый месяц он привязывал к ее ветвям ленточки разного цвета – он понимал их цвет, перебирая текстуру ткани в руках. Наверное, сейчас их там около пятидесяти. Сейчас он ленточку с собой не взял – еще не время. В воздухе пахнет ночью и прошедшей грозой. У грозовых облаков сладковатый пряный аромат, но сейчас он его почти не слышит. Плечи обволакивают бархатистые ивовые веточки, льнут к его рукам, будто встречают и радуются. Он тянется дальше и находит ствол, пальцы ощупывают выступы и неровности коры, будто запоминая. Но в этом нет смысла – он и так помнит каждый сантиметр. Он садится у корней и закрывает глаза, прислушиваясь к медленному течению жизни вокруг. В мертвом доме ему кажется, что мир остановился, что время перестало выбивать секунды, и он застрял с бесконечной череде черного и белого. Но здесь он слышит, как тихонько переговариваются сверчки в вышине, и как колеблются тени листвы от ветра. Время все еще идет. Он должен продолжать ждать. В прошлой жизни он мог видеть. Он точно это знает, потому-что может видеть во снах. Они приходят почти каждую ночь, слепящие, размытые, странные, но в каждом из них он различает колеблющиеся цвета и линии, яркие вспышки и тенистые силуэты. В этих снах всегда кто-то есть, кто-то далекий и важный, но Джисон никогда не может ухватится за него и понять. Он тянется к нему сквозь рассветную пелену, всегда почти хватает горящие теплом руки, но они каждый раз рассыпаются белоснежными бабочками. Джисон просыпается в слезах и не может вспомнить, почему плачет. Не может понять, почему так больно. Сны преследуют его в реальности. Они постоянно здесь, сидят на обратной стороне сердца и противно скребутся. Он чувствует тянущую резиновую боль, когда ощущает первый снег на ресницах, когда различает отблески фейерверков на черном небе, когда стоит среди оживленного гомона толпы и пытается улыбаться. Он не может есть, не может спать, едва может играть на цитре, ведь пальцы все больше забиваются и совсем не слушаются. Раньше мелодия цитры помогала. Но теперь лишь надоедливо тащится за спиной. Он вздыхает и поднимается, проводя ладонью по ивовым веткам в последний раз, прежде чем идти обратно. Сейчас боль тоже есть – она срослась с кожей, пробралась в позвоночник и стала его частью, – но он ее почти не замечает. Почти. Он прикасается к выученным наизусть разноцветным ленточкам, когда устало бредет к тропинке. Тенистая листва ивы шепчет ему вслед и задевает сережками запястья, будто провожает. Он оглядывается, пытаясь представить, как успокаивающе поблескивают яркие тельца светлячков среди бархатной кроны. И чувствует, как кто-то смотрит на него. Это чувство едва ли ощутимо. Он так много времени провел в совершенном одиночестве вдали от людей. Они не смотрели на него, не разговаривали с ним и не находились рядом, и со временем он привык к этом чувству. Оно похоже на длинные зимние ночи, бесшумные и пустые. Мертвые. Но это чувство другое. Оно похоже на наползающую грозу, на беспокойно колеблющиеся ивовые ветви под косыми потоками ливня. На что-то живое и трепещущее. Джисон замирает и задерживает дыхание, прислушиваясь к мерному ночному шепоту. Пару секунд тишину перебивает лишь его собственное нервное сердцебиение, но потом едва слышно шуршит трава под чужими шагами. Здесь точно кто-то есть. — Кто здесь? — громко спрашивает он, стараясь не выдавать дрожь в голосе. И слышит лишь оглушительную тишину в ответ. Человек молчит, но продолжает подходить ближе маленькими шагами. Джисон делает шаг назад и поднимает трость в жалкой попытке защититься. А потом человек подает голос. Ночь вспыхивает. Алые, желтые и синие искры фейерверков загораются на обратной стороне черепа, когда незнакомец лелеет на языке его имя. Его лицо так близко, Джисон почти видит бархатную точку на кончике носа, но горящие за спиной фейерверки застилают зрение в хаосе из красок. Ладони врезаются в холодную землю. Весь мир заливают цвета, бушуют в безумном танце, высекая белеющие искры под веками. Шумят люди, мельтешат вокруг, задевают локтями его плечи, но он может видеть лишь до боли знакомый силуэт посреди безликой толпы. Это снова сон. Снова он. Лицо человека как и прежде скрывают тени. Джисон почти видит отблеск его улыбки, что солнечным зайчиком прыгает на серую людскую массу. Джисон расталкивает людей, пробирается к нему, чувствуя, как щеки намокают от слез. Силуэт похож на дрожащую дымку ночного тумана, на вкус вишневого чая, на трепещущие прикосновения ивовых листьев к щекам и шее. Он похож на жизнь, которой у Джисона никогда не было. На смерть, которую он так сильно иногда жаждет. — Подожди! Прекрати убегать от меня! — кричит Джисон, задыхается, барахтается в бесчувственном сером океане, что оттаскивает его все дальше и дальше от горящего силуэта. — Я так больше не могу! Посмотри на меня! Поговори со мной! Кто ты? Почему я тебя знаю? Вокруг пахнет холодом и солью. Он снова ничего не видит. Безликие щупальца людских теней пропадают, потухают огни фейерверка, взрываясь в последний раз и оставляя ноющее тепло в легких. Пальцы снова болят от мозолей. Тишина вокруг кажется почти осязаемой. Он снова на ночной тропинке, руки чувствуют размокшую холодную грязь, а трость упала куда-то в траву. — Отпусти меня, — хрипит Джисон и сворачивается в комок. Одежда противно липнет к телу от влаги. — Пожалуйста, отпусти. Просто уйди. Мне так больно. Кто-то снова подходит к нему и садится на колени рядом, а потом Джисон задыхается от обжигающего тепла его рук. Его руки настоящие, немного грубые, подушечки пальцев стерты, но все равно оставляют ожоги. От него пахнет вишней и скошенной травой, а когда он берет Джисона на руки, ему кажется, что над головой зажглось летнее солнце. — Прости меня, — шепчет до боли правильный голос. Он похож на прозрачные ивовые слезы, прочно отпечатанные в памяти после всех этих лет. — Я так долго тебя искал. * * * Он ушел. Он и правда отпустил. Снов больше нет. Нет ярких вспышек под веками и соленых дорожек на щеках. Джисон каждую ночь спит как убитый, а на утро кажется, что оно уже успело смениться на вечер. Может, так и есть. Он так долго ждал этого момента, так сильно просил и умолял. Он надеялся, что вместе со снами уйдет и боль. Но он ошибался. Конечно, она все еще здесь. Она была частью его плоти слишком долго, и теперь ему кажется, что вместе с ней исчезают части его души. Будто кто-то вырвал часть легких и сердца и набил грудную клетку бесчувственной ватой. Ему не стало лучше. Но тот, кто мог бы его спасти, ушел. По его вине. Он мается в бесконечном круговороте из одинаковых дней. Проживает один день за другим, представляет, как плавится холодный закат на подоконнике и как уплывают вдаль горящие серебром облака. Каждое утро и каждый вечер он возвращается к иве и долго сидит без движения, пока ноги не начинают мерзнуть. Время едва плетется, застревает в деревянных досках старого дома, тяжело переваливается через бесшумные верхушки деревьев. После того, как незнакомец принес его домой и исчез, он выбежал к иве босиком, забыв трость, и несколько раз споткнулся на мокрых листьях. Он кричал и плакал, умоляя незнакомца вернуться, просил прощения, свернувшись в корнях ивы как засохший лист, а потом обессилено уснул прямо там. Ему никто так и не ответил. Он вернулся домой и долго пытался вынуть занозы из стоп, но в конце концов разбил любимую посуду и снова заснул. Без ярких, трепещущих снов его жизнь стала пустой. Больше нет ничего, чего он мог желать; больше ничего не заставляет его сердце болезненно сжиматься; нет никого, кого бы он жаждал вспомнить и понять. Ему нечего ждать. Ленточки на ветвях ивы больше не имеют смысла. Он сам все испортил. * * * Липкие простыни отдают запахом гниющего дерева. Джисон вырывается из сна и заходится в хриплом кашле, пытается выбраться из-под противной груды одеяла, но тело едва слушается. Вчера вечером он смутно ощущал слабость, но ему было все равно. Может, он простудился от промозглого ночного ветра, проникающего сквозь распахнутые настежь двери на веранду. Может, дело было в постоянно мерзнущих ногах и влажной одежде после того, как он часы напролет сидел под ивой. Ему все равно. В его доме нет лекарств, а до ближайшего лекаря он точно не дойдет. Влажные волосы липнут к лицу, но у него нет сил их убрать. В груди что-то хрипит и стонет от каждого вздоха, а руки расходятся синеющими полосами вен от холода. Он снова проваливается в сон, рассеяно думая о том, что хотел бы умереть. Ужасная, запретная мысль, она так упорно стучит в воспаленном мозгу, что под утро, когда тело снова сводит судорогой от кашля, она все еще здесь. Она становится болезненной жаждой. Он думает об этом, когда все же находит в себе силы встать с кровати и закутаться в самые теплые одежды, которые только есть в доме. Вспоминает, когда сквозь дрожь в руках пытается заварить крепкий чай с размельченной корой ивы – он слышал, что она помогает при температуре. Прошел почти месяц после того, как Джисон в последний раз видел сны. Ему казалось, что все это время он пытался найти незнакомца снова, но, наверное, просто мучительно медленно притягивал смерть. Может быть, было бы легче просто сдаться и позволить ей его забрать. Кружка в руках дрожит и расплескивает горячий чай на пальцы. Джисон садится на пол, шипя от боли, слишком напуганный этой внезапной мыслью. Он не должен об этом думать. Он выпивает совсем немного чая прежде чем обессилено сворачивается в комок на кровати, пряча горячие руки под подушку. Кости невыносимо ломит, а позвоночник будто залит ледяным свинцом. Этим утром Джисон не приходил к иве. Может быть, именно сейчас незнакомец вернулся и ждет его. Он заставляет себя разлепить веки. Глаза слезятся, и неосторожные капли скатываются по горящему от жара лицу. Он мог вернуться. Может быть, он почувствовал, что Джисон на грани, и вернулся. Надо идти к иве. Это похоже на медленную агонию, но Джисон знает, что смерть еще не пришла. Если он останется в доме, она лишь зацепится когтями за хлипкие доски и пойдет дальше. Он закутывается во все самое теплое, нащупывает трость и бредет вниз по тропинке. Ива как и прежде встречает его радостно, но сейчас в шепоте веточек есть тревожные, предостерегающие ноты. Нежные листья обволакивают его тело, будто хотят закрыть от ветра и холода, будто желают уберечь от чего-то. Он прислоняется спиной к стволу, чувствуя, как позвоночник трещит от грубой коры, и обессилено закрывает глаза – сил совсем не осталось. Ветер гонит рябь по озеру, небо скорее всего бесцветного серого оттенка, и совсем скоро готовится обрушить стену ливня. Джисон не боится промокнуть и заболеть еще серьезнее. Он пришел сюда в последний раз. Он дал жизни еще один последний шанс. Он все еще помнит руки человека так отчетливо, будто каждую ночь видит их во сне. Настоящая человеческая кожа пахла сладковато, мучнисто, с грубоватым привкусом перца, но все же невероятно нежно, рассыпчато, как высушенные в тепле ивовые сережки. Джисон слышал, как мерно билась жизнь под кожей, почти ощущал, как кровь бежала по венам. Он был настоящим, живым. Не сном и не призраком. Джисон не мог придумать себе этот образ от безысходности. Он и правда существует. Первая косая капля приземляется на ресницу. Джисон морщится и смахивает ее, но новые капли начинают покрывать руки. Джисон рассеяно считал удары сердца в горле, поэтому знает, что прошел уже почти час, но он все еще один. Зря он пришел. Он пытается подняться, но руки разъезжаются на размокшей почве, и он заваливается на бок, чувствуя, как холод мерзко лезет под кожу. Печально шумят ивовые ветви над головой, просят не сдаваться и подгоняют, но он лишь сворачивается в комок и прячет лицо в согнутых руках, отгораживаясь от бессвязного шепота. Он плачет. Его ива тоже плачет, рассыпаясь над ним, словно защитный купол. А потом сквозь болезненные завывания ветра и дождя пробивает еще один звук. Едва уловимые невесомые шаги. Кто-то садится рядом, как и тогда, и протягивает руку. Шею обжигает жидким теплом, когда человек аккуратно отводит его руку от лица и прикасается ко лбу. Джисон пытается разлепить веки, пытается подняться и потянуться к нему, но лозы холода тянут его к земле, обвиваются вокруг и душат-душат-душат. — Мне было так страшно, — снова шепчет далекий голос, и даже сквозь болезненную пелену Джисон слышит чужие слезы. — Но я больше так не хочу. * * * Он готов был умереть. Он пришел туда в последний раз для того, чтобы сдаться. Его волосы уже успели высохнуть, а от чистых одежд пахнет высушенными травами и деревом. Он свернулся калачиком на кровати, завернулся в одеяло с головы до ног, но плечи все еще сводит слабая судорога. У него другая внешность и другой голос. Волосы не сладкого медового оттенка и не вьются, они темнее и кажутся более длинными, когда в беспорядке спадают на уставшие черты. Пальцы кажутся более грубыми, израненными, а в памяти подушечки были мягкими и нетронутыми. И все же что-то в округлых чертах лица и мягких губах напоминает ему его прежнего Хана. Он так пристально разглядывал чужие черты, пытался отыскать что-то знакомое, а потом отворачивался с страхе и стыде. Это другой человек. Это не его Хан. В этой жизни он не может видеть. Это так жестоко и иронично, что хочется смеяться. В памяти его глаза горят светло-серым смеющимся оттенком, что под светом разливается золотистыми крапинками, но сейчас светлую радужку заволакивает слепая пелена, а зрачка почти не видно. Он совсем другой. Это не его Хан и никогда им не будет. Но их руки связывает едва тлеющая алая нить, и сколько бы он не сомневался, что это снова не он, судьба уже предрешена. Он искал так долго, так невыносимо долго, что иногда забывал, зачем он здесь. Он бродил по миру никем не замеченный, никому не нужный, вслепую следовал за тянущейся в бесконечность алой нитью, много раз оступался и ошибался, но продолжал искать. Моментами ему казалось, что все это бессмысленно. Среди миллиардом людей он никогда не сможет найти одного единственного, с кем его связывает нить. Его прежнюю жизнь все равно уже никто не вернет. Его прежний Хан уже давно мертв. Он бы тоже хотел умереть, но не мог. Жалобно скрипят старые доски под крышей, стук капель по стеклу разгоняет густую тишину. Человек, с кем его связывает нить, беспокойно ворочается и надрывно кашляет, пытается сбросить одеяло, но только больше запутывается. Его губы приоткрываются, он что-то тихо шепчет во сне, метаясь по влажным простыням будто в страхе. Руки тут же тянутся к нему и выводят успокаивающие узоры на спине. Человек вздрагивает от прикосновений и резко распахивает глаза, заходясь в новой волне кашля. — Минхо, — хрипло выдавливает он и мотает головой, будто это имя слетело с языка само собой. — Я помню. Его невидящие глаза метаются по помещению, он тянется руками перед собой, ощупывая воздух, и практически сползает с кровати на пол. — Где ты? — измотанно, почти надрывно выдавливает он, цепляется пальцами за деревянные доски с такой силой, что они наверняка оставляют занозы. — Я знаю, что ты здесь. Я слепой, я тебя не увижу. Пожалуйста, скажи что-нибудь. Он смог вспомнить его имя. Минхо. Хан произносил его по-особенному, растягивал последнюю «о» так, что имя будто наполнялось воздухом и лаской. Сейчас он произнес его иначе – отрывисто, грубо, будто не верил, что оно настоящее. Но оно прозвучало все равно по-другому, не так, как произносили его другие люди. Он так долго ждал, чтобы кто-то как прежде лелеял на языке его имя. Растягивал с любовью и искал отражение своих чувств в его глазах. Но сейчас он смотрит на белеющие дорожки на чужих щеках, и чувствует опустошающую тихую боль. Жизнь этого человека точно такая же пустая, какими были его скитания все эти годы. — Минхо, — медленно повторяет он и закрывает глаза, все еще сидит на полу, будто не может поверить, что это реальность. — Красивое имя. Меня зовут Джисон. Но в другой жизни меня звали не так, да? Минхо закрывает лицо руками, хочет отвернуться, но остается на месте. Конечно, Джисон все понял. Должно быть еще месяц назад, когда впервые услышал его голос. Но Минхо было слишком страшно, чтобы вернуться по-настоящему. Он опускает веки и тоже опускается на колени. Деревянный пол скрипит слишком громко, противно, и Джисон дергается в его сторону, протягивает руки и находит его плечи. Его тело похоже на высушенный лист, оно дрожит и трепещет, когда он обвивает его за шею и зарывается лицом в плечо. — Это правда ты? — шепчет он, оставляя влажные следы на одежде Минхо. — Ты правда существуешь? Почему ты мне снился? Почему я знаю твое имя? — Это правда я, — едва слышно отвечает Минхо. Джисон сильно дрожит, пытается справиться со слезами, но они неконтролируемо стекают по подбородку. — Я так долго тебя искал. Джисон тоже его искал. Тоже ждал. Все эти годы, скитаясь по миру, Минхо множество раз представлял момент, когда найдет второй конец нити. Он так сильно боялся, что ему не поверят. Что даже не захотят выслушать, отвернутся и никогда не попытаются его узнать. Но сейчас Джисон цепляется за него из последних едва теплящихся сил, цепляется с любовью и облегчением, и все прошлое одиночество больше не имеет значения. Он закрывает глаза, чувствуя, как срываются соленые капли с ресниц, зарываются в волосы Джисона и исчезают. Его ждали. Его пытались найти и узнать. Он больше не никем незамеченный призрак, лишь тень настоящего человека без цели и смысла. Джисон совсем обмякает в его руках и хрипло кашляет. За окнами бушует гроза, распугивая шевелящиеся в стенах огоньки свечей. Джисон больше ничего не спрашивает – сил в ослабленном теле почти не осталось. Минхо поднимается с пола с Джисоном на руках и снова заворачивает его в одеяло. Он тянется к его рукам, цепляется за запястье, бегая мутными глазами по его лицу, будто и правда может видеть. — Я все тебе расскажу, — мягко шепчет Минхо, проводит большим пальцем по щекам Джисона, собирая слезы. — Когда поправишься, ладно? Его глаза не могут видеть, Минхо это знает, но ему все равно кажется, будто он смотрит прямиком в его душу. Ищет там такие же израненные осколки, какие чувствует у себя, чтобы потом собрать воедино и склеить. — Я пришел к иве, потому что хотел умереть, — вдруг выдыхает Джисон и отворачивается. — Моя жизнь не имела смысла. Я видел эти яркие сны каждую ночь, всегда тянулся к тебе, но никогда не мог ухватить. Я маялся в одинаковых серых днях. Ты все это время искал, да? Ты не знал, кого ищешь, но все равно продолжал. Это так жестоко. Почему это происходит с нами? — Этого я не знаю, — вздыхает Минхо и гладит Джисона по спутанным волосам. Его кожа горячая, но ладони все равно мерзнут. — Прости меня. Прости. Мне было так страшно, что ты меня не узнаешь. — Все хорошо, — слабо улыбается он. — Сейчас ты здесь. Это важнее. * * * В нем намного больше черт его Хана, чем Минхо сначала нашел. Прошло так много лет, но его лицо все еще стоит перед глазами во снах. Минхо неосознанно ищет отблеск его смеха в чужих голосах. С надежой и болью оборачивается, когда видит медовые макушки и светлые улыбающиеся глаза в других людях. Ему кажется, что он постоянно ощущает невесомый аромат ивы и ладана, что находил каждый раз, когда зарывался в его шею. От Джисона тоже исходит этот аромат. Сначала он его не услышал, его заглушил приторный запах болезни, но потом он склонялся над ним, поправляя упавшие на лицо волосы, и задыхался от обжигающего прошлого. Но Джисон другой человек. Минхо нужно научиться видеть в нем Джисона, а не Хана. Он должен отпустить его. Спустя столько лет. Джисон просыпается посреди ночи и рассеянно тянется вытереть его слезы, а потом печально улыбается. Прошло столько лет, но боль все та же. Со временем она выцвела, померкла и спряталась между ребер, став их частью. Но она может быть сладкой, приятной. Она может лишь напоминать, но совсем не болеть. — Отпусти меня, — шепчет Минхо и улыбается, чувствуя, как Джисон тянет к нему руки с кровати. Он забирается с ним под одно одеяло, и снова ощущает аромат ивовых листьев и ладана. Спустя столько лет он не царапает сердце, а нежно обволакивает душу. Прямо как раньше. Но совсем по-другому. Ливень не прекращается несколько дней. Заливает серой краской мир, гнет верхушки белеющих тополей у кромки воды, стучится в окна, будто просясь внутрь и оплакивая кого-то. Может быть, небо плачет по их растоптанным жизням, несуразным, разлученным судьбам, нашедшим друг друга в хаосе из мирской пыли. Липкие лозы болезни еще долго цепляются за Джисона, а небо раскалывается на полупрозрачные сырые фрагменты. Он много плачет во сне, и Минхо знает, что он снова видит сны, наверное, еще ярче, чем прежде. Но потом он просыпается и тянется к Минхо с улыбкой, говоря, что в прошлой жизни у них был ужасный вкус на посуду. Минхо согласен – Хан притаскивал домой несуразную, расписанную во все цвета радуги старинную посуду, что нашел в магазине антиквариата. Джисон не спрашивает, почему эти жизни оказались так сильно связанны, а Минхо не говорит. Он должен рассказать что-то очень важное, что-то больное и страшное, но видит живые лучики в невидящих глазах, и не может. Эта правда его сломает. Еще сильнее. Спустя столько лет одиночества эти короткие весенние дни рядом с родным человеком бегут слишком быстро, вспыхивают теплом на краткие мгновения и растворяются в ночной тиши. Джисон вспоминает все больше и больше фрагментов той жизни, и Минхо не знает, сколько еще осталось времени. Нужно рассказать ему. Даже если будет страшно. * * * Минхо совершенно не умеет готовить. Джисон смотрит на оставленный после него хаос на кухне, который он наспех пытается устранить, и фыркает со смеху. — Честное слово, лучше тебя не пускать на кухню, — мягко тянет он и подходит ближе. На окнах горит золотой жидкий закат. Руки Минхо покрыты мукой и крошками подгоревшего хлеба. На кухне сладковато пахнет яблоками, но больше резко и остро сожжеными лепешками. — Я хотел удивить тебя, — вздыхает Минхо. — Но, кажется, удивил только еще большим беспорядком, чем обычно. Он оборачивается к Джисону, смущенно пряча руки за спину. Он поднимает глаза, пытается рассмотреть его виноватое выражение лица, но закатные лучи слишком ярко бьют по глазам. Все вокруг размывается, плавится разноцветная посуда, растягиваются деревянные стены за спиной. Минхо говорит что-то еще, счастливо хихикает, но Джисон слишком далеко, чтобы расслышать. Он цепляется пальцами за изгибающиеся цветные линии, но они ломаются под руками, а теплая кухня все дальше и дальше, все больше окружена привычной бесцветной материей. Он опять не увидел его лица. Он просыпается резко и остро, и привычная слепота почему-то кажется неправильной. Он водит руками по простыням, нащупывает нагретое местечко рядом, но там никто не лежит. На краткий миг его захлестывает паника, но потом на кухне шуршат осторожные шаги, и Джисон облегченно закрывает глаза. Он здесь. Деревянный пол холодит босые ступни, когда Джисон идет на кухню, прислушиваясь к осторожным шагам за дверью. Все внутри сжимается и трепещет, ведь в его доме так давно не чувствовалось столько тепла. Старые доски под потолком больше не стонут под порывами ветра, свечи разгоняют жидкое пламя и по-настоящему греют, цитра снова пахнет древесной корой и листьями ивы. Чай снова имеет горьковатый крепкий привкус, а одеяло кажется пушистым и невероятно мягким. Минхо что-то готовит. Джисон останавливается у него за спиной и прислушивается к тому, как его руки режут морковь и лук, а потом кидают в бурлящую кастрюлю. Солоновато пахнет рыбой, но аромат правильный. Он научился готовить. Он оборачивается и вытирает руки, а после делает шаг вперед и треплет Джисона по волосам. — Ты научился готовить, — выдыхает Джисон и тянется к нему. Минхо вздыхает с печалью, когда обвивает его плечи. — Пришлось, — тихонько отзывается он ему в волосы. — Ты снова видел сон? Джисон кивает. — Я все еще не вижу твое лицо, — печально тянет он. — Может, я вспомню его позже? Минхо качает головой и прижимает тыльную сторону ладони к его лбу. Температура спала, но кашель все еще мучает по ночам. Минхо снова отворачивается и продолжает нарезать морковь. В реальности он совсем другой. Во снах он горит жизнью и любовью, но сейчас свет еле проталкивается сквозь покрывшуюся пылью грудную клетку. Спустя столько лет он выцвел, потух, и очень мало напоминает в нем его прошлого. Джисон понимает. Он ведь сам совсем не такой, каким был когда-то. — Прости, — вырывается у Джисона. Минхо застывает и оборачивается. — Прости, что я не похож на него. Он улыбается. Джисон почти чувствует тихую улыбку, когда он снова заворачивает его в свои руки. Тепло его кожи все то же, что и много лет назад, но аромат чуть-чуть другой – менее сладкий, более соленый и слабый. — Ты и не должен быть похож на него, — почему-то хрипло шепчет Минхо. — У вас одна душа, но вы разные. — Расскажи мне все, — просит Джисон. Все внутри дрожит в страхе, в неясном липком ужасе, но он не может понять, почему. — Ты что-то хочешь мне рассказать, но боишься, да? Я же чувствую. Минхо обещал рассказать все, когда Джисону станет лучше. Но минуло уже несколько дней, болезнь отступила, но Минхо все еще молчит. Джисон не хотел его торопить, думал, что ему сложно об этом говорить, но время шло, и он все больше и больше убеждал себя в том, что Минхо молчит, потому что ему страшно. Он не говорит, потому что правда слишком тяжелая, слишком болезненная. Джисону безумно страшно ее слышать. Ему кажется, что это хрупкое тепло, которое спустя столько лет удалось ухватить, может выскользнуть из пальцев в любой момент. Но Джисон должен знать. Даже если эти слова разрушат все, что их израненным душам удалось склеить. — Пожалуйста, расскажи мне, — снова шепчет Джисон и чувствует, что дрожит. — Что бы это ни было, мы найдем решение вместе. — Мы не сможем, — горько выдавливает Минхо, почти перебивает. За окном снова накрапывает слабый дождь, стучится в стекло. Бурлит вода в кастрюле, разнося аромат по кухне. — Как только ты вспомнишь обо мне все, я исчезну. Капли скребутся о стекло, слишком громко, слишком противно. Сквозняк проникает сквозь крышу и проводит холодом по спине, тихо крадется по позвоночнику. Деревянные доски царапают стопы, Джисон выдыхает и сползает на пол, вцепившись в него пальцами. Минхо садится следом, проводит ладонями по спине, оставляя почти осязаемые жидкие следы. — Как это возможно? — шепчет Джисон, почти не слышит свой голос за биением крови в ушах. Тянется выше и находит щеки Минхо, ведет дальше, ощупывая уши и шею. — Ты же настоящий, живой. Как ты можешь исчезнуть? — Я кажусь таким для тебя, Джисон, — мягко выдыхает Минхо. Пальцы Джисона касаются его губ, и он чувствует, как их трогает слабая улыбка. — Я не человек. Не живой человек из плоти и крови. Я всего-лишь заблудшая душа. Я уже давно мертв. Джисон снова плачет. Все снова возвращается к бессмысленному серому существованию. Минхо обнимает его, прижимает к себе и тоже дрожит. Джисон утыкается носом в его шею, она пахнет теплом и летом. Тихонько бьется жилка, разнося кровь по венам. Он не может быть всего-лишь тенью настоящего человека. Это не правда. — Не понимаю, — хрипит Джисон едва слышно. Слезы бегут по лицу, запутываются в волосах, растворяются в щелях деревянного пола. — Не понимаю. Это не правда. Он так долго ждал, провел так много ночей, пытаясь дотянуться до чего-то важного, любимого. Встречал все эти одинаковые бессмысленные дни с одними и теми же мыслями – найти его. Вспомнить его. А теперь все это кажется пылью, дымом, фальшью. Жизнь снова станет пустой. Ей суждено стать пустой. Минхо тянется к его рукам и берет его ладони в свои. — Наши руки связывает алая нить, — шепчет он. Его голос по-прежнему напоминает ивовые слезы. — Она вела меня к тебе все эти годы. Она будет связывать нас вместе в любой жизни. — Мне не нужна другая жизнь, — Джисон мотает головой, задыхается. — Мне нужна эта. Вместе с тобой, — он задерживает дыхание и резко отстраняется, выпутываясь из объятий Минхо. Неловко падает на руки, чувствуя, как под пальцы забиваются занозы. — Ты должен уйти. Если тебя не будет рядом, я не смогу вспомнить о тебе все. За все эти годы я не смог вспомнить. Значит у тебя будет много времени. — Зачем оно мне, Джисон? — Минхо снова берет его руки в свои и аккуратно вынимает занозы. — Цель всей моей жизни была найти тебя. Если я уйду, буду вечность метаться по миру без цели и смысла. Если ты все вспомнишь, моя душа найдет покой. Я смогу переродиться настоящим человеком. Джисон закрывает глаза. Слезы, так много слез, они вгрызаются в шею и душат. Спустя все эти годы, спустя столько разноцветных ленточек на ветвях ивы, зимних холодных ночей и весенних дождей. Сквозь тупую боль в ребрах и тишину старого дома. Все повторяется. Снова. И снова. — Это жестоко, — только и может выдавить Джисон сквозь пелену слез. — Жестоко. — Я знаю, душа моя, — ласково тянет Минхо. Тянет с любовью и стылой печалью, и Джисону кажется, что он будет вспоминать этот момент еще множество раз среди бесконечных одиноких дней. — У нас еще есть время. Давай проживем его так, будто каждый день – последний. * * * Влажная бесцветная весна медленно сменяется на дождливое насыщенное лето. Ветер приносит сладкий аромат вишни и скошенной травы. Осторожный скрип шагов в доме переходит в бег по колючему цветущему полю. Минхо говорит, что еще никогда не видел настолько яркого разнообразия красок среди диких полевых цветов. Он собирает букетик и вручает Джисону, а тот думает, что, когда цветы завянут, он высушит их и положит в какую-нибудь книгу. Джисон часто играет ему на цитре – всего несколько мелодий, что все еще помнит. Ему кажется, что ноты получаются грубые и неправильные, но Минхо лишь смеется и говорит, что никогда не слышал игры прекраснее. Цитра уже не оставляет грубые мозоли на пальцах. Он старается сжимать струны аккуратно, с нежностью. Они проживают один день за другим. Встречают ранний рассвет, и Минхо говорит, что у него яркий кровавый оттенок, с проблесками золота на краях облаков. Ночь проходит медленно, влажно. Джисон долго лежит без движения, пытается отгонять сон, но потом Минхо сильнее подгребает его под себя и говорит, что это не выход. Джисон засыпает, чувствуя, как грубоватые пальцы собирают его слезы. Он видит сны каждую ночь. С каждым разом они все более слепящие, красочные и понятные. Он пытается отворачиваться, сбежать от них, но только больше вязнет в череде воспоминаний. Он еще ни разу не видел лицо Минхо в этих снах. Они не говорят об этом, но он знает, что конец настанет тогда, когда он вспомнит его лицо. Их жизнь была счастливой. Правильной. Тихой. В ярких красках он почти всегда видит любовь и беззвучную нежность. Они переливаются от цвета раннего летнего утра до вспышек фейерверков в черном небе в море снежных хлопьев. Их настоящая жизнь тоже горит счастьем. Это счастье мимолетное, хрупкое. Оно втиснуто в рамки часов и дней, оно колеблется каждую ночь, будто боится затухнуть. Оно крутится в бесконечной карусели из дней, но всегда лишь оттягивает неизбежное. Они часто приходят к иве и долго сидят у ее корней. Минхо заворачивает Джисона в плед, чтобы он снова не замерз, и рассказывает, что происходит вокруг. Недавно они сняли все разноцветные ленточки с ее ветвей. Джисон пообещал, что не будет больше слепо ждать, не замечая проходящую мимо жизнь. Он очень хочет верить, что так и будет. Он очень постарается. Ради Минхо. Ради того, через что он прошел. — Как думаешь, почему ива плачет? — спрашивает Джисон задумчиво в один из вечеров, когда они снова сидят под ивой. Минхо лишь смеется и пожимает плечами. Он не отвечает, и Джисон думает о том, что он тоже не знает. Ива плачет о чем-то своем, далеком. В этот день они снова спускаются к иве. Джисон прислушивается к мягкому усыпляющему голосу Минхо и закрывает глаза. Ива ласково шепчет над головой и роняет слезы на ровную гладь воды. А потом он снова видит сон. Они ссорятся. Его зрение затуманено от слез. Голос Минхо другой, более грубый и резкий, и Джисон отворачивается, не желая слушать дальше. — Уходи. Не могу тебя больше видеть, — хрипло выдыхает он. Он тут же жалеет о своих словах, оборачивается, тянется к Минхо. — Извини, я... — Я знаю, — в его голосе обида. Он рассеяно проводит рукой по его волосам и отворачивается. — Схожу тебе за чаем. Скоро вернусь. Он не возвращается. Ни через час, ни через два. Джисон мается, старается не паниковать и не надумывать, говорит себе, что Минхо просто расстроен, и ему нужно время. Время глухо отсчитывает минуты, ночь за окном размывается от снегопада, и Джисон больше не может сидеть дома. Он выбегает на улицу, накинув на себя первое, что попалось под руку. Он видит ее через несколько домов. Толпу. Безликие люди обступают что-то, мешают ему пройти. Он пробивается сквозь серую массу, поскальзывается на мокром снеге. Он все сыпется и сыпется сверху, безучастный, размывая зрение водой и солью. А потом он видит его. Одного, на снегу. Белые снежинки ложатся на почерневший снег и сгорают. Ладонь окоченела, все еще сжимая упаковку чая. Плечи уже замело снегом, Джисон падает на колени, рассеянно стряхивает снежинки. А потом поднимает взгляд на его лицо. На застывших ресницах замерли снежные хлопья. Светло-серая радужка немного выцвела. Мягкие щеки перечеркивают засохшие дорожки слез, будто падающие звезды. До дома оставалось всего пару минут. Он не успел. Джисон не должен был его отпускать. Это его вина. Это его слова в тишине квартиры заставили Минхо идти куда-то ночью в снегопад. Он сказал, что больше не хочет его видеть. Это были последние слова, которые Минхо от него услышал. Джисон закрывает глаза, задыхаясь от слез. Снег больше не покрывает руки, вокруг лишь тихонько рассыпается вечерняя песня сверчков. Минхо снова рядом, прижимает к себе, и Джисон слепо тянется к его шее, оставляя горячие соленые следы на его коже. Ее горьковатый нежный привкус все тот же. Он лихорадочно впитывает его, собирает в свои пальцы, чтобы он навсегда поселился среди ребер и никогда больше не иссяк. Он знает, что это конец. Он ведь увидел его лицо. — Прости меня, — шепчет он, боится открыть глаза и понять, что не сможет увидеть его лицо даже в последний раз. — Это я виноват. — Ты не виноват, — мягко отзывается Минхо и сжимает его за плечи. — Никто не виноват. Посмотри на меня. Джисон слушается. Осторожно открывает глаза и щурится от слепящего закатного света. Ветер за спиной Минхо гонит рябь по горящей золотом глади воды, бегут куда-то нежные розовые облака, подернутые алым ореолом. Ветви ивы мягкого серебристо-зеленого оттенка рассыпаются куполом над головой, бросают удлиняющиеся тени на воду и на лицо Минхо. Оно прямо перед ним. Свет и тени играют на его щеках и шее, путаются золотистыми лучиками в медовых волосах. Под закатом они напоминают алеющие по осени кленовые листья. Мерцающие любовью глаза похожи на отражение луны в дрожащей дымке. На вспыхивающие серебром огни фейерверков. На падающие с черного неба снежинки той бездушной ночью. Выражение бесконечной нежности размывается от соли. Джисон тянется к его лицу, водит пальцами по щекам, смахивает серебристые слезы, но пальцы тут же намокают от новых. Он молча смотрит на него и плачет. Он плачет от счастья и облегчения. Тихая улыбка похожа на все летние рассветы, что он описывал Джисону, пока он не мог видеть. Серебристые дорожки слез не похожи на те горькие, наполненные обидой, что Джисон видел во сне. Они похожи на горящие в небе созвездия, на серебристые ивовые сережки, что Джисон так любил пропускать сквозь пальцы. — Ты прекрасен, — шепчет Джисон и тоже плачет. Это конец. Он видит, как меркнут руки Минхо, как они рассыпаются светящейся пылью и растворяются. Золотые лучи закатного солнца пробиваются сквозь его тело, ломаными линиями ложатся на бледнеющие глаза, что светятся нежностью и благодарностью. — Мне кажется, я теперь понимаю, почему ива плачет, — мягко шепчет он, но его голос растворяется в шелесте листвы. — Душа моя. Джисон тянется вперед, пытается поймать рассыпающиеся черты лица, но пальцы проходят насквозь и ничего не находят. — Спасибо тебе, — задыхаясь, выдавливает он. Последними все еще горят дорожки слез на щеках, Джисон пытается поймать на палец последнюю серебристую слезу, но чувствует лишь уколы тепла на коже. — Спасибо. Я буду искать тебя. Я обязательно найду тебя снова. А потом он полностью исчезает. Исчезает тепло его тела, что еще минуту назад закутывало Джисона в свою глубину. Он долго сидит неподвижно,наблюдая, как скопление маленьких белоснежных бабочек медленно поднимается выше и рассеивается среди ивовых листьев. Ему кажется, что он видит, как блекло мерцают их яркие тельца среди листвы. Одна бабочка не летит вверх вместе со всеми, она зависает у пальца Джисона на краткий миг, будто прощаясь. Только сейчас он замечает тонкую алую нить, перевязывающую его мизинец. Она едва мерцает, но упрямо тянется вдаль, куда-то за облака, куда-то к его новой любви. Джисон большее не будет слепо ждать. Он будет видеть мир, замечать льющуюся кругом жизнь и искать. Может быть, он найдет его неожиданно, быстро, даже не успев оглянуться. Расскажет обо всем и будет терпеливо ждать, пока не увидит отражение своей любви в его глазах. Может быть, ива плачет вовсе не от горя. Может быть, она роняет слезы по новой надежде. Конец