Кто бы мог поверить!

      2005 год       Себя я помню лет с пяти. Наверное, это немного странно, ведь мои дети и о первых своих годах в Хогвартсе расскажут немного. Может быть, такая хорошая память связана с детским желанием остаться в счастливом времени на подольше, не знаю.       Однако в раннем детстве моя семья и правда была дружной и веселой. По крайней мере, я так помню. А еще она была большой, пусть у меня и не было родных братьев или сестер. Их мне заменили дети родительских друзей.       Было очень здорово дружить со столькими людьми одновременно — иногда в наш дом заглядывал дядя Рон с сыном, Джоном. Он был очень милым, так забавно смущался на самые простые комплименты, но при этом первым бросался в авантюры и тянул за собой нас. Хотя, буду честна, зачастую мы делали это вместе. А остальные лишь поддерживали идею и получали наказания вместе с нами, если вдруг что-то шло не так.       Сын дяди Драко, Скорпиус, всегда был согласен на все, что мы предлагали, пусть сам и не рвался вперед. Правда, порой мне казалось, что далеко не все наши приключения ему приходились по душе. Взять тот же побег в Косом Переулке, где мы все вместе гуляли с родителями.       Я сказала, что очень жарко и хочется мороженого, а Джон предложил не дожидаться родителей и быстро сбегать купить. Скорпиус, явно нехотя, потому что расстраивать родителей он не любил, согласился. Когда перепуганные мама с папой нашли нас, мирно сидящих на ступеньках какого-то магазина недалеко от кафе Фортескью, расплакался и заявил, что с самого начала считал это плохой идеей.       Обиженную мордашку Джона, которого Скорпиус решил не прикрывать, я помню до сих пор. Как и устроенный нашими родителями переполох в Переулке, впрочем.       Именно после этого случая папа решил, что нам в компанию нужен кто-то постарше, кто бы следил за нами. Обещание было преведено в действие очень быстро: уже через две недели в гости к нам пришла тетя Андромеда со смутно знакомым мальчиком. Хотя, казалось бы, такую необычную внешность трудно забыть.       У него были неествественно-синие волосы, ярко-фиолетовые глаза и бледная, как мел, кожа. Одна его бровь была серовато-зеленой, в оранжевую полоску, а другая — иссиня черной. Иногда мальчик приподнимал яркую бровь, и лицо его приобретало совсем уж сумасшедшее выражение. Тогда я решила, что в мой дом пришел сын Безумного Шляпника.       Вежливо поздоровавшись с тетей и мальчиком, я все же не утерпела:       — А почему у тебя волосы синие? — этот вопрос показался мне самым невинным.       Кашлянув, он немного робко посмотрел на тетю, а после пожал плечами и тихо ответил:       — Я метаморф.       — Мета-что?       — Метаморф. Могу внешность менять.       — На какую захочешь? — поверить в такое было несложно, ведь мама не раз показывала разное волшебство, правда, метаморфом себя не называла.       Вместо ответа мальчик просто улыбнулся и… Стал моей почти точной копией!       Правда, его одежда теперь висела на нем, или ней, мешком, а сам он, сделав шаг и чуть крутанувшись, вдруг споткнулся и с негромким вскриком полетел на ковер. Тетя бросилась к нему, пытаясь подхватить, но папа успел первым — мальчик завис над полом, а после мягко опустился на него. Смущенно улыбнувшись, он вновь стал собой, только волосы теперь были розового цвета, а один глаз стал лиловым.       — Кру-у-уто! — подскочив к нему, я завертелась вокруг, осторожно потрогала волосы, даже приподняла несколько прядей, пока меня не одернул папа.       — Селли, это невежливо. Так лезть к незнакомому человеку нельзя, — папа не выглядел рассерженным, даже как будто смеялся про себя, но я послушно потупилась.       — Ну, мы ведь знакомы, так что ничего страшного, — мальчик потянулся к волосам, лохматя их точно так же, как любил делать папа, и улыбнулся.       — Сели вряд ли тебя помнит, — тетя покачала головой.       Недоуменно переведя взгляд с родителей на тетю, а после на вмиг погрустневшего мальчика, что так и не встал с пола, я решительно шагнула к нему и протянула руку:       — Селена Поттер! А тебя как зовут?       — Тедди. Тедди Люпин, — он осторожно пожал руку и чуть охнул, когда я попыталась помочь ему подняться, — Спасибо, Селена.       — Не за что! — я весело улыбнулась, и все же задала крутившийся на языке вопрос, — А ты когда мной стал, превратился в меня полностью?       Взрослые неожиданно закашлялись, старательно отводя от нас взгляды, а мама вообще прикрыла глаза рукой, что-то беззвучно шепча.       — Так, дети, — прокашлявшись, начал папа, — Нам с тетей Медой и мамой поговорить надо, поиграйте пока лучше в комнате, а после позовем вас на пирог.       — Яблочный?! — тут же обернулась я и, дождавшись маминого кивка, радостно вскрикнула, — Все, нас тут нет, говорите скорее и зовите! — с этими словами я схватила ничего не понимающего мальчика за руку и потянула в игровую.       По лестнице мы взбежали быстро и, втолкнув Тедди в комнату, я плотно закрыла дверь. Прислушалась. Убедившись, что родители и тетя ушли, смеясь, вернулась к Люпину, выдохнула.       — Ну что ж, пирог мы получим!       Все это время молчавший Тедди тихо фыркнул, и я тот час же спохватилась.       — Точно! Ты же так и не ответил!       Усмешка сползла с его лица и он удивленно уставился на меня.       — Ты о чем?       — О превращении, конечно! — громко хлопнув в ладоши, я направилась к маленькому диванчику и рухнула на него.       — Ты не рассказал, полностью ли ты в другого человека превращаешься.       Неловко потоптавшись на месте, Тедди сел на пушистый ковер и поджал ноги к груди.       — Ну, я могу превратиться в то, что вижу и знаю, — он пожал плечами, явно не уверенный, это ли я спрашивала.       — Ага, то есть, у тебя не было родинки, как у меня?       — Н-наверно?       Я понурилась — мне уже виделось, как мы вместе, абсолютно одинаковые, приходим в гости к Скорпиусу или Джону, а они нас путают. Хотя, если вспомнить, как Тедди упал, то нас явно быстро опознали бы.       — Если ты хочешь, — неожиданно начал мальчик, однако замялся на мгновение, — Я могу превратиться в кого-то еще. Если тебе будет весело от этого…       Удивленно моргнув и осмыслив его предложение, я улыбнулась.       — Не надо, ты и сейчас не скучный, — наклонив голову, я еще раз оглядела мальчика перед собой.       — Кстати, раз ты можешь внешность менять, то и старше тоже выглядеть сможешь?       — Конечно, только сильно менять себя не стоит — с непривычки могу упасть.       — Как тогда?       — Ну, ты же легче и ниже меня, вот я и забыл, что шаг нужно тоже меньше делать.       — Хм, — прикусив губу и задумавшись, я по привычке потянула себя за прядь волос, лохматя прическу, и тут же вскинула голову, — А если ты волосы отрастишь, как у меня, например?       Розовая макушка мальчика стала стремительно темнеть, а коротко подстриженные волосы — удлиняться. Я наблюдала за этим с распахнутым ртом. Вроде бы уже видела подобное совсем недавно, но тогда Тедди изменился слишком быстро, сейчас же можно было заметить малейшие перемены во внешности. Когда длинные темные кудри рассыпались по его спине и плечам, я осторожно провела по волосам, после по своим, сравнивая и отмечая, что даже на ощупь они почти идентичны.       — Знаешь, — задумчиво протянула я, уже представляя, что можно сделать с помощью его дара, — Ты просто обязан присоединиться к нашей компании! Мы всегда весело проводим время, когда встречаемся, а с тобой будет еще веселее!       Мое лицо озарила задорная улыбка, и мысли, что Тедди будет следить за нами по просьбе папы, вмиг исчезли из головы. Определенно, с моим новым другом мы не заскучаем. Осталось только остальным его представить, и сдается мне, Джон будет очень рад такому пополнению.       — Дети! — мамин голос донесся с подножия лестницы и мы вскочили, — Идите пить чай, пирог остывает!       — Бежим! — и мы вылетели из комнаты как были — я с растрепанными волосами, и Тедди с точно такими же.       2006 год       Дом Скорпиуса казался мне слишком большим, неживым и «вычурным» — последнее слово особнно любила использовать моя мама. Я не совсем понимала его значение, но, скорее всего, оно тоже относилось к понятию «слишком».       А вот сам Скорпиус, в отличии от его отца и деда, мне нравился. Было в этом тихом мальчике что-то интересное, заставляющее снова и снова соглашаться на посещение его, во всем «слишком», дома. И даже принимать небольшие, но красивые подарки.       Так он подарил мне милый браслет со змейкой, неловко опуская глаза и показывая собственное запястье, на котором было точно такое же украшение. Он предложил, чтобы это стало символом нашей дружбы. Я согласилась, но перед тем, как надеть подарок, спросила, не навредит ли он мне как-то. Папа мог бы мной гордиться — даже в такой ситуации я не забыла про три правила, что он мне рассказывал: «Следи, узнавай, проверяй». Проверку браслет, конечно, пройдет уже дома, но он же мог мне навредить и за столь короткое время?       А впрочем, если такое и случится, то пригодится четвертое папино правило, которое он всегда повторял, пока мама не видит: «Мсти».       Но когда я прислушалась к себе, все было по-прежнему. Ничего опасного.       Поблагодарив за подарок, я схватила Скорпиуса за руку и потащила в сад, где сидели моя мама и его папа, чтобы спросить, можно ли нам пойти к небольшому пруду в дальней части сада. Сидеть на больших качелях, закрепленных на ветке огромного дерева, которое расло у самой воды, было волшебно. И волшебство это было не привычное, а какое-то простое.       Сидевший рядом со мной Скорпиус задумчиво смотрел на идущую рябью воду, а у меня на языке последние полчаса, проведенные здесь, крутился вопрос, который я боялась задать. Неловко теребила браслет, перебирала оборки своего платья, кусала губы, и все не решалась.       Совсем недавно мы с родителями гуляли по магловскому Лондону и зашли в магазин, где под потолком висело квадратное окно, за которым была совсем другая жизнь. И там была женщина, она плакала и просила кого-то не уходить. Я не знаю, что было в ее жизни до и что стало после — мама повела меня в отдел с игрушками, где предложила выбрать мягкого друга. Маленький пушистый львенок приглянулся мне и из магазина мы ушли с ним, про женщину я забыла, но вчера, почему-то, она приснилась мне. И сейчас, искоса поглядывая на Скорпиуса, я чувсиврвала себя неюутно. Вдруг он тоже когда-то уйдет? Я ведь так привыкла к его молчаливому присутствию и ненавязчивому вниманию.       — Скорпиус, — позвала его я.       — Да? — обернуся мальчик.       Он смотрел на меня так внимательно, что мне стало еще более неловко и я опустила голову, пытаясь спрятать лицо за волосами, забыв, что они заплетены.       — Элен? Все в порядке?       — Конечно, — я яростно закивала, невольно радуясь его беспокойству, — Я тут хотела спросить кое-что… Только ответь честно!       Немного ошарашенный моим напором Скорпиус кивнул и застыл в ожидании вопроса. Набрав в грудь побольше воздуха и на всякий случай зажмурившись, я выпалила:       — Ты же никогда никуда от меня не уйдешь? Мы всегда будем дружить?       Какое-то время было тихо, после качели дернулись и, чуть приоткрыв один глаз, я увидела, как Скорпиус слез. Неужели вопрос был слишком беспардонным, и он-таки уйдет?       — Элен, — меня неожиданно взяли за руку, от чего я распахнула глаза и удивленно посмотрела на серьезного друга, стоящего передо мной.       — Скорпиус.       — Элен, ты сейчас такую глупость сказала. Ну как я тебя брошу? Мы же друзья.       Мне стало стыдно. И правда, как я могла подумать, что друзья меня так просто оставят, ни с того ни с сего? Почему поддалась минутному порыву?       Стоит признать, что этот вопрос я задла себе далеко не в последний раз.       А Скорпиус все так же твердо смотрел на меня, чуть болезненно сжимая ладонь, что сомнения рассеялись вовсе — да, будет. Радостно вскрикнув, я слетела с качелей, обнимая его за шею и тихо всхлипывая.       Мы обнялись.       Вроде бы, ничего особенного. И все же, тот день я запомнила на всю жизнь. Ведь тогда я впервые получила клятву верности. Пускай и необычную, но все же она была настоящим обещанием преданности.       2008 год       Когда родители предложили провести это лето вдали от Англии, я не сразу поняла, что они имели ввиду. Раньше мы никогда не покидали страну. Может, это было связано с моим возрастом — все же с пятилетним ребенком путешествовать довольно опасно. Не сказать, правда, что с восьмилетним безопаснее, однако разница все-таки есть. Так что я сразу согласилась, а после хвасталась весь день Скорпиусу. И когда спустя две недели папа показал красивую золотую цепочку - портал, я разве что не завизжала от восторга.       Вещи давно были и собраны, и ранним утром мы переместились в Японию.       Самым странным для меня было изменившееся время. Когда мы вышли на террасу, чтобы воспользоваться портключом, солнце только взошло. В Японии же давно перевалило за полдень.       Мы остановились в небольшом домике с раздвижными дверями между комнатами, каким-то покрывалом прямо на полу и низенькими столиками. Было очень непривычно видеть подобное, однако меня завораживала окружающая атмосфера. Я изнывала от желания поскорее пойти смотреть город, однако пришлось задержаться, ведь мама настояла, чтобы мы оделись так, как принято у японских магов.       Гермиона Поттер и просто так была невероятно красивой волшебницей, но в синем кимоно с узорами небес она была прекрасна. Ей безумно шла роскошная синева, дорогой шелк, странная форма, широкие рукава и широкий пояс контрастного алого цвета. Как я узнала много позже, синий мама выбрала не просто так — это был цвет спокойствия, уверенности и доверия.       Тогда мы и правда были уверены и спокойны.       Папа не мог отвести от мамы глаз, впрочем, я тоже. Мы знали, что никого великолепнее мамы не было во всей вселенной, и никогда не стеснялись об этом говорить.       Я уже давно забыла, во что был одет папа, и какое кимоно выделили мне, но образ смеющейся мамы в небесно-синем одеянии останется в моей памяти навсегда.       Когда с переодеванием было покончено, мы, наконец, вышли на улицу, и я, подстегиваемая любопытством, бросилась вперед.       Мне было интересно все.       Меня привлекали низенькие домики с бумажными окнами и изогнутыми крышами, обступившие нас так тесно, что привыкшему к широким улицам Лондона человеку казалось, будто жилища японцев могут раздавить.       Меня привлекали деревья, что росли возле некоторых домов, которые мама назвала сакурами. Она посетовала, что сейчас не та пора года, когда сакуры цветут и усеивают лепестками дороги.       Меня привлекали люди, одетые то по-европейски, то, как мы, традиционно. Они оборачивались на нас, бросали восторженные взгляды на моих родитлелей (безумно красивую пару, как я уже не раз упоминала), и шли прочь, улыбаясь своим мыслям.       Словно бы весь город погрузился тогда в какой-то праздничный экстаз из обыденности. А может, просто мое детское воображение разыгралось. Деревянные домики закончились неожиданно, и мы вышли на все такую же узкую улицу, но теперь с обоих сторон нас теснили каменные строения, украшенные рекламой на чужом языке. Мне подумалось, что они закрывали целое небо серыми козырьками.       Где-то впереди был слышен шум дорог, мигали фонарики на дверях заведений, красиво освещая затемненные проулки, по которым неспешно шли редкие прохожие. Я старалась рассмотреть и запомнить как можно больше, чтобы потом рассказать друзьям, подбегала к некоторым вывескам и по воздуху обводила символы, пытаясь повторить все изгибы странных букв. Папа со смехом трепал мне волосы, подталкивал меня вперед, стоило мне застыть у какой-то витрины дольше, чем на несколько минут, и говорил, что дальше будет только лучше.       В правдивости его слов я убедилась буквально через несколько минут, когда мы вынырнули из переулка и оказались на оживленной улице, по которой уже могли ездить машины и где на тротуарах горели фонари. Здесь было много людей, спешивших куда-то или просто гулявших, отовсюду слышался японский, и у меня на мгновение даже заболела голова. Стараясь отвлечься, я огляделась и потеряла дар речи: от места, где мы оказались, над дорогой тянулись десятки, а то и сотни магазинов, украшенных еще ярче, чем те, что я видела раньше. А за ними вверх уходили такие же пестрые высокие дома. Запрокинув голову, я зачаровано разглядывала огромные здания, на которых висели движущиеся картины. Они освещали город сотнями разных красок.       Родители молча стояли сзади, тоже любуясь открывшимся видом, а после мама аккуратно повернула мне голову, указывая на невероятно высокое сооружение, на конце которого ярко горела красная точка.       — Пойдем туда, — предложила мама, отряхивая мое кимоно и поправляя растрепанные папой волосы, — Оттуда мы сможем разглядеть все.       Я отстраненно кивнула и схватилась за ее руку, стараясь не отстать и не потеряться в толпе. На шаг впереди нас шел папа. Он прокладывал путь и внимательно следил, чтобы нас не толкали. Я старалась не задерживаться возле витрин и восторженно крутила головой, заслышав из очередного магазина непривычную музыку.       К цели мы подошли на удивление быстро, и так же быстро отстояли очередь внутрь. Папа протянул на входе странные бумажки и мы вместе шагнули в коридор, подходя к металлическим дверям. Оказавшись в небольшой кабине и начав подниматься вверх, я с удивлением поняла, что это такой же лифт, как и в Министерстве Магии в Британии, где я бывала несколько раз с папой. Впрочем, об этом я забыла уже через секунду, стоило нам выйти на площадку и оказаться перед огромными окнами.       — Как тут красиво! — я не смогла удержать восхищенного писка, глядя на раскинувшийся внизу город. — И это построили магглы!       Мы стояли почти на самой верхушке огромной башни и наслаждались открывшимся невероятным зрелищем. Уже был вечер, и в большинстве зданий горели окна, улицы освещались яркими и цветными фонарями, а небо было темно-бордового оттенка. Где-то сзади сновали люди, о чем-то разговаривая на японском, но вокруг нас родители наложили чары, и никто нам не мешал любоваться городом.       — Магглы создали множество интересных вещей, — мама присела рядом со мной и, обняв, тоже посмотрела в окно, — Ты знала, что отсюда можно увидеть гору Фудзияма?       — Фу-зиама? — слово было незнакомым и звучало так непривычно, что произнести его было почти невозможно.       — Фудзияма, — мама усмехнулась, мягко проводя теплой рукой по моим волосам, — Это гора для японцев священна, там даже храм есть, представляешь?       — Храм? А мы там побываем?       — Если ты хочешь — конечно, — в разговор вступил папа, тепло улыбаясь и присаживаясь на корточки рядом, — Только в гору придется идти пешком.       Я нахмурилась. Куда-то идти пешком не хотелось совсем.       — А полететь?       — Нет, Селли. Это традиция — восходить на гору без помощи магии, и мы ее нарушать не будем.       — Тогда я не хочу, — помотав головой, я снова прилипла к стеклу, силясь разглядеть хоть что-нибудь внизу.       Родители безмолвно переглянулись и, вздохнув, снова встали сзади. Они создавали тень и позволяли мне лучше видеть город. В отражении я видела их спокойные улыбки, и неожиданно происходящее там, далеко внизу, показалось уже не таким интересным. Куда приятнее было наблюдать за неприкрытой нежностью, сквозящей в жестах и мимике семьи.       Прозвучавшее четвертью часа позже предложение спуститься и перекусить местной едой было воспринято на ура, ведь на башню мы поднялись уже давно и заметно проголодались.       Оказавшись на улицах города, который я так внимательно рассматривала последние часы, на мгновение я даже растерялась — сверху такое большое количество людей было не видно, так что толпы народа меня напугали. Я схватилась за папину руку, до дрожи боясь потеряться в этом полном людей месте.       Я слышала, как они говорили, и их язык настораживал и завораживал одновременно. Он был таким чужим, и в то же время мне казалось, что я слышу смутно знакомые слова, произнесенные слишком звонкими голосами.       Но все это терялось на фоне местных.       Они были другими. Пусть на улице было людно, но никто не толкался, не спешил. Идти в едином человеческом потоке оказалось так приятно, что я даже пожалела об остановке, когда мы затормозили перед какой-то закусочной, где папа заказал нам необычную лапшу. И уплетая ее рядом же, на скамейке, я прикрыла глаза, представляя, что еще увижу за эту неделю.       Мама что-то говорила, что мы должны посетить еще один город — название я забыла сразу же, как услышала — и только после вернемся домой. Но в Токио нас ждало по меньшей мере еще три дня, за которые я надеялась облазить весь город и побывать во всех самых красивых местах. Жаль, правда, что на ту гору подняться не получится. Все же, какой красивой она ни была, но тратить целый день на нудный подъем, а после и спуск? Уж лучше я еще раз поднимусь на ту башню!

***

      Но Япония запомнилась мне и кое-чем ещё. Наверное, это было первым звоночком о том, что жизнь моя будет далеко не радужной. Пусть звоночек и был едва слышным, будто бы призрачным.       В очередной раз мы гуляли по шумным улицам, и я стала уставать от бесконечной круговерти света, звуков и движения. Тогда мы и отклонились в более тихий район маленьких уютных домиков, узких проулков и яркой зелени.       Мы шли молча. Кажется, родители тоже устали, и не хотели лишнего шума. Только тихий цокот каблуков нарушал спокойствие этого места.       Как вдруг, где-то впереди раздалось едва слышное позвякивание.       Динь-донь, динь-донь…       Совсем тихо, будто бы и не здесь. Я прислушалась.       Динь-донь, динь-донь, — бренькнула даль ещё раз.       Сомнений почти не было: кто-то шел нам на встречу, звеня крохотными колокольчиками.       Папа остановился, тоже это услышав, и четким движением схватил палочку в кармане. Мама сделала тоже самое, отодвигая меня себе за спину. Только я удивлённо моргала, совершенно не понимая происходящего.       И тут, словно бы чувствуя наше напряжение, колокольчики ускорились.       Длонь-длонь-длонь-длонь! — мне казалось, что они смеются над нами, как могла бы кошка смеяться над мышкой. Только одно заставляло меня стоять на месте, а не удирать, громко крича от ужаса: я знала, что мои родители — не мышки.       — Не бойся меня, Злой Оммёдзи! — раздался хрипящий, словно бы каркающий голос.       Мы замерли. Из невесть откуда взявшегося тумана выступила крохотная старушка.       Она была очень, очень маленькой — едва ли папе по пояс. Рукава ее алого кимоно волочились по земле, вздымая еле заметные пылинки. Маленькая голова ее слегка подрагивала, то поднимаясь вверх, то опускаясь вниз, будто бы старушка на ходу засыпала.       Но это убеждение тут же рассыпалось, стоило увидеть ее ясный взгляд под густыми белыми бровями. Глаза тоже были странными, чуднЫми: один, шоколадный, смотрел на мир тепло и заботливо, напоминая о летнем солнце; другой, электрически-голубой, был холоден, как январский снег.       Изрытое морщинами лицо больше напоминало старое дерево, до того трудно было увидеть в нем людские черты. Лишь вглядевшись, я смогла разобрать, где же там рот с тонкими белесыми губами неправильной формы.       Ещё раз звякнули колокольчики, и я опустила глаза на них. Они висели у старушки на поясе, делая свой особый «длонь» при каждом шаге. То ли медные, то ли серебряные, они, увитые узорами, были очень красивыми, так и цепляли взгляд. Старушка остановилась на расстоянии шагов десяти от них и, покачав головой, сказала:       — Да не обижу я тебя, Злой Оммёдзи. И Грустную Оммёдзи, и Сильную Оммёдзи — тоже.       — Кто вы?! Отвечайте! — приказал папа.       Старушка только рассмеялась. Ее не испугал ледяной голос хозяина Британских островов: она лишь улыбнулась. Папу перекосило от ярости, он просто не привык, чтобы хоть кто-то относиля к нему с таким пренебрежением!       Дома это было бы дикостью. Но здесь, на другом конце земли, все было иначе. И — скажу не ради хвастовства, но для сохранения исторической достоверности — я поняла это первой. Незаметно вывернувшись из-за родительских спин, я решительно шагнула вперед и громко сказала:       — Здравствуйте!       И замолчала. Что говорить дальше, я не знала.       — Селена! — шикнула мама, — Что я тебе говорила про незнакомцев!       — Не злись, Могучая Оммёдзи, — голос старушки был тих, но в тот миг, как мне казалось, он мог бы заглушить крики сотен тысяч.       Во всем огромном Токио не было никого кроме этой странной незнакомки и ее пронизывающего до мурашек голоса с хриплыми смешками.       — Маленькая Оммёдзи далеко пойдет, — сказала старушка, глядя маме в глаза, — А вот ты, Могучая Оммёдзи, без вины виноватая…       — Что ты несешь?! — зарычал папа.       — Груб ты, Злой Оммёдзи! И грубость твоя тебе дорого стоить будет.       Отец выхватил палочку.       — Ри…       Но незнакомка взмахнула рукой, и папа застыл недвижимой статуей.       Мама была быстрее. Одним движениемм она ввскинула руку, сверкнула цветная молния, врезаалас в старушку. Та аж отшатнулась.       Вновь взмах, и мама тоже остановилась. По исказившемуся лицу я поняла, что и ее настигло неведомо заклятье.       Я стояла, не смея пошевелиться. А что я могла? Мне было восемь, и я только начинала познавать свои силы. Я была слаба, напугана и глупа.       — Подойди, Маленькая Оммёдзи, — приказала ведьма.       Вся моя рациональная часить кричала, что так делать нельзя, что меня убьют, а если не убьют, так похитят, но тело, это глупое, дурацкое тело, послушно шагнуло вперед.       Я видела, как округлились папины глаза, как покатилась по маминой щеке слеза, но ничего не могла сделать. Мое идиотское тело упорно шагало вперед.       — Возьми, маленькаая Оммёдзи, — с неожиданно мягкой улыбкой старушка протянула мне несколько десятков тонких палочек, — Выбирай ту, что на тебя смотрит.       Я медлила. От незнакомки пахнуло чем-то сладким, но тяжёлым, меня замутило. Силясь незаметно вдохнуть хоть немного чистого воздуха, я принялась глупо открывать-закрывать рот, будто рыба, вытащенная из воды.       — Ну же, — поторопила меня ведьма.       Дрожащей рукой я выцепила одну из палочек, не глядя, не думая — лишь бы быстрее отделаться.       — Дай сюда, — старушка выхватила из моих рук палочку, жадным взглядом посмотрела на крохотную красную циферку.       Вдруг глаза незнакомки широко распахнулись, на лице появилась безумная улыбка, похожая на оскал. Старуха обнажила кривые желтоватые зубы и мерно закачалась из стороны в сторону, бормоча себе под нос:       — Ооо… Да… Хорошо… Очень… Непросто… Красиво… Мрак… Ть… Ж…       К концу стало невозможно разобрать ни слова, ведьма качалась туда-сюда в безумном экстазе, белки ее глаз налились красным, изо рта закапала слюна…       Я отшатнулась в омерзении, прижалась к маме, не желая больше смотреть, мне хотелось только оказаться дома…       И вдруг все закончилось.             Прекратилось невнятное мычание старухи, исчез тошнотворный запах и будто бы само пространство вокруг нас стало чище, правильнее.       Я осмелилась оторваться от мамы, чуть повернуть голову на страшную незнакомку.       — Сэкидзан Мэдзин зол на тебя, Могучая Оммёдзи, — сказала старуха, не глядя боле на меня, — Три раза ты преступила его волю, преступишь в четвертый — свою душу потеряешь, и мужнюю заберешь, — ведьма резко повернулась к отцу, — Берегись заалевшей сакуры, — прошептала она, а в следующий миг хлопнула в ладоши и растаяла прямо в воздухе.       Мама рядом со мной начала оседать прямо на землю, и только чудом папа подхватил ее за локоть. Чары спали. Мы были живы.       — Возвращаемся, — прошептал папа. Через мгновение он переместил нас в наш домик.       — Герми, милая, уложишь Селену? У тебя же есть зелье сна без сновидений?       Мама отрешённо кивнула.       Папа уже почти отошёл от удивления и был очень зол. К нему, Темному Лорду, никто не смел так относиться!       Я уже представляла, как он заявиться к императору и выскажет все, что думает, но нет. Папа сказал то, чего я ожидала меньше всего:       — Завтра утром возвращаемся в Британию. В эту страну больше ни ногой.       Когда мама меня укладывала, мне не спалось. Я все переживала о предсказаниях старухи, и мама, видя мой страх, решила меня поддержать. Она села на край постели, нежно погладила по одеялу.       — Тебе страшно? — тихо спросила она.       Я кивнула.       — Не бойся, — мама улыбнулась, — Никогда не стоит бояться гаданий. Понимаешь ли, это все — просто глупости. Все предсказания такие общие, что подойдут в любой ситуации. Особенно негативные. В жизни любого из нас бывают трудности, причем у большинства очень и очень похожие. Любой из нас бывает грустным, злым, уставшим, одиноким, вот гадалки этим и пользуются!       — Значит, гадания — ложь?       — До тех самых пор, пока ты в него не веришь, — кивнула мама.       — А потом?       — А потом люди сами сделают все, чтобы пророчество сбылось. Вспомни, что папа тебе рассказывал про Волдеморта.       Я понимающе закивала. Про историю с пророчеством мне рассказывал и папа, и дядя Рон, и дядя Невилл, и тетя Полумна… Словом, все, кто тогда побывал в отделе тайн. Кроме Джинни Уизли. Но она пропала ещё до моего рождения, так что рассказать ничего не могла.       — Значит, ни в какие пророчества верить не нужно?       — Нет. Все, что они тебе дадут полезного, ты и сама сможешь понять, а остальное только зря додумаешь. Так что не беспокойся.       — Обещаешь не забирать папину душу? — я уже почти была спокойна, и лишь для большей уверенности протянула маме мизинец.       — Обещаю, — улыбнулась она.       Мы переплели пальцы, закрепляя клятву, и вскоре я уже сладко спала, забыв и предсказаниях, и о тревогах.       2010 год       — Если так посмотреть, у нас половина магической Британии в родственниках ходит, — обреченно застонав, я отложила семейное древо в сторону.       Папа, как и вся аристократия того времеи, решил дать мне самое классическое воспитание из всех, что было возможно. И разумеется, оно включало заучивание семейных древес наизусть.       — Ну почему же половина — чуть больше, — папа ехидно улыбнулся, поднимая книгу и вручая мне ее обратно, — Никак в толк взять не могу, почему ты взахлеб читаешь дневники предков, но не можешь запомнить родственников на три поколения назад.       — Ну пап! Да кто ж их вообще учит?!       — Скорпиус, например. Не думал, что когда-то приведу в пример Малфоя, но все же стоит отдать Драко должное — его сын прекрасно разбирается во всех хитросплетениях своего древа. И даже твоего, к слову!       Я просто прикрыла рукой глаза, отказываясь спорить. Нет, понять озабоченность родителей моим обучением было можно, в конце концов, они не последние люди в нашем мире, даже можно сказать, что первые, и с меня, как с их ребенка, больший спрос, чем с моих друзей. Однако мне все еще не удалось разобраться, какой смысл в заучивании сотен имен давно умерших людей. И ладно бы, уйди они из жизни недавно, ну, лет двадцать назад, ну пятьдесят, да даже сто — маги живут долго, и кто-то мог быть с ними знаком. Но пять столетий?!       — Просто объясни мне, зачем мне учить древо Блэков? — решила предпринять я последнюю на сегодня попытку откосить от учебы, — У Поттеров оно и так не слишком уж маленькое, но Блэки! Да там в позапрошлом поколении столько людей было, что свиток пергамента перевести можно, пока хотя бы имя каждого запишешь!       Мне какое-то время не отвечали, просто задумчиво глядя куда-то в стену. Наконец папа вздохнул и, отложив книгу, сел рядом со мной.       — Тебе настолько не интересно, что происходило с магами древности?       — Папа! Вот не надо мне говорить, что самому интересно изучать, кто сколько маглов проклял или запытал!       — И почему ты не видишь хороших поступков? — вопрос был явно риторическим, но я любезно ответила:       — Наверно потому, что это Блэки? У них такое было в порядке вещей.       — Но не у всех же, — покачал головой папа       — Вот у кого нет? Да даже в прошлом поколении были психи — та же Беллатрикс Блэк, — я осеклась, не договорив до конца.       Не стоило так резко касаться этой темы. Папа всегда предвзято относилсяк старым Пожирателям смерти, но имя давно мертвой Беллатрикс было для него, словно красная тряпка для быка. Жалобно хрустнула быльца дивана, на которой судорожно сжались папины пальцы, и я тотчас смекнула, что следовало бы поаккуратнее касаться темы столь неоднозначных персонажей. Спустя долгие мгновения гробовой тишины, папа, наконец, отмер.       — А про ее сестер ты читала? Нарциссу или Андромеду.       Отведя взгляд в сторону, я промолчала. Конечно, я читала про них, но внимания почти не обратила. В конце концов, мне было интересно узнать про третью магическую войну, завершившуюся буквально за несколько месяцев до моего рождения и в которой принимал непосредственное участие папа, а не про волшебниц-домохозяек.       Естественно, что для начала я изучала, кто еще участвовал и на какой стороне. Про миссис Малфой, бабушку Скорпиуса, информации было не много, а про тетю Меду и подавно. Зато деяниям Беллатрикс посвящался не один разворот, каждый из которых я прочитала с невероятным интересом и ужасом.       — Что и следовало доказать, — папа устало потер переносицу, — Ты даже не обратила внимание на их вклад в столь интересную тебе войну.       Вздрогнув, я недоверчиво посмотрела на него — никому и никогда я не говорила о своей заинтересованности. Даже Тедди и Скорпиусу.       — Селли, это очевидно, — правильно понял мое замешательство папа, — Каждый раз, когда я что-то спрашиваю про кого-то из наших родственников, ты отмалчиваешься, но стоит мне задать вопрос про участников войны, ты тут же отвечаешь.       — Но ведь они тоже наши родственники, — попыталась было запротестовать я.       — Только их биографию ты и помнишь. Не кажется ли тебе это странным?       Молча пожав плечами, я отвернулась к стене. Не знаю, почему мне казался постыдным интерес о прошедшей войне, однако так просто признаться я не могла. Может, все дело было как раз в том, что мои родители, их друзья и знакомые так или иначе прошли ее? Мне не хотелось бы тревожить их память, выспрашивая о творившемся тогда ужасе, но и просто сидеть в неведение я тоже не могла. Мне было жутко интересно.       — Меня огорчает не сам факт твоего интереса к этой теме. — неожиданно добавил отец, — Мне не нравится, что ты забываешь о многих значимых людях, без кого бы не было всего, что ты можешь наблюдать сейчас.       На это я не нашла, что ответить.       2011 год       Сейчас, фактически заканчивая рассказ о моей жизни до Хогвартса, я понимаю, что забыла кое-что крайне важное. Фактически, я не поведала о своей второй семье. Когда-то эти люди оказали мне неоценимую услугу: они спасли мне жизнь.       Но летом 2011 года до этого было ещё очень и очень далеко. В июне мне исполнилось одиннадцать лет, и я получила свое долгожданное письмо из Хогвартса. А всего через несколько дней мы с родителями отправились в графство Суррей.       Как мне рассказал папа, его воспитали магглы: сестра бабушки Лили и ее муж. Ещё у них был сын, которого звали Дадли. Как раз к нему и лежал наш путь, потому что сыну Дадли тоже пришло письмо из Хогвартса.       В гостиной дома номер шесть по Тисовой улице собрался высокий совет: Петунья и Вернон Дурсли — папины дядя и тетя; их сын Дадли с женой Кэрол; мои родители, как специалисты по магии; я, как ребенок-волшебник, и Дэвид Дурсль, как виновник торжества.       Когда мы только вошли в комнату (а перемещались мы через камин), дедушка Вернон выглядел до крайности раздосадованным. Бабушку Петунью потряхивало от нетерпения, а дядя Дадли то и дело озирался, проверяя, тщательно ли зашторены окна.       — Добрый день, — поздоровался папа.       Первым ему пожал руку Дадли, потом и Вернон.       — Позвольте представить: моя жена Гермиона, моя дочь Селена, — отец улыбался вымученно, из вежливости. Я знала эту его улыбку,       — Герми, Селли, это моя тетя — Петунья, мой дядя — Вернон, мой кузен — Дадли… Представишь нам остальных?       — А? — вскинул голову дядя, — Конечно. Моя жена Кэрол и сын Дэвид.       — Очень приятно, — улыбнулась миловидная блондинка, моя тетя.       Из всех нас, казалось, она единственная не чувствовала себя неуютно.       — Предлагаю обсудить… Ситуацию за чашкой чая, — сказала бабушка.       Даже в доме сына она была хозяйкой. Именно Петунья командовала невесткой, объясняя, кому и как ставить чашки.       Когда все наконец расселись, дедушка Вернон призывно взглянул на сына, и дядя, прокашлявшись, заговорил, обращаясь к моим родителям:       — В общем-то, основное я тебе сказал по телефону… Дэйв получил письмо, и судя по всему он такой же, как ты. Я не знаю, что с этим делать.       — Тебе не нравится, что твой сын — волшебник?       Дадли только отмахнулся.       — Какая уже разница. Как вышло, так вышло, ничего не поделаешь.       — Мы просто беспокоимся, — вмешалась Кэрол, — Я никогда не сталкивалась с магией, и не знаю, чем это может быть опасно.       — Ничем, — улыбнулась мама, — Ничем, если на ребенка не давить и не ограничивать в использовании сил.       — А шанса… Избежать этой вашей школы нет? — поморщился дедушка, — Не хочу, чтобы он вышел колдуном, но неучем по обычным, человеческим предметам. Туни говорит, что в этом вашем… Хогвартсе не обучают ни физике, ни химии…       — Так было раньше, — перебил папа.       — Верно, — мама согласно закивала, — Мы провели реформу несколько лет назад, и теперь в программу Хогвартса введены курсы физики, химии и родного языка.       — А ещё дополнительная программа по продвинутой математике.       — Минуточку, — Кэрол подняла руку, и все замолчали, — В смысле «мы провели реформу»? Разве этим не правительство занимается?       — Пустяки, — я не могла не заметить, как на папином лице появилась мстительная ухмылка, — В магической Британии мы с Гермионой и есть правительство.       Под удивлённые голоса магглов я окончательно заскучала и тихонечко переползла к Дэвиду. Ему тоже было не особо интересно, и я надеялась сойтись с ним на этом поприще.       — Привет, — негромко сказала я.       — Привет, — улыбнулся он, — Дэвид Дадли Дурсль.       — Селена Гермиона Поттер, — в тон ему ответила я и мы захихикали.       — Ты тоже поедешь в эту школу, да?       — Ага.       — А правда, что там настоящие колдуны? — глаза мальчика загорелись искренним любопытством, — А заклинания любые бывают? А кем можно стать после этой школы? А где купить волшебную палочку и все остальное? А это дорого? А у тебя есть своя палочка?       — Палочки у меня нет, — я решила ответить на тот вопрос, который услышала последним, — Но я и без нее кое-что могу, — ну и прихвастнуть, куда же без этого.       — Покажи! — потребовал Дэвид.       Я вытянула руку вперёд и сосредоточила всё свое внимание на пирожном со сливочным кремом, который обожала в детстве.                   Медленно, будто бы неохотно оно поднялось вверх, и под восторженным взглядом кузена осело на мою ладонь.       — Ух ты! — воскликнул мальчик, привлекая всеобщее внимание.       Кэрол смотрела на меня, открыв рот. Из всех родственников магия так изумляла только ее.       Дедушка раздражённо хмыкнул, дядя остался равнодушен, а вот бабушка, смерив меня странным взглядом, спросила у папы:       — А разве можно колдовать вне школы? Тебя, помнится, за это чуть ли не судили.       — Судили, — поправил папа, — Да, пользоваться магией в домах магглов нельзя… Прости, дядя Вернон, в домах обычных людей. Но во-первых министерство отслеживает колдовство только палочкой и только после того, как ребенок поступит в школу. Мы немного исправили меры надзора, чтобы не было таких ситуаций, как перед моим вторым курсом…       — Когда ты скинул торт на нашу гостью?       — Я не скидывал торт, — папа заметно покраснел, — Говорю же, это был домовой эльф…       Дадли громко рассмеялся, и этот смех подействовал на всех как-то живительно. Очевидно, что у папы отношения с семьёй складывались не очень, но теперь, когда все они выросли, настало время мириться.       И я, почти мгновенно сдружившаяся с Дэвидом Дурслем, была готова сделать ради этого применения все, что угодно.       Мы все ещё долго сидели в гостиной, папа с дядей вспоминали какие-то истории, смеялись, даже бабушка с дедушкой в какой-то момент начали улыбаться. Я наелась пирожных, наболталась с Дэйвом и наколдовалась вволю: мои способности восхищали даже маму с папой, что уж говорить о маггловской части нашей семьи!       Но кто же мог знать, что всего через полгода моя счастливая детская жизнь навсегда оборвется.