Two worlds merging

      Особняк, стоявший на отшибе Стамбула, выглядел мрачно, обвивший фасад плющ плотно обнимал трещины старых стен, будто природа пыталась скрыть следы времени. Штукатурка, облупившаяся от ветров, дождей и времени, осыпалась под ноги, и каждый шаг по гравию казался нарушением установленного порядка. Ворота из кованого железа, украшенные резными символами, скрывали за собой пространство, где исчезали правила внешнего мира. Здесь царил только один закон — его голос, его воля, даже его молчание.       Охранники курсировали вдоль периметра дома, словно пешки в партии, которую вел один игрок. Их лица не отражали мыслей — только функцию. Пустые глаза, прямые линии губ, одинаковый шаг. Камеры на каждом углу следили, не упуская каждое движение. Даже деревья, как казалось, наклонялись не под ветром, а под тяжестью неозвученных приговоров. Тишина, царившая на участке, казалась неестественной — как будто сама природа знала, что в этом месте нельзя выделяться. Проникнуть сюда без приглашения было равносильно самоубийству.       Внутри особняка застыла тишина, похожая на могильную. Гостиная, в которой сидели двое мужчин, казалась вырезанной из другого столетия: потемневшие портреты, картины со сценами битв и восхождений, старинные часы, идущие будто вспять. Массивный камин давал слабое пламя, которое не согревало, а лишь оттеняло холод в стенах. Бронзовая люстра с пыльными хрустальными подвесками раскачивалась от сквозняка, издавая едва уловимый звон как предупреждение.       Один из мужчин — Хакан-ходжа, глава сообщества. Его звали так неофициально, с почтением и страхом. Для некоторых он был учителем, для других — идолом, чье мнение было абсолютной истиной. Лицо Хакана сочеталось с его характером, обтянутое кожей, иссохшее, будто выжженное солнцем и годами. Густые брови хранили выражение вечной суровости, а взгляд отличался тяжестью, проникающей в самую суть, и не оставлял места для лжи и неподчинения.       Напротив него сидел Адем, он словно застыл, спина прямая, холодный взгляд, но внутренне он сжимался от страха перед Хаканом. На пальцах, сжимающих подлокотники кресла, побелели костяшки пальцев, будто это могло спасти от того, что надвигалось.       — Ты знаешь, зачем ты здесь, — начал Хакан медленно, с той пугающей уверенностью, с которой палачи читают приговор, — Целых пятнадцать лет мы ждали, мы готовились, мы верили и искали. Теперь пришла пора вернуть то, что было отнято.       Адем склонил голову, повинуясь, он не мог не вспомнить ту ночь — дом, охваченный огнем, крики, чад, ослепленные лица. Тени лиц его родителей почти исчезли из памяти. Беды не отпускали их семью с самого начала: смерть старшего брата, любимого первенца и наследника рода, позже потеря главы семейства, после которой они потеряли свою власть и были вынуждены согласиться на предложение Хакана, но его младшая сестра Айлин сбежала, уничтожая их семью еще больше, а через время произошла еще одна беда, забравшая жизнь его родителей. Они погибли в пожаре. Как говорил Учитель, что их смерть — это наказание за побег дочери, ведь они не смогли дать ей достойное воспитание и поплатились своими жизнями за это. А Адем остался, чтобы исполнить их предназначение. И теперь когда они нашли Айлин спустя много лет, он вернулся, чтобы закончить начатое.       — Я помню, — прошептал он, — Я уехал, учился, работал. Я стал тем, кем вы велели мне стать. И я не забыл о моем долге, я верну ее.       Хакан подошел к окну. Шторы разошлись с легким скрипом, пропуская серое утреннее небо. Снаружи ветви деревьев гнулись под ветром, словно склонялись в поклоне.       — Айлин предала нас, отвернулась и сбежала. Ее растили, ей показывали путь, но она слишком слаба, чтобы противостоять шайтану на плече. Бесы увели ее, как дитя, поддавшееся иллюзиям, и теперь она живет среди лицемерия и грехов. У нее теперь новое имя и она превратилась в то, от чего ее учили отворачиваться. Это нельзя оставить безнаказанным, мы должны исполнить божью волю.       Адем встал, ему хотелось закричать от злости на сестру, но в горле стоял ком. Он вспоминал, как слушал проповеди, как его наказывали за сомнения, как он пытался простить сестру — и не смог. Потому что в нем было слишком много ярости. Он верил, что она предала не только их, она предала саму себя. И теперь он был готов это исправить.       — Пришло время, — тихо, почти торжественно сказал Хакан, — Родители перед смертью поручили ее нам. Истинный путь может требовать жертв. Ты вырос и тоже знаешь это. Твоя сестра должна вернуться. Хоть добровольно, хоть в цепях, но приведи ее любой ценой, Адем.       — Я верну ее. Если она не захочет — я заставлю. Словами, напоминаниями, а если и это не сработает — страхом, шантажом. Угрожая тем, кого она любит.       Хакан смотрел на него долго, словно оценивая, достаточно ли Адем сломан, чтобы быть оружием в его руках. И, наконец, он кивнул.       — Ты готов. Но будь терпелив. Она не вспомнит сразу, для начала привези ее к нам. Адем вдохнул глубже и сказал:       — Мы следим за ней уже три недели. Я знаю с кем она говорит, с кем живет, где бывает, когда и куда ездит. У нее есть ложная семья, братья. Мы знаем о ней все.       Хакан подошел и положил руку ему на плечо. Ладонь казалась тяжелой, как кандалы.       — Ты — ее якорь в этом мире, ее родная кровь. Она узнает тебя, даже через силу. Сначала — воспоминания. Затем — сомнения. Потом — подчинение. Мы отрежем ей путь назад, больше она не убежит от нас и не совершит ошибок.       Адем не отшатнулся. Он знал, что обратного пути нет и он был готов вынести приговор даже собственной сестре.       — Наш план готов, скоро она будет здесь. И я разорву ее мир на части, чтобы она не могла больше туда вернуться.       — Ты справишься. Помни, что прах отца не обретет покой, пока имя Карасой не будет очищено, — сказал Хакан, удовлетворительно кивая головой.

***

      С наступлением декабря в университете Сойсаланов началась настоящая суета. Подготовка к важному мероприятию охватила всех — от студентов до руководства факультетов. Впервые за многие годы устраивался масштабный торжественный вечер, приуроченный к сбору известных выпускников университета. Для Аси это мероприятие значило гораздо больше, чем просто университетское событие. Ей предстояло выступить с вокальным номером перед полным залом, в котором будут не только преподаватели и студенты, но и ее родители — Айше и Айтач, а также отец Алаза. Ее номер был поставлен в конец концертной программы — как кульминация вечера, и ответственность упала на нее тяжелым грузом. Все последние вечера она проводила в зале, репетируя с аккомпаниатором и оттачивая интонацию. Ее совсем не тревожил факт того, что она будет выступать перед большим количеством людей, она к этому давно привыкла. Ее тревожил тот факт, что сегодня произойдет знакомство Алаза с родителями. Он будет первым парнем, которого она представит им.       В это же время Алаз стоял у окна на третьем этаже корпуса, в котором пройдет мероприятие, и наблюдал за суетой вокруг. Его пальцы нервно постукивали по подоконнику, взгляд метался между входными воротами и окнами актового зала. Казалось, он не замечает ни зимнего солнца, ни оживленной толпы студентов внизу. Его тело будто было в состоянии ожидания: плечи напряжены, губы поджаты, на лбу едва заметная складка. Он чувствовал, как внутри нарастает тревога и легкая нервозность.       — Ты выглядишь так, будто идешь на казнь, — раздался позади голос Аси, мягкий и немного ироничный.       Алаз обернулся и, увидев ее, чуть расслабился. На ней было темно-бордовое приталенное платье, подчеркивающее фигуру, а ее кудрявые волосы были уложены красивыми волнами.       — А ты выглядишь очень красиво, — пробормотал он, — Но, возможно, ты не так уж и не права, все-таки не каждый день знакомлюсь с родителями своей девушки.       — Ну, учитывая твою склонность драматизировать, — Аси подошла ближе и кончиками пальцев провела по его воротнику, — ты ещё легко отделался. Я, например, волнуюсь не меньше тебя. Мама тоже нервничает, отец слишком насторожен. А твой отец как? Ты предупредил его?       Он усмехнулся и опустил глаза:       — Конечно предупредил, но он вполне спокоен. Быть всегда спокойным и готовым ко всему – это в стиле Серхана Такладжы.       Спускаясь по широкой лестнице в главный холл, они на секунду замерли. Просторное помещение наполняли десятки голосов и среди множества лиц Аси тут же заметила своих родителей. Айше — в синем платье, ее лицо украшала сдержанная улыбка. Аси вдруг почувствовала, как от улыбки мамы ей стало спокойнее, а затем перевела взгляд на отца. Айтач — высокий, с прямой спиной, с острым, внимательным взглядом и в сером костюме. С виду строгий, но как только он увидел дочь, его глаза потеплели, а на лице появилась улыбка.       — Мам, пап! — позвала Аси, подхватив Алаза под руку.       Айше первой шагнула к дочери, обняла ее, едва не уронив сумочку с плеча, и зашептала что-то ласковое на ухо. Айтач подошел следом, обнял и положил руку на плечо дочери в знак поддержки.       — Хочу вас познакомить, это… — Аси на секунду замялась, взгляд ее метнулся к Алазу. Сердце сделало крошечный скачок, а кожа покрылась мурашками от осознания важности этого момента, — Алаз, человек, который появился в моей жизни неожиданно, но стал ее неотъемлемой частью. А это мои родители, Айше и Айтач Кая.       Алаз сделал полшага вперед и протянул руку:       — Очень приятно познакомиться, господин и госпожа Кая.       — Мы тоже рады, — с легкой любезной улыбкой ответила Айше, принимая рукопожатие, — Аси так долго и тщательно скрывала тебя от нас, что мы уже начали сомневаться в твоем существовании. Но я рада, что мы наконец-то можем познакомиться лично.       Пришла очередь Айтача жать руку, их рукопожатие длилось всего несколько секунд, но Алазу казалось, что его пронизывающий взгляд изучал его целую вечность.       — Ты знаком с моей дочерью всего несколько месяцев? И за это время стал для нее таким важным? — сухо уточнил он, с легким прищуром.       — Да, господин Айтач, — сдержанно ответил Алаз, — Как-то сразу получилось найти общий язык. Иногда с кем-то это просто происходит — будто ты уже знал этого человека раньше.       — Быстро — не всегда значит прочно, — пробормотал Айтач, но без недоброжелательности.       И в этот момент, словно по таймингу судьбы, к ним подошел мужчина с чарующей уверенностью в каждом шаге и ослепительной улыбкой. Высокий, широкоплечий, в дорогом выглаженном костюме и выразительными чертами лица. Он остановился возле Алаза и похлопал его по плечу. Его взгляд тут же скользнул по лицам и задержался на Аси.       — Аси, познакомься, — сказал Алаз, сделав шаг ближе и слегка коснувшись талии Аси, — Это мой отец Серхан Такладжы. Отец, а это Аси, та девушка, о которой ты, наверное, слышал больше, чем хотел.       — Так вот ты какая, — произнес он, с интересом и теплом разглядывая её лицо, — Рад, наконец, познакомиться.       Аси смущённо улыбнулась и протянула руку:       — Очень приятно, господин Серхан.       — Поверь, это мне очень приятно, — с легким поклоном ответил он, а затем повернулся к Айше и Айтачу.       На мгновение повисла пауза, прежде чем Аси, собравшись с мыслями, повернулась к родителям:       — А это мои родители, Айше и Айтач Кая.       Айше сдержанно улыбнулась:       — Приятно познакомиться, господин Серхан.       — Просто Серхан, прошу. Нам ни к чему лишние формальности.       Айтач не спешил с ответом, но в конце концов кивнул, протягивая руку:       — Айтач Кая.       — Серхан Такладжы, — пожал он руку в ответ, взгляд его при этом оставался внимательным и вежливо сдержанным.       На некоторое время повисло молчание. Айше чуть приподняла бровь, но сдержалась от комментариев, лишь взглянув на Айтача. Тот скрестил руки на груди, слегка наклонив голову, словно изучая Серхана. Мужчина, в свою очередь, слегка прищурился, не теряя улыбки, но в его взгляде сквозила осторожность. Их молчание прервалось, когда Серхан засмеялся.       — Вы все какие-то напряженные, нам стоит или выпить, или разойтись по разным углам, — Алаз уже открыл рот, чтобы что-то вставить, но Серхан поднял ладонь, останавливая сына, и с артистичным жестом расстегнул пиджак, доставая серебряную флягу, — Я предпочитаю первый вариант и именно поэтому всегда ношу с собой это. Господин Айтач, а вы что скажете?       — Предпочитаю первый вариант, — сказал Айтач, переводя взгляд на жену, — Конечно, с позволения жены.       — Вставай в очередь, — усмехнулась Айше, — С молодости не перевариваю вычурные сборища. Надо как-то пережить этот вечер.       Они втроем засмеялись так легко и по-настоящему искренне. Смех стал спасительной ниточкой, которая потянулась между семьями. Аси и Алаз замерли и молча наблюдали за родителями, которые смеялись над очередной шуткой Серхана. Алаз наклонился к уху Аси и прошептал так, чтобы никто не услышал:       — Видишь, а мы переживали, еще несколько минут и наши отцы забудут где находятся.       — Ты прав, но нам уже надо идти, — с облегчением выдохнула Аси, — Пойдёмте в зал. Мероприятие вот-вот начнётся, — уже громче обратилась к ним Аси.       По дороге в актовый зал Алаз склонился к ней:       — Если они начнут говорить о политике или бизнесе, я просто исчезну под ближайшим креслом.       — Учитывая твою гибкость, у тебя это может получиться, — прошептала она в ответ и они оба рассмеялись.       Когда они вошли в зал, он уже был почти заполнен. В воздухе витал аромат живых цветов и праздничного возбуждения. На сцене стояли микрофоны, их блестящие корпуса ловили свет и отражали его на бархатный занавес, окрашенный в глубокий вишневый оттенок. Ряды кресел постепенно заполнялись, гости разговаривали вполголоса, кто-то смеялся, кто-то махал знакомым. Звук шагов по полированному полу и приглушенные голоса создавали ощущение предвкушения. Все в зале дышало ожиданием чего-то значительного, чего-то, что должно было случиться совсем скоро. В первом ряду были зарезервированы места для почетных гостей и членов семей участников. Серхан, Айше и Айтач заняли места рядом, а Аси, под предлогом подготовки к выступлению, незаметно исчезла за кулисами.       Алаз остался в зале, но все время чувствовал, как его сердце бьется все быстрее. Он знал как Аси переживает и всеми силами поддерживал ее эти дни, уверяя, что она справится. Вне зависимости от того, как она выступит, он все равно гордился ею. Зал медленно погружался в тишину, свет начал гаснуть. За кулисами Аси глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в пальцах. На сцену вышел ведущий, и вечер, к которому они так долго готовились, наконец, начался. Во время концерта она поправляла ткань платья, провела ладонью по животу — как будто пыталась пригладить тревогу, прежде чем шагнуть на сцену.       Музыка звучала одна за другой — вокалисты, инструменталисты, театральные миниатюры. Зал то аплодировал, то замирал. Алаз наблюдал за происходящим рассеянно, его мысли были где-то рядом с закулисьем. Он все чаще бросал взгляды на родителей. И в какой-то момент заметил, как Айтач слегка наклонился к Серхану и что-то ему сказал. Тот ответил коротко, почти не глядя. Но затем они оба обменялись еще несколькими фразами, которые уже не выглядели случайными. Напряжение между ними, казалось, ослабло, а вскоре совсем исчезло. Алаз напрягся, стараясь уловить хоть каплю их разговора, но увидев улыбку на лице отца позволил себе расслабиться. Наконец, ведущий вышел вновь, торжественно объявляя долгожданное выступление:       — И в завершение нашего вечера — выступление студентки факультета музыкальных искусств, — он сделал паузу, — Аси Кая.       Аплодисменты прокатились волной, и в свете прожекторов на сцене появилась она. Аси вышла неторопливо, но уверенно, подошла к микрофону и на секунду замерла. Глаза скользнули по залу и вдруг остановились. Там, в первом ряду, чуть сбоку, сидел Алаз. Он, казалось, замер вместе с ней в ожидании и только смотрел на нее с той особенной улыбкой, от которой у нее всегда сжималось сердце. Она поймала его влюбленный и восхищенный взгляд, задерживаясь. Не было больше зала, ни гостей, ни света — только он. Его спокойствие, его теплая тень на фоне сумрака зала. Она сделала вдох и ее губы дрогнули в почти невидимой улыбке, а затем начала петь.       Для всех. Но в первую очередь — для него.       Когда последние аккорды стихли, зал на секунду замер, словно никто не смел нарушить тишину, оставшуюся после ее голоса. Затем зал взорвался оглушительными аплодисментами, Аси поклонилась, чуть опустив глаза, и плавно, отойдя от микрофона, не спеша скрылась за кулисами.       За сценой ее тут же окружили другие участники выступления. Все они радовались, что справились и представили свои факультеты в лучшем виде.       Аси, раздвинув кулисы, обогнула закулисное пространство, миновала лестницу, и с затаенным волнением направилась к коридору, ведущему к зрительской части. Проходя мимо теплого света прожекторов и мягкого шелеста ткани, она почувствовала, как адреналин покидает ее тело, оставляя после себя уязвимую легкость. Так было после каждого выступления, даже в маленьком баре у Рюзгара.       Алаз стоял у колонны, будто ждал ее именно здесь — в тишине, в одиночестве, чуть отстраненный от толпы. Его поза казалась расслабленной, но глаза выдавали легкое волнение. Когда он увидел ее, его плечи дрогнули, он выпрямился и сделал шаг вперед.       — И чего ты переживала? — с улыбкой спросил он, после чего шагнул ближе и заключил её в объятия, — Я же тебе говорил, что все будет отлично!       Аси прижалась лбом к его плечу, вдохнула его запах, этот знакомый и такой успокаивающий аромат. Она дрожала — от волнения, от счастья, от того, что он рядом.       — Я смотрела только на тебя, — прошептала она, слова будто сами соскользнули с губ.       — Я знаю, — его голос прозвучал почти шепотом, — И я чувствовал каждую ноту. Это было невероятно.       Он наклонился ближе, их взгляды зацепились, будто скрепляя что-то невидимое и важное. Их губы встретились — уверенно, ведь каждый из них чувствовал друг друга. В этом поцелуе не было спешки, только нежность, дрожащая от внутреннего волнения. Его ладонь скользнула к ее щеке, она крепче прижалась к нему, чувствуя, как тают остатки напряжения в ее теле. Все вокруг исчезло, осталась только тишина, в которой пульсировали их сердца. Когда они разомкнули губы, все еще не отдаляясь, она тихо выдохнула, а он коснулся своим лбом ее лба.       — Я никогда еще не испытывала таких чувств, — прошептала она, не открывая глаз.       — И больше ни к кому не испытаешь, — ответил он, — Это магия Алаза Сойсалана. Аси рассмеялась и еще раз поцеловала его.       Позже, когда зал начал понемногу пустеть, а в фойе уже разносились запахи горячего вина, цитрусов и карамели, Аси и Алаз искали глазами родителей и, заметив их у выхода из зала, направились к ним. С ними стоял Серхан, что-то обсуждая с Айтачем.       — Это было потрясающе, дочка, — первой заговорила Айше, когда Аси подошла ближе. Её голос дрожал от эмоций, — Я горжусь тобой.       — Ты заставила зал замереть, — добавил Айтач.       Серхан чуть наклонил голову, взглянув на Аси:       — Честно говоря, я теперь уверен, что ты поешь моему сыну колыбельные, поэтому он подозрительно спокоен, — пошутил Серхан с легкой усмешкой, переведя взгляд на Алаза.       Аси растерянно засмеялась и слегка кивнула, глядя то на одного, то на другого. И в этот момент она неожиданно вспомнила вечер из детства: ей было примерно одиннадцать. Это был зимний вечер, когда улицы покрывались легким инеем, окна затягивались тонким паром, а дома витала праздничная предновогодняя атмосфера. Она стояла в гостиной, босиком на теплом, мягком ковре, в пижаме с медвежатами и с косичками, которые все время сползали с плеч.       Музыка звучала из папиной колонки на столике возле дивана, и вдруг — не запланировано, без просьбы — она начала петь. Ее голос был еще детским, звонким, но в нем уже угадывались те интонации, что сейчас заставили целый зал замереть. Айше сидела в кресле, вязание застыло в ее руках, а Айтач отложил газету и, не перебивая, слушал. Их взгляды скрестились где-то поверх ее головы — удивленные, тронутые. Когда песня закончилась, на миг повисла тишина. Потом мама всплеснула руками, подбежала и прижала ее к себе, а отец тихо, почти шепотом, произнес: «Этот голос покорит мир». Эти слова она тогда запомнила. Не поняла до конца, но запомнила.       С тех пор прошло много лет, и она пела много раз — на школьных праздниках, в репетиционных залах, в пустых комнатах с хорошей акустикой. Но память о том моменте жила отдельно — как светлячок в банке, спрятанной на самой дальней полке сердца. И вот теперь он вспыхнул снова — ярко, тепло, неожиданно и наполнил ее целиком.       И когда она снова посмотрела на лица родителей и Серхана, вспышка воспоминания еще не угасла в ее памяти. Было в этом моменте что-то до боли родное, что-то, что связывало настоящее с тем далеким вечером, где она впервые осознала силу своего голоса — и любовь, с которой ее слушали.       — Серхан, а чем вы занимаетесь? — спросила Айше, переводя взгляд с Аси на Серхана, все еще стараясь понять какой он.       — Знаете, то тут, то там, занятий хватает, — с иронией отозвался Серхан. — Шучу. У меня бизнес в Анкаре, иногда приезжаю в Стамбул в командировки, но чаще эти командировки просто повод увидеть детей. Они же не хотят приезжать к отцу.       Алаз смутился, отвел взгляд и фыркнул:       — Это неправда. Просто ты зовешь меня тогда, когда у меня завал с делами.       — Бедный какой. Не знал, что нынешние студенты такие занятые. Учту, сынок, учту, — театрально вздохнул Серхан, — Это у меня, значит, сплошные прогулки и кофе на террасе.       — Вы как школьники, честное слово, — рассмеялась Айше, бросив теплый взгляд на них, — Но это очень мило.       — Я бы сказал, что это о многом говорит, — вставил Айтач, хмыкнув, — Сейчас редко увидишь, чтобы отец с сыном могли так легко разговаривать.       — А у нас и не бывает сложностей, — серьезно сказал Алаз, — Только сарказм, ирония и вечные разговоры.       Серхан кивнул:       — Правда. Он упрямый, как его мать. Но это к лучшему, я горжусь его упрямством.       — Хорошо, что не сказал «как отец», — усмехнулся Алаз.       Аси слушала, почти не вмешиваясь, и в уголках ее губ тлела улыбка. Между этими двумя чувствовалась связь, настоящая, пусть и обернутая в иронию. И впервые она видела Алаза таким счастливым, когда он находился рядом с кем-то из семьи.       — Все, Алаз, хватит цирк разводить. Дай взрослым поговорить. А вы чем занимаетесь, Айтач?       — У нас небольшая сеть отелей по стране, методом проб и ошибок нашли любимое дело.       — Думаю, вы преуменьшаете свои успехи.       — Я могу рассказать вам намного больше, — Айтач с легкой усмешкой ответил, — Но было бы хорошо, если бы мы все встретились в более спокойной обстановке. Например, в воскресенье у нас дома.       Айше кивнула, ее голос звучал мягко и тепло:       — Посидим без лишней суеты, в простой семейной обстановке.       Серхан бросил взгляд на сына, затем на Аси, на его лице засияла гордая улыбка и он кивнул Айше.       — Конечно, — сказал он, — А этих звать будем? — Серхан указал на Алаза и Аси, — Что-то они совсем тихие.       — Мы бы хотели домой уехать, — бросив взгляд на Аси, ответил Алаз — Аси устала, волновалась весь вечер.       — Да ну, — усмехнулся Серхан, — Это вы просто сбежать поскорее хотите.       — Может быть, — сказала Аси, улыбнувшись ему чуть шире, — Но мы приедем в воскресенье.       Айше подошла к дочери и обняла ее.       — Ты большая молодец, дочка, — прошептала она ей на ухо, — Я так горжусь тобой.       Аси чуть крепче сжала мамину руку в ответ, кивнула с благодарностью.       — Алаз, было приятно познакомиться, — сказал Айтач, пожимая руку парню.       — Взаимно, господин Айтач, — коротко ответил Алаз, опустив взгляд, но улыбнувшись. Серхан окинул их обоих внимательным взглядом, потом неожиданно широко раскинул руки.       — Ну что ж, вечер удался. Берегите друг друга, не забывайте о родителях, хорошо учитесь и все такое, — сказал он, — а если что, я на связи. До встречи.       — Постараемся, до встречи, отец, — усмехнулся Алаз.       Когда они вышли на крыльцо, ночь уже обняла город. Аси посмотрела на Алаза, он — на неё. Их пальцы переплелись, и мост, о котором они не смели даже мечтать, начал складываться под их ногами.       Возможно, впереди их ждали новые испытания, возможно, прошлое еще не сказало своего последнего слова. Но сейчас, в этом мгновении, они чувствовали одно — вместе им было легче даже дышать.       В машине они почти не говорили. Аси сидела, подогнув под себя ноги, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Свет от фар редких машин мелькал по ее лицу — мягко, мимолетно, как воспоминания, от которых не хотелось отказываться, но и не было сил вспоминать. Время от времени она проводила взглядом по витринам, по силуэтам случайных прохожих, но мысли оставались где-то далеко.       Алаз держал руль одной рукой, другой касался ее колена, просто чтобы она знала: он рядом. Он смотрел на дорогу, но краем глаза чувствовал каждый ее вдох.       Они ехали сквозь ночной город, который завораживал своей красотой. Свет фонарей струился по стеклу, создавая блики на приборной панели. Аси повернулась к нему на одном из светофоров, чуть-чуть — не за словами, а просто, чтобы увидеть его профиль. Он уловил ее взгляд, улыбнулся и взял ее за руку.       Подъезд встретил их тишиной, прохладным воздухом и ярким светом. Они молча вошли в лифт, и когда двери за ними закрылись, наступила та самая тишина, в которой слышно даже биение сердец. Аси прижалась к холодной стенке кабины, ее плечи опустились от усталости, но глаза оставались ясными. Алаз встал напротив, не сводя с нее взгляда.       Механизм слабо зашумел, лифт начал двигаться вверх. Аси посмотрела на него, и их взгляды встретились. Он подошел ближе, едва дотрагиваясь до ее пальцев, а затем осторожно провел ладонью по ее талии, притянув ближе.       Они не целовались — только смотрели друг на друга в притихшем лифте, полном отражений и ожидания. И в этом взгляде было больше близости, чем в любом прикосновении. Лифт звякнул, сигнализируя об остановке, и двери открылись. Аси не сразу двинулась с места.       — Пойдем, — мягко сказал Алаз, касаясь ее ладони, — Уже почти дома.       Дверь мягко закрылась за их спинами, оставляя их в тишине и покое квартиры. Легкий полумрак квартиры, приглушенный свет над кухонной стойкой и слабый аромат жасмина от свечи, оставленной кем-то из них утром, создавали ощущение другого измерения — медленного, теплого, почти нереального.       Аси скинула туфли, с легким облегчением ступив босыми ногами на прохладный пол, и устало прислонилась к стене, прикрыв глаза. Она глубоко вдохнула, потом выдохнула, как будто только теперь позволила себе выдохнуть по-настоящему.       — Как будто прошла марафон, — прошептала она, едва слышно, с полуулыбкой, проходя в спальню.       Алаз подошел к ней со спины, не говоря ни слова, и провел пальцами вдоль ее руки, от локтя до запястья. Его прикосновение было легким, почти невесомым, как ветер, пробегающий по траве.       — Все прошло идеально, — его голос звучал так тихо, чувствуя, что говорить громко — кощунство. Он не хотел разрушить магию этого момента.       Он медленно скользнул руками к ее спине и остановился на молнии платья. Пальцы, чуть прохладные, коснулись кожи у основания шеи. Аси едва заметно вздрогнула, не от холода, а от близости. Ее дыхание стало тяжелее, и она прикрыла глаза.       — Помочь? — от звука его томного голоса по спине Аси пробежали мурашки предвкушения. Нежная кожа, опаленная его глубоким дыханием, загорелась огнем нарастающего возбуждения.       Аси кивнула, не оборачиваясь. Слова в этот момент были не нужны, их движения уже говорили громче любых признаний в любви. Расстегивание молнии прозвучало почти неприлично громко в тишине и платье лениво соскользнуло с плеч, открывая изящную линию ключиц и гладкую спину, словно приглашение, написанное кожей.       Алаз подошел ближе, без колебаний. Его ладони уверенно скользнули по ее талии, касаясь кожи с решимостью человека, который больше не собирался сдерживаться. Он наклонился и его губы нашли ее плечо — поцелуй был не мягким, не робким, а полным власти и желания.       Второй — ближе к лопатке, горячий, настойчивый, он ощущал, как под его губами замирает ее дыхание. Аси выгнулась навстречу, подталкивала его ближе.       Третий — между лопатками, медленный, с нажимом, будто он хотел оставить в этом месте свой след. Он целовал ее так, как еще никого до этого, с жадной нежностью, в которой звучала неустанная потребность чувствовать и прикасаться.       Аси выдохнула, ее плечи дрогнули от нарастающего жара между ними. Она резко повернулась, ее взгляд пронзал, глаза горели и все в ее движении кричало об усиливающемся возбуждении.       — Ты даже не представляешь, как сильно я наслаждаюсь каждой минутой, проведенной рядом с тобой, Алаз.       Он провел рукой по ее щеке, отодвинул прядь волос за ухо. Его пальцы задержались у виска, словно хотели прочитать мысли.       — У нас впереди много минут, которые мы проведем только вдвоем, — тихо сказал он.       Она сняла платье до конца, позволяя ему мягко соскользнуть на пол, и осталась в тонком белье, не отводя взгляда. Ее сексуальность была манящей, не кричащей, она исходила из каждого движения, из изгиба бедра, из медленного, уверенного вдоха. В ее теле не было ни грамма смущения, только мягкая, гипнотическая уверенность девушки, которая знает, чего ей хочется. Его.       — Будешь стоять и смотреть, или все-таки сделаешь что-нибудь? — прошептала она с дерзкой улыбкой, бросая голосом вызов.       Он не медлил. Он поймал ее губы в поцелуй, который начался с нетерпения и закончился нежностью, губы касались, впивались, искали. Его руки притянули ее ближе, будто он хотел вобрать ее в себя, впитать, не отпускать больше ни на секунду. Их тела говорили громче слов, и в этих прикосновениях, в этом дыхании, в каждом взгляде было так много страсти, любви и безумного желания принадлежать друг другу.

***

      Утро наступило медленно, как будто и оно боялось разрушить воспоминания ночи. Солнечные лучи пробивались сквозь полупрозрачные шторы, рисуя на стенах размытые, золотистые узоры. В комнате стояла тишина, едва нарушаемая дыханием. Все вокруг казалось будто накрытым невидимой вуалью — спокойствием, которое бывает только после долгой бури.       Аси лежала, прижавшись щекой к его груди, ее рука лениво покоилась на его боку. Алаз еще не открыл глаза, но уже не спал, просто лежал, вдыхая аромат ее волос и ощущая легкий вес ее тела рядом. Его пальцы бесцельно гладили ее спину, будто не хотели отрываться от ее нежной кожи. В этих движениях была трепетность и признание в любви, которое не нужно было произносить вслух.       — Ты не ворочилась всю ночь, — прошептал Алаз, не открывая глаз, — это приятно удивляет.       — Значит, уже есть прогресс.       Она приподнялась на локте, ее волосы упали ему на грудь, щекоча кожу. Он провел по ним рукой, медленно и задумчиво. Ее голос был мягким, утренним, еще не до конца проснувшимся:       — Мне нужна твоя помощь в очень важном деле, — проговорила она, глядя на него с ленивой, полуулыбкой.       — Что случилось? — Алаз обеспокоено сел, вглядываясь в ее лицо.       — Я терпеть не могу ездить по магазинам, но мне очень надо купить что-нибудь из одежды. Мне нужна группа поддержки. Поедешь со мной?       — Я уже думал, что что-то случилось, — облегченно выдохнул он, — Конечно, но предупреждаю сразу: я тот еще спутник для шопинга. Буду ныть, проситься на кофе и делать вид, что все тебе идет.       — Идеально, — она мягко провела пальцами по его щеке, — Мне этого хватит.       Он поймал ее руку и поцеловал в ладонь, задерживая губы на ее коже чуть дольше, чем нужно.       — Тогда договорились. Но я все равно должен получить достаточное количество мотивации, чтобы преодолеть предстоящий трудный день.       И он набросился на нее с голодным поцелуем, таким внезапным, жадным, словно он больше не мог сдерживаться ни секунды. Их тела слились в вихре страсти, и все вокруг исчезло: стены, время, мысли. Были только руки, губы, дыхание и желание, что зрело под кожей. Они тонули друг в друге, снова и снова открывая новые грани близости, будто не могли насытиться.       В какой-то момент все утихло. Осталось безмолвие — не пустое, а наполненное чувствами. Она лежала у него на груди, пальцем рисуя круги на его коже, он перебирал ее волосы, все еще дыша тяжело, будто в нем кипел огонь, хоть снаружи уже царил покой.       А потом — почти буднично, как будто нечто священное растворилось в самом обычном утре — они встали. Он пошел на кухню, она нашла его футболку, отвоевала ее с игривым упорством и натянула на себя. Футболка была слишком велика, с завязанным узлом на талии, но такая «своя», хранящая его тепло и запах.       Он стоял у плиты с растрепанными волосами, спиной к ней, а она села на табурет, закинув ногу на ногу.       Кофе наливался в кружки с тихим шипением, воздух постепенно насыщался ароматом завтрака. Иногда они перекидывались ленивыми фразами — короткими, обволакивающими, с улыбкой в голосе. Но больше говорили прикосновениями: мимолетное касание пальцев, легкое поглаживание по спине, поцелуй в висок, когда она проходила мимо.       Они все еще держались друг за друга — ни руками, ни словами, а чем-то гораздо большим. Как будто даже время решило притормозить, давая им возможность подольше оставаться в этом утре, в этом тепле, в этом «мы».

***

      Очередной модный магазин, название которого Алаз бы в жизни не смог произнести, произвел приятное впечатление, в отличие от некоторых других, где ему доводилось бывать. Светло, просторно, легкая музыка не раздражала слух, а будто специально была подобрана для замедления темпа жизни. На витринах лежали кашемировые пледы, стояли стеклянные вазы, все дышало аккуратной роскошью. Аси двигалась между рядами вешалок с легкой грацией, перебирая ткань, скользя пальцами по шелку, хлопку, трикотажу. Ее взгляд был вдумчив, сосредоточен, будто она искала не просто одежду, а что-то, что скажет о ее новом «я» без слов. Но ее сосредоточенность каждый раз рассеивалась, стоило Алазу в очередной раз пошутить или заныть от усталости.       Он иногда шел за ней, но чаще усаживался на мягкий диван в углу. Время от времени помогал с выбором цвета или фасона, хотя все это вызывало у него легкую растерянность. Он больше наблюдал за ней, чем за вещами: за тем, как она трогает ткань, как нахмуривает брови, как улыбается, если что-то действительно нравится. Его любимым занятием было изучать ее черты лица. Алаз знал, что у нее засияют глаза, когда ей что-то понравится, или она нахмурит брови, убрав на место неподходящую вещь.       — А если вот это, может к родителям в нем поехать, что думаешь? — спросила она, показывая черное платье на тонких бретелях.       — Красиво. Очень. Но я бы хотел увидеть на тебе, — сказал он, склоняя голову в сторону примерочной, — или, если честно, совсем без него. Но я вроде как должен быть серьезным, да?       Аси закатила глаза, но рассмеялась.       Через пару минут она появилась снова, на этот раз с чем-то странным: платье в цветочек, явно из другого времени.       — Мне кажется, перебор, а ты что скажешь? — усмехнулась она, обернувшись через плечо.       — Если мы внезапно окажемся на деревенской ярмарке 1996 года, ты точно выиграешь конкурс на лучший наряд, — он сделал серьезное лицо, — Это платье надо сжечь, а не продавать.       Она рассмеялась и скрылась обратно за шторкой примерочной, а он, довольный, откинулся на спинку дивана, зная, что сегодняшний день будет долгим, но определенно незабываемым. Прошло несколько минут. Он смотрел в сторону примерочной, а затем оглянулся осмотреть магазин на количество посетителей. В груди нарастало легкое волнение и предвкушение. Алаз поднялся со своего места и пошел в сторону примерочной, а затем решительно отодвинул штору и вошел внутрь, не спрашивая разрешения.       — Ты с ума сошел? — Аси развернулась к нему, держа в руках платье. Ее голос был тихим, но строгим, — Ты что тут забыл?       — Тебя, — прошептал он, делая шаг ближе, — Ты же знаешь, что мне нравятся рискованные шаги.       — Алаз, — она отступила на полшага, но неуверенно, — А если кто-то увидит? Мы не можем…       — Можем, — перебил он и в следующий миг накрыл ее губы поцелуем, прежде чем она успела договорить.       Это был не мягкий, не осторожный поцелуй — он ворвался, как порыв ветра, сбивая с ног и оставляя только одно желание: замолчать, забыть обо всем, раствориться в нем. Он целовал ее с такой жадностью, будто это было единственное, что держит его в этом мире. Это был поцелуй — утверждение: «мы здесь, мы сейчас, и плевать, что будет потом».       Она сначала чуть отшатнулась, порывисто вдохнув, будто хотела что-то сказать — может, напомнить, где они. Но вместо этого ее пальцы уже скользнули по его затылку, зарываясь в волосы, а тело само собой потянулось к нему. Она уступила не потому, что сдалась, а потому, что захотела этого — нагло, отчаянно, по-настоящему.       Ее дыхание стало прерывистым, разум затуманился, зрачки расширились и губы чуть приоткрылись, когда он скользнул поцелуями по щеке к шее, к ключице. Его губы оставляли за собой не просто прикосновения, а ожоги — жгучие и пульсирующие где-то глубоко под кожей.       Примерочная оказалась тесной, в ней стоял запах ее духов и новой ткани. Все казалось сжато до предела — пространство, время, чувства. Когда он оторвался от ее кожи, она застыла, не в силах заговорить.       — Помочь застегнуть? — прошептал он на ухо.       Аси кивнула и повернулась спиной к нему, надевая платье. Он подошел ближе, медленно провел пальцами по ее спине, застегивая молнию на платье. Его движения были медленными, почти церемониальными, словно он завязывал узел, который не хотел отпускать. Когда его рука оказалась у основания шеи, он не отдернул ее. Аси обернулась и между ними не осталось воздуха.       Он снова поцеловал ее — медленно, уверенно, впиваясь в этот момент. Она ответила так же, с тем же желанием, которое они не могли насытить.       Поцелуй стал глубже, длиннее, с намеком на невозможность отпустить. Его ладони легли на ее талию, а ее пальцы зарылись в его волосы. Одежда, примерочная, магазин — все исчезло. Осталось только тепло тел и тихое дыхание, в которое они оба сорвались, как в спасение.       Наконец, она отстранилась — слегка, чтобы вдохнуть, ее лоб коснулся его.       — Мы тут вообще-то выбираем вещи, — прошептала она и в ее голосе прозвучал смех.       — Я выбрал, — отозвался он, снова касаясь ее губ губами, — Мне нравится это платье.       Она кивнула, не споря. Потому что тоже выбрала. Его.